Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
– Нормально идет, – сказал Борька, и я подумал, что и вправду все идет нормально…
Как только мы въехали в Гатчину, Борька стал вертеть головой, высматривая, прищурившись, что-то нужное, за чем, казалось, он и ехал сюда.
– К магазину нужно направо, – сказал я. – Давай, Малина, пошустрей, а то тут, наверное, закрывают раньше.
– Где же тот поворот? – спросил Борька у Малины, тронув его за плечо.
– Не помню, Боря, – ответил он и стал тоже вытягивать шею, заглядывая в переулки, расходившиеся от улицы, по которой мы ехали. – Не помню. Уже четыре года прошло. Слушай, а может не надо, а? И поздно уже, девятый час.
– Что ты! Знаешь, как она обрадуется! – Борька засмеялся отчетливо и стал расчесывать пятерней свои волосы, убирая их со лба, отчего лицо его стало светлым и мечтательным. Я молчал, полуобернувшись назад, и не узнавал Борьку.
– Кто обрадуется? – спросил я.
– Зоя, – сказал Борька. – Дай-ка сигаретку.
Я машинально протянул ему пачку, потом отвернулся и стал смотреть на свои ботинки, повторяя про себя: «Так… Понятно… Вон, значит, как… Ну-ну…» – и все внутри у меня свело, как от сильной оскомины, даже захотелось сплюнуть.
Да как же я мог забыть, что в Гатчине живет Зоя?
Мог, конечно. Ни разу я не ездил к ней в Гатчину, ни разу за шесть лет.
Когда мы вместе учились в техникуме и она жила в Ленинграде у тетки, мы частенько собирались в ее комнатке вчетвером. Все в группе знали, что у Борьки с Зоей любовь, быстро привыкли к этому и не дразнились, когда он звал ее Зайкой, а она его – Букой. Тем более, что в этом они скорее дурачились назло всем и самим себе: вот хотим так называться – и будем, и будем сидеть рядом на каждой лекции, что бы там ни думали все вы и эта дура Нина Егоровна, наша классная дама. Классная дама действительно думала. Когда мы были на втором курсе, она попыталась подключить к своей борьбе за нравственность весь педагогический коллектив и комсомольскую организацию, но Борька тогда уже обладал молниеносно испепеляющим взглядом, и вскоре их оставили в покое, согласившись молчаливо, что уж на четвертом-то курсе не избежать комсомольской свадьбы.
Но свадьбы не было. Борька не любил Зою. Знал об этом только я.
Мы с Зоей тайком от Борьки ходили в театр почти каждую неделю, и она мне рассказывала, как любит его и как он ее не любит, хотя и думает, что любит. Если бы она не рассказывала, я догадался бы понемногу сам: уж слишком откровенно он говорил о ней нам с Малиной, жалуясь на ее самолюбивый характер.
Она рассказывала мне все, не стесняясь и не боясь, что я передам кому-то или пойму неправильно. И когда она стала женщиной и поняла окончательно, что с Борькой ей не быть, то и об этом я узнал сначала от нее, а потом уж от него.
Мы пошли тогда на «Сирано де Бержерака», и то, что происходило на сцене, сплеталось мучительно и чудесно с ее шепотом и моим страхом. Я понимал, что люблю ее, но сказать этого не могу и не скажу никогда, и Сирано умирал на сцене, а я в партере, но Зоя, вытирая слезы о мое плечо, не заметила ни Сирано, ни меня. Потому что главное в ней принадлежало Борьке. И нежность, которую не мог принять Борька, переполняла ее, и она отламывала коричневые кубики от купленной мной в антракте большой плитки шоколада и клала их мне в рот не глядя, а я целовал ее пальцы незаметно и сжимал зубы.
Потом мы с Борькой ушли в армию, и уже на второй месяц службы он стал жаловаться мне, что не сумел оценить Зою, но вот скоро пройдут эти два года, и он сразу на ней женится. Она не отвечала на его письма, и он нервничал, и когда я, отличник боевой и политической подготовки, получил на второй год службы десятидневный отпуск, он разработал тезисы, по которым я должен был произнести перед Зоей речь в его оправдание.
Произносить речь мне не пришлось, но, вернувшись, я не сказал ему, что она вышла замуж и уехала к мужу в Тбилиси. Родители Зои жили в Острове, и я догадывался, что если она и вернется, то не в Ленинград. И он продолжал писать письма, а я кивал ему и поддакивал по вечерам в курилке.
Когда мы вернулись и он узнал все, я в первые дни старался быть с ним всюду вместе. Но через неделю ему все-таки удалось улизнуть. Всплыл он через месяц, худой и небритый, но очень спокойный, и объявил, что скоро женится. А когда я вспомнил о Зое, он ответил, что рассказал той девушке, Наде, все, и теперь ни о чем не жалеет. Тогда я ударил его. Он упал на диван и долго держался за скулу. Потом пожал мне руку и ушел.
Через два года, летом, Зоя вернулась, устроилась на завод, поселилась в общежитии в Гатчине и поступила в институт. Она позвонила Борьке, Борька позвонил мне, но я ехать отказался, и он был у нее с Малиной.
И вот мы качаемся на ухабах по какому-то неуютному переулку. Дома здесь стоят вразброс, кирпичные и бревенчатые, черные, со старинными Т-образными телеантеннами, а Борька улыбается возбужденно и командует:
– Теперь – налево. Спокойно, не дрейфь, Малина, прорвемся. Стоп! Здесь, кажется, должен быть мост через канаву.
И точно, мы проехали мост.
– Ты хоть дом-то помнишь?
– Не-а! – Борька засмеялся, довольный тем, что вот он какой авантюрист – берется найти человека, не зная адреса.
– А ты-то, Оса, чего скис?
– Гад ты, Боря, – сказал я. – Собирались выпить по-человечески, а ты все испортить хочешь. Малина, останови, я выйду.
– Ладно тебе, Колька, – сказал Малина. – Вместе так, значит, вместе. Кончай.
– Ты, может, и вместе, а я-то при чем? Ты пойми, я в этом доме ни разу не был. И вообще поздно, а это – общежитие.
– Иди ты, Оса, – отмахнулся Борька. – Ты просто злишься. Малина, давай направо. Вон те три дома.
Возле домов, длинных, пятиэтажных, стояли гаражи. Малина развернулся и поставил машину с краю, рядом с новенькой, стройной «Явой». Мы вышли. Дома были одинаковые, возле каждого – длинный газон с зелеными уже кустами. На детской площадке, за высоким некрашеным столом, мужики режутся в домино. Ребятишки гоняют на велосипедах. Тепло и тихо. Солнце совсем уже низко, и стены силикатного кирпича розовеют нежно, а в каждом почти окне отражается закатное небо. Сколько их, этих окон? Двести? Четыреста?
– Ну, пошли! – Борька улыбался все так же по-пиратски. – Малина, ты бутылки не забыл?
– Я останусь, – сказал я. – Тебе надо – ты иди. А втроем по лестницам бегать смысла нет.
– Как хочешь, – сказал Борька. – Малина, пошли.
– Я тоже останусь, – сказал Малина. – Покурю тут с Колей. И вообще, мне нужно мотор посмотреть.
– Друзья называются! – Борька махнул рукой и побежал к дому, крайнему справа, который ближе.
Малина сразу открыл багажник – то есть, конечно, мотор, который у «Запорожца» сзади, – а я закурил. Заглянув сбоку, я заметил, что Малина ничего не крутит, а просто стоит, опершись обеими руками о край кузова, и думает. И мне стало жаль его. Я знал, о чем он думает. А Борька не знал, почему Малине понадобилось срочно смотреть мотор.
Тогда, четыре года назад, Малина привез Борьку из Гатчины и сдал Надюхе только на следующий день, совершенно пьяного. Малина по всегдашней своей правдивости не смог не сказать Борькиной жене, где они были. Он, быть может, и не сказал главного, но она, зная давно о Зое, догадалась сама. И когда Борька в первый раз ушел из дому, а я поехал к ней улаживать это дело, она высказала мне все спокойно и как будто даже злорадно.
– Так чего же ты хочешь? – спросил я.
– Наставить ему рога. – И она посмотрела на меня так, что я поежился.
– Око за око? Оба калеками станете, – я пожал плечами.
– То-то и оно, что я не могу. Он может, а я не могу, понимаешь?
Она любит его. А он уходит, живет у меня, возвращается, успокоившись, и она его прощает.
И потому Малина смотрит сейчас в мотор, хотя и понимает, что если он и виноват, то только самую малость. Потому что Борька все равно говорит Надюхе все, иначе он не умеет.
– Ну что, Малина? Ты сам-то хоть доволен? – Я трогаю с умным видом какой-то провод в моторе.
– Да черт его знает, Коля. Я и сам не пойму. Понимаешь, я слишком долго мечтал. Вот если бы по лотерее…
– Это ты брось, – говорю я. – Если бы по лотерее, то и цена бы ему была тридцать копеек. А так ты его заработал, а это ведь кое-что…
– Конечно, – кивает Малина, – кое-что, – и смотрит с тоской на отражающие закат окна. В каждом доме пять лестниц, на лестнице пять этажей, на этаже четыре квартиры.
Но вдруг парадная распахивается, и появляется Борька под руку со стройной девушкой в домашнем халате. Он объясняет ей что-то, показывает на нас, и Зоя машет издали рукой и кричит: «Привет, ребята!» – и они вдвоем бегут к нам, держась за руки.
Она подает нам руку, Малине и мне. Она ничуть не изменилась, разве что похорошела. Лицо ее стало взрослей и спокойней, и она так красива, что я отвожу глаза. Но она смеется и трясет мою руку, заглядывает мне в лицо, говорит, что страшно рада, что мы – молодцы, что это очень здорово, и мне кажется на минуту, что радость ее адресована не только Борьке, но и мне, и даже Малине, который тоже прячет глаза.
Мы поднимаемся по лестнице, и Борька рассказывает, как здорово все получилось: поднимается он на второй этаж, звонит в первую попавшуюся дверь, а дверь открывает Зайка! Он толкает меня в плечо, требуя, чтобы я восхищался его удачливостью, и не замечает, что Зоя опустила голову, услышав про «первую попавшуюся». Да, видно, и в тот раз, четыре года назад, не стоило ему приезжать сюда, а тем более оставаться. И тогда, может быть, не жила бы сейчас Зоя в этом общежитии, а он бы не жил у меня…
Дверь была не заперта, и мы сразу столпились в узком коридоре, потому что проход в комнату закрывала собой Зоина подруга, очень широкая, с толстенными косами, лежащими на груди, с алой шелковой лентой надо лбом. Она улыбалась, и зубы у нее были сахарные, как у той счастливой молодой хозяйки на обложке книги «Домоводство». Она пожимала нам руки, сильно встряхивая кистью, и грудь ее подпрыгивала.
– Тоня. Очень приятно. Очень приятно. Тоня. Очень рада.
Она и вправду была рада, и мы тоже обрадовались и стояли, счастливые, в узком коридоре, с бутылками в руках, поглядывая рассеянно в переполненное нашим счастьем зеркало и на стены, украшенные обложками журнала «Экран» и других журналов, заморских вероятно, поскольку красотки на этих обложках отличались одеждой, более легкой или вовсе даже отсутствующей. Тоня тоже посмотрела на голых своих красавиц и засмеялась, покраснев, потом прикусила алую полную губу я, опустив двумя веерами неправдоподобные ресницы, провела нас в комнату, где на придвинутом к дивану столе уже стояли тарелки.
– Весна-то какая нынче теплая! – восхищалась Тоня, ловко раскладывая вилки.
– Да, на редкость, – подтвердил Малина. – Год активного солнца. У всех неприятности. – Он улыбнулся улыбкой счастливого человека.
Тоня взяла буханку черного хлеба и, прижав ее к груди, стала отрезать и класть в хлебницу толстые, аппетитные ломти, а я постоял, улыбаясь, закурил и вышел на балкон.
Под балконом был огород, там работали пожилые, степенные супруги, причем жена была в купальнике. Они посмотрели на меня немного, поговорили между собой, снова посмотрели и, посмеявшись чему-то, снова принялись за работу.
С балкона я слышал, как на кухне смеются Борька и Зоя. В доме напротив уже зажигались окна, и было видно, что там тоже общежитие, тоже квартирного типа, но не женское, а семейное. Женщины в окнах тоже в купальниках или в белых лифчиках и темных трусах, и некуда было девать взгляд. Я посмотрел на часы. Девять. Интересно, когда Малина обещал жене вернуться?
На балкон вышел Борька. Он взял у меня сигарету, но не прикурил, а долго разминал ее без нужды. Табак сыпался, а он качал головой, усмехался и говорил:
– Это надо же так, Оса? Никогда бы не подумал, что сразу найду. Вот здорово, а?
– Радуйся теперь, – сказал я. – Ты добился своего.
– Да, я рад, – сказал он, поднимая на меня блеснувшие глаза. – Я рад. А ты – нет. Такой уж ты человек, Оса, тут ничего не поделаешь. Жалко мне тебя. Знаешь, почему ты не рад? Потому что получилось так, как хотел я. А ты хотел по-другому. Вот и все. Ты эгоист, Оса. Дай-ка прикурить.
Я дал ему прикурить. Он положил руки на перила балкона и стал снова усмехаться и покачивать головой. Значит, он не понял, почему я дал ему в морду, когда он сказал, что его будущая жена уже знает все о Зое. Ладно, тем лучше.
Как всегда, я не мог до конца разозлиться на Борьку. Потому что, кроме того нелепого взаимного недовольства, которое разъединяло нас, было еще главное. Нет, не Зоя, наша совместная солдатская служба.
В те дни мы уже собирались демобилизоваться. Отполированные бляхи и мундиры со сногсшибательными подворотничками чутко дремали в домашних чемоданах, в недрах каптерки.
Я серьезно опасался за Борьку, как бы он чего-либо не учудил под занавес. У меня для этого были причины.
Все два долгих солдатских года Борька служил спустя рукава, за что имел множество замечаний по пустякам: за неопрятность в ношении формы, за небрежно заправленную койку, за неухоженную обувь. В конце концов по этим мелочам я взял над Борькой добровольную опеку, напоминал: «Застегни ворот, водвори бляху на место, заправь портянки». А Борька, воспользовавшись случаем, как-то совсем незаметно превратил меня в своего личного денщика. И не просил, а требовал без зазрения совести: «Подшей-ка заодно и мне подворотничок!» Я не возражал и «заодно» отпаривал Борькину выходную форму, пришивал его вечно летящие пуговицы и драил осидолой бляху ремня и те же пуговицы. Впрочем, это все ерунда: чего не сделаешь для земляка да еще и одноклассника.
Борьке очень мешал его длинный язык: он не мог молчать не только в казарме, но и в строю. Борька разыгрывал этакого эрудита – задавал молодым сержантам дурацкие вопросы на потеху товарищам и даже вступал с младшим начальством в пререкания. А это уже попахивало не замечаниями.
Не лучше Борька относился и к таким же, как и он сам, рядовым: постоянно упражнялся на ком-нибудь в остроумии, и его постоянные подковырки и подначки, увы, не были дружественными. Однажды по этой причине мы с ним не разговаривали целую неделю. Борька жестоко обидел славного деревенского паренька Васю Семенова. В курилке развернулась ожесточенная дискуссия по творчеству самых модных поэтов современности: каждый отстаивал свою точку зрения. Последним неуверенно высказался Вася – откровенно признался, что не понимает Вознесенского и предпочитает в свободную минуту перечитывать Маяковского.
Вот тут-то мой Боря и выкинул фортель. Подскочил к Васе, надвинул ему пилотку на глаза и выпалил: «Суди, дружок, не выше сапога!» Я обомлел от такой наглости. В курилке на минуту повисла нехорошая тишина. Я опомнился первым, закричал Борьке прямо в лицо: «Ты что, галошу съел? Сейчас же извинись!» Того же требовали и другие. Но Борька так и не извинился. Ему, не сговариваясь, объявили бойкот. Мне стало Борьку жалко, и мы помирились. И по-прежнему мы делали вид, что дружим. Но настоящей дружбы уже не было, хотя Борька покаялся и осудил свой «дурацкий» характер. Но я-то видел, что он вовсе не дурак и даже не притворщик, а самый настоящий хитрец-ловчила.
Никто, как он, не умел при случае «сачкануть». В наряде по кухне мы чистили картошку, мыли посуду, драили плиту и котлы, скребли полы. А Борька, вертясь на глазах у дежурного офицера, наводил интерьер для солдатского аппетита: расставлял тарелки, кружки и хлебницы, поливал цветочки и даже собирал на задворках ромашки и ставил букеты в консервные банки.
В кино или на концерте Борька всегда успевал занять лучшее место, в библиотеке умудрялся вне очереди получить самые дефицитные книги. Впрочем, это тоже были мелочи, но они накапливались, и уже на втором году службы я был уверен, что рано или поздно наши дорожки с Борькой разойдутся навсегда.
Впрочем, был один человек в роте, который сразу же проницательно раскусил Борькин сволочной характер. Это наш строгий старшина товарищ Роленок. Он глаз с Борьки не спускал. И на прощание при последнем построении «отомстил» Борьке за все свои муки. Мой подопечный в строю по команде «смирно» позволил себе очередную «остроумную» реплику по поводу дембеля и схлопотал наряд вне очереди.
Справившись об отходе автобуса на вокзал, я нашел Борьку на хозяйственном дворе. Борька в одной майке, с колуном в руке едва не плакал: ему предстояло расколоть огромную кучу кряжистых суковатых сосновых чурбанов. И если бы я ему не помог, Борька бы не уехал вместе со всеми демобилизованными. Я твердо решил, что выручаю Борьку в последний раз. Но, увы, он и на гражданке по привычке повис на моей шее, как чужая медаль.
И вот мы стоим и курим на балконе общежития, где живет Зоя. Я, когда в общежитие попадаю, сразу вспоминаю армию. А Борька – о чем сейчас думает? Не знаю. Не понимаю, чему он может сейчас радоваться, если все равно домой возвращаться придется. Впрочем, каждый имеет право на свой кусочек свободы, доброты и покоя. Вот он, твой кусочек, хватай, радуйся. Ведь человек же ты, по-человечески ты и прав…
И вдруг я понял то, над чем голову ломал почти год – с «медовой недели» до развода, о чем и сейчас думал исподволь, вернее, ощущал подсознанием как привычную тяжесть, – вину и обиду одновременно.
Борька докурил и ушел, а я стоял, опершись на перила балкона, слушал звяканье стаканов и смех в комнате, Борькины шутки на мой счет и примиряющее бормотанье Малины, а солнце аккуратно и неторопливо садилось за лес в просвете между серыми стенами соседних домов, и мне показалось на миг, что если бы не эти закрывающие горизонт дома, я бы увидел чуть в стороне от уходящего солнца шпиль Домского собора на другом берегу Даугавы. Я не успею докурить, услышу нетерпеливый голос, немного тягучий от капризной нежности, войду в комнату, где душновато от сладкого и терпкого запаха индийских курений, которыми она так дорожит, увижу ее лицо в свете вплывающего в широкое окно заката и снова забуду, как вчера и позавчера, свою обиженную растерянность.
Я заказал эту «медовую неделю» через бюро путешествий, а она была недовольна, что мы едем не в Вильнюс, куда она давно хотела, а в «эту провинциальную Ригу», где она бывала не раз. Я тогда не обратил внимания на ее недовольство, потому что сам был счастлив в те летние дни. Подобно герою гоголевской «Женитьбы» в минуты счастливого бреда, я жалел до слез всех холостых и одиноких, восхищаясь разумностью моногамной гармонии двуногих и благословляя Закон о браке и семье. В стуке колес поезда, увозившего нас в экзотическую и респектабельную Прибалтику, я различал еще сладостные вздохи ликующего марша бессмертного Мендельсона, которому, видать, с женой повезло, и чувствовал себя на ковре Дворца бракосочетаний, под похоронными взглядами глупых и чужих в эту минуту друзей.
Светлая мелодия продолжала греть мне грудь, когда мы, оставив вещи в уютном номере рижской гостиницы, несмотря на мои надежды, сразу рванули с рюкзаком по универмагам и магазинам сувениров. Ожидая ее у входа, я закуривал приятную рижскую сигарету, улыбался бездумно и, расстегнув молодецки пиджак свадебной «тройки», рассматривал у себя на животе ровный ряд пуговиц и два замечательных карманчика элегантного жилета; из правого кармана свешивалась цепочка для часов (сами часы она обещала мне осенью, к праздникам, когда их модному отделу и всему биологическому НИИ премию подкинут за подвиги их подопытных мышей на околоземной орбите). Она выскакивала из магазина румяная, с блестящими очами, прижимая к груди коробку или сверток и качая сама себе головой: не представляешь, мол, какую очередюгу выстояла и сколько пар перемерить пришлось. Я развязывал рюкзак, она тщательно перекладывала все покупки с учетом характера нового груза и в зависимости от изменения дальнейших планов, я завязывал потяжелевший мешок секретным узлом, взваливал его на спину, и она гнала меня к следующему «шопу», – быстрее, потому что скоро закроют, уже шесть часов. Быстро привыкнув к новой форме существования, я нашел себе приятное побочное занятие: архитектуру попутно осматривал. Слушая ее озабоченные размышления и прикидки во время коротких перебежек между храмами торговли, я с удовольствием отмечал про себя ее нахрапистость и бережливость (пересчитывая оставшиеся бумажки, она останавливалась посередине тротуара и шевелила губами, будто молилась), но сам все чаще запрокидывал голову: шпили готических башен врастали в небо; зеленоватый налет на древней черепице и множество дымоходов над крышами объясняли, сколь прочен покой каменных стен и надежных дверей. Цоканье булыжников под нашими каблуками в старом центре города, плавное течение чужого говора – теплого прибалтийского речения, где долгие гласные обкатаны, будто галька на берегу, – все это, резонируя с неумолкающим у меня внутри Мендельсоном, давало неожиданное чувство спокойного и полного одиночества. Такое чувство возникает, когда большую работу закончишь, а никто еще не знает об этом, и пока твоя радость – только твоя, а потому ее как бы и нет вовсе.
Естественно, что, вернувшись в отель, где нам дали почему-то два одноместных номера, что, кстати, сразу очень понравилось ей, я захотел, чтобы все было вместе. Но она, лукаво улыбнувшись и приложив к моим губам свою душистую ладошку, взяла чемоданчик со своими вещами и ушла в соседний свой номер, пообещав позвонить, когда отдохнет. Я сел у окна и стал кусать кулаки. Минут через пять телефон зазвонил, я сорвал трубку и выпустил в микрофон сдавленное рыдание. А она сказала, что проверяет, есть ли связь. Я попытался намекнуть ей, но она сказала, что очень устала и чтобы я позвонил часа через два.
И тут я вдруг понял, что меня попросту не существует, я полный нуль. По крайней мере, для нее. А поскольку точкой отсчета для меня была она, такой нуль в моем представлении был равен абсолютному и жизнь теряла смысл.
Теперь-то я понимаю, что по женскому тщеславию ей просто не хотелось разрушать то состояние одинокого и полного владения своим счастьем, когда можно протянуть руку и взять, а можно и не брать: пусть оно подождет меня, как я ждала. Но тогда я взбесился. Как?! Она же сама назначила день свадьбы, тщательно просчитав наши биоритмы и определив оптимальный для счастья срок. Мы с ней родились в один год, в один месяц, с разницей в двадцать три дня, так что высчитать синхронный подъем наших эмоциональных и физических ритмов было несложно, тем более что цикл ритма физического по всем канонам как раз составляет ровно двадцать три дня. Оставалось сбалансировать биоритмы наших эмоций, а интеллектуальной продуктивности, как ей сказал один доктор наук, в «медовую неделю» не требуется. Тогда мне это заявление сразу не понравилось, и вот вам результат: глупость какая – я в одной комнате, она в другой, разговариваем по телефону, как будто не было нескольких месяцев жарких свиданий и непреодолимых, как тогда казалось, преград и наконец Мендельсона в награду. Стоило в Ригу забираться, чтобы по разным комнатам запереться на второй день семейной жизни…
Посмотрев немного в окно на закат, на строгие шпили, я оделся и пошел бродить по улицам. Стемнело быстро, и, звонко стуча новыми, неразношенными ботинками по булыжникам узких и пустых улиц старого города, где самые древние стены подсвечены прожекторами и неоном – просто так, для красоты, я особенно полно чувствовал свое одиночество, ненужность этой поездки и глупость своего сегодняшнего положения. Зашел в кафе, вылил водки, послушал чужую речь. Захотелось домой. Решил пойти в гостиницу, забрать свои вещи и попрощаться с ней – навсегда.
Когда я вошел в ее незапертый номер, уже с чемоданом в руке, она лежала на широкой кровати в пеньюаре. На тумбочке стояла горящая сувенирная свеча, и на пепельнице лежала, курясь синим дымком, индийская палочка, которую она мне показывала еще два года назад. Это куренье, предназначенное специально для счастливых ночей, ей подарил какой-то индус-практикант, и она часто рассказывала мне о волшебных свойствах сладкого дымка.
Действительно, я до сих пор помню этот возбуждающий, какой-то слишком властный, будто разумный запах, который охватывает сознание светлой мглой и ослабляет волю. Ненавижу этот запах, и духи «Агат», и кривые биоритмов на клетчатой бумаге – с той «медовой недели» ненавижу…
Потом она гладила меня по голове и говорила, что у меня, наверное, десинхроноз – нарушение биоритмов – оттого и депрессия. Я молча кивал и соображал суетливо, что же делать теперь, когда все главное, на что я надеялся, еще не найдено, а уже потеряно, потому что это теперь навсегда: связь как по телефону, а между нами стенка извилистых биоритмов, дающих при наложении нуль.
Случались потом и хорошие дни, когда будто бы верилось, что придет прочная радость, но мелькали они редко. Оттого, наверное, что и ей верилось только будто бы, а подсознательно она все ждала иных каких-то эффектов, иных ритмов – как в ту неделю ждала и злилась на меня, что в гостинице отключили вдруг горячую воду и в магазинах не найти финского плаща, из-за которого только она якобы и «приперлась в эту несчастную Ригу». Теперь-то я догадываюсь, как яростно, зло, мстительно требовала бабьего тщеславного праздника ее растравленная двухлетними ожиданиями и не утоленная ликующим Мендельсоном гордость – чтобы неделю хоть королевой побыть в отместку за то, что матери лгать приходилось и перед врачами краснеть. Если бы я понял это в Риге, то не стоял бы сейчас, кусая губы, на балконе комнаты, где живет любимая моего друга. И снова я против воли думаю о той, на которую у меня не хватило сил, не хватило веры в нее и умения попросту отодвинуть разделяющую стену, как это умеет Зоя, делая Борьку все-таки счастливым в эти минуты. Вот я слышу ее смех – ему, ее слова – ему, не зачем-то и не почему-то, а просто – ему, как не смог тогда, в Риге, я – обидевшись по-дурацки и сразу приняв поражение. Можно, конечно, успокоить себя тем, что Зоя любит Борьку так, как, может быть, я не умею, но не гордиться же этим… Впрочем, теперь уже поздно, ничего не поправить.
Наконец Зоя позвала меня, посмотрев секунду в глаза по-особому, давая понять, что и она помнит все и ценит меня по-прежнему. Мне стало совсем скверно, но я послушно сел за стол.
– Вы извините, я сейчас, – сказала Зоя и исчезла за дверью своей комнаты.
Я сидел рядом с Тоней, чувствуя ее сильное тепло, смотрел на стол, на наши бутылки с содранными этикетками и согревался понемногу, непонятно по какой причине. Просто есть, наверное, какая-то теплая сила в этих не слишком вроде бы уютных комнатах общежитий. И небогато здесь, и порядок какой-то непонятный, и красавицы на стенах, и мебель казенная, на которой и сидеть, и лежать неудобно, но почему-то всегда в этих поносимых солидными людьми «общагах» есть что-то неуловимое и очень нужное, чего ни порядком, ни полировкой не купишь. Наверное, здесь живет будущее. И эти сказочные ресницы и косы Тони, спокойная домовитость ее ловких, полных рук станут когда-нибудь – и очень скоро, наверное, – чьим-то счастьем, простым и верным. И оттого рядом с ней тепло и спокойно. Я обнял Тоню за талию и стал уверять ее, что никогда в жизни не видел такого стола: и сельдь исландская в винном соусе, и паштет в крохотных желтых баночках, и свежая зелень (это ранней-то весной!), и домашняя колбаса, и чудный розовый шпик… Тоня осторожно отковыривала мои пальцы от своей талии, косясь и краснея, но я не унимался, пока из своей комнаты не вышла Зоя.
Мы посмотрели на нее вчетвером одновременно, и у меня захватило дух, а Борька привстал с дивана, но тут же плюхнулся назад, потому что стол был придвинут вплотную.
Зоя была в белой блузке, и светлее ее не было никого на свете. Она села рядом с Борькой, прижалась к его плечу, не стесняясь, не опуская глаз, и я стал распечатывать бутылку, а Малина пошел со своим стаканом на кухню за водой: запивать.
Я налил первой Зое, потом Тоне, потом Малине, потом уже Борьке и себе.
Малина вернулся, я поднял свою рюмку и встал. Зоя и Борька тоже подняли рюмки, чокнулись и смотрели на меня, как молодожены перед первым тостом на свадьбе – второй свадьбе, специально для близких друзей.
– Я хочу выпить, – начал я.
– Ты давно хочешь выпить, – уточнил Борька.
– Итак, я хочу выпить за эту теплую весну, – меня понесло, – за то, что мы приехали к вам, а вы нам рады, что само по себе замечательно…
– Мальчики, как не стыдно, – сказала Зоя.
– За то, что Тоня красива, а Зоя просто прелесть…
– Болтушка, – сказала Зоя.
– За то, что у Малины «Запорожец»…
– Малина всегда был молодцом, – сказала Зоя, кивнув Малине, а он опустил голову.
– За то, что мы вместе, нам хорошо и на улице такая весна. И спасибо за все всем вам, вместе взятым!
Все встали и чокнулись, выпили стоя, уселись, и Тоня заговорила о весне, какая там у них на Кубани бывает.
Зоя с Борькой заговорили о своем, не шепотом, но тихонько, а Малина попросил у меня сигарету.
– Как выпью – сразу тянет, – извинился он.
А я снова подумал, какой он все-таки молодец: впервые за рулем собственной машины, а не боится, что права отнимут. Но курево у меня, оказывается, кончилось, и Тоня сказала, что сейчас принесет хорошие сигареты.
– Как ты его терпишь? – спросила Зоя у меня, кивая на Борьку и улыбаясь понимающе. Он же рассказал ей, конечно, что живет у меня.
– Я привык, – ответил я, улыбаясь ей так, чтобы она поняла наконец хоть что-нибудь. Но она обернулась к Борьке, погладила его давно не стриженные волосы и, положив на плечо ему кулачок, опустила на него подбородок, и я налил себе еще и выпил один.
– Не пей один, нехорошо, – сказал Малина. – Зоя, а у вас теперь что – двухкомнатная на двоих?
– Ну что ты! – улыбнулась Зоя. – Просто девочки сейчас в отпуске в Крыму, ты же видишь койки.
На одной кровати лежали горой три огромные подушки, покрытые кружевной накидкой, а на другой – огромный плюшевый тигр, и я подумал, что все-таки хорошо мы приехали, вовремя.
Тоня принесла сигареты, и, когда она садилась снова рядом со мной, я почувствовал волну знакомого запаха, возбуждающе сладкого. Господи, это же «Агат», запах которого я слышал сегодня по телефону. Но Тоне – такой сильной – зачем это? Может, она и уходила-то не за сигаретами, а чтобы подушиться…
– «Марлборо», «Кент», «Кэмел», – сказала Тоня. – У меня брат в загранку ходит. Курите, мальчики.
– Селедку тоже брат поймал? – спросил я. За этот «Агат» я разозлился на Тоню. Сразу стало казаться, что ей страшно хочется замуж, тем более что явно пора.
– Нет, селедка Ларискина, – ответила Тоня, подцепив из банки розоватый ломтик и быстро его проглотив. – Которая в отпуске. У нас такой порядок: если гости у кого-то, значит, эти гости общие. Колбасу мне прислали, шпик тоже, а паштет Зойкин.
