Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Александр Скоков
БУЛЬДОЗЕРЫ ЦУГОМ
Рассказ

1

Первую после сна сигарету Олег курил на койке уже весь во власти отпускного настроения, мыслями далеко отсюда, от этой узкой, темноватой, в одно окно комнатушки.

Пройдет ночь, утро, над поляркой загрохочет турбинами вертолет. На четыре месяца он окунется в нормальную жизнь, которая сейчас, после двух лет дичания в тундре, кажется ему невероятной…

В вечерних сумерках таинственно белело высокое узкое окно. Снова приполз туман. Туман с океана, промозглый, плотный, туман с Севера. Над лагуной, над тундрой, над сотнями мелких тундровых озер, над сопками, реками… Он распластался над памятниками и мостами, проспектами и вокзалами его большого города, в том дворике, глубоком, гулком как колодец, в Заячьем переулке, в скверике.

На мокрых скамейках под деревьями ни души, кое-где белеют в тумане плоские тарелки светильников, и какой-то чумной один на волейбольной площадке обводит самого себя…

Шестая Советская, Суворовский… Он ждет ее в жалком пятачке света, падающего сзади из витрины ювелирной мастерской. «Ремонт колье, кулонов, перстней». Из тумана выплывают огоньки троллейбуса, замирает на той стороне шум шин. Девушка в коротком плаще бежит по ходу троллейбуса к перекрестку…

В дверь громко стукнули.

– Да, – неохотно крикнул Олег и повернулся на койке лицом к двери; он знал, что это снова Мурый, никак не отвязаться от него. Этот толстый суетливый киношник прилетел снимать в тундре буровиков и на обратном пути, в ожидании вертолета, на пару дней застрял на полярке; радисты устали от его криков, восторгов, бесконечных приставаний сыграть в бильярд на интерес…

– Кто же с вечера спит? – вскричал Мурый, входя и бесцеремонно включая свет. Он заявился – в кожанке, сплюснутой кожаной кепке – румяный, возбужденный, довольный собой.

– Вот что значит крепкие нервы! Да если бы я два года не был на материке, я бы уже как конь бегал вокруг полярки, высматривал вертолет. Мух у тебя здесь нет? – Он подошел к окну и заглянул в промежуток между рамами. – Такого симпатичного паука у буровиков поймал, прожорливый, стерва, не знаю, как довезти. Дома он мне всех мух переловит. Все-таки в квартире будет живое существо. – Он повернулся от окна к Олегу, огладил свои черные усики.

– Мечтаешь? Небось прилетишь и прямым ходом с ней в загс? Пробки в потолок, машина с кольцами, потом юг…

– Ее еще найти надо, – сказал Олег и покраснел.

– Кому заливаешь? Такой мальчик, и чтобы там у него никого не осталось? Расскажи другому…

– Была одна… Сейчас не знаю… Два года прошло…

– Вот это ближе к истине! Я тоже кой в чем разбираюсь, хочешь тебе совет дам? Начни лучше по новому кругу. Могу, между прочим, познакомить, порекомендовать. Семья приличная, девчонке – девятнадцать, учится в музыкальном училище, самостоятельная, неизбалованная, чем не жена?

– Она же не поедет со мной, ей учиться надо, или мне оставаться там, тогда зачем я учился?

– Это резон, я не подумал об этом. Но есть другой вариант. Эта нигде не учится, поедет хоть куда. Но уже была замужем… В общем, решим на месте, поживешь у меня недели две-три. Я люблю, чтоб вокруг меня была жизнь, тишину не переношу. Домой прихожу вечером, первым делом телевизор, радио на полную катушку, засыпаю только при включенном телевизоре… А комната, считай, что она твоя в любое время, занимай, живи сколько надо; будешь у меня как сын. Деньги потребуются – дай телеграмму: дядя Гена, столько-то… Думаю, что ты понял меня и к этому возвращаться сне будем. Бриолина у тебя нет?

– Нету, – ответил Олег.

– На буровой где-то потерял тюбик… Говорят, усы, усы… За усами уход нужен… Какая здесь на выгрузке техника у Камардина?

– Техника вся на буровой, здесь только тягач да подъемная стрела, для разгрузки плашкоутов.

Мурый озадаченно потрогал усы.

– Маловато… Ладно, что-нибудь придумаем. Пленка осталась, надо отснять…

В комнате вдруг стало темнеть, лампочка на шнуре исчезла в потемках.

– Это что за бармалейство? – весело закричал кинооператор, щелкая выключателем.

Олег пробрался в потемках к вешалке, нашарил на полке фонарик и вышел с ним в коридор. В коридоре столкнулся с Виктором. Вдвоем вышли на крыльцо. От крыльца к электростанции были проложены дощатые мостики. Желтое пятно света запрыгало по мокрым доскам.

– С радиоустройством работал? – спросил Олег напарника.

– Жду, третья очередь.

– Кинооператор волнуется, будет ли завтра вертолет…

– А сам собрался?

Олег хмыкнул.

– Соберусь, что мне собираться – пара рубах да клифт.

– Клифт… Борт прилетит, будешь, как таракан, бегать из угла в угол.

Мурый тоже вышел на крыльцо. Было холодно, тихо, далеко на берегу лагуны на малых оборотах постукивал трактор.

Из тумана выдвинулась фигура с папироской. Подошел Виктор, стал вытирать о подстилку сапоги.

– Главный дизель скис, – хмуро буркнул он. – Сейчас Олег резервный запустит, можете перед сном почитать…

Мурый пошел за ним в дом. Виктор зажег керосиновую лампу, принес комплект белья и в кают-компании стал стелить гостю постель на древнем кожаном диване.

2

Главный дизель Олег запустил только утром.

Собрав инструмент, разбросанный по всему машинному залу, он свернул переноску; подмел, убрал верстак и, толкнув дверь наружу, обессиленно прислонился плечом к косяку.

Молочная волна тумана бесшумно неслась через мыс. Она смыла мачты антенного поля, радиолокационный отражатель, створный знак. Только их длинный барачный дом, как корабль, с тарелкой-вибратором на крыше все еще держался на плаву и скользил неправдоподобно далеко загадочной тенью. После паров соляра, выхлопных газов холодный утренний воздух будоражил; ноги гудели, болела голова, но он знал, что не заснет, не переборет мыслей, нахлынувших на него вчера…

На метеоплощадке Виктор проверял приборы, писал на пластмассовой дощечке цифры карандашом. За ним, от прибора к прибору, таскался Мурый, осанистый, с влажными черными волосами, зачесанными назад и на шее завившимися в кудряшки.

– Салют! – крикнул он издали Олегу.

– Порядок? – спросил Виктор у напарника, выходя с площадки. – Запустил?

– Нагрузку дал, тянет…

– На плите макароны, чай. Попробуй, вздремни, борт будет не раньше двенадцати.

Они пошли гуськом по мосткам. Мурый обернулся к Олегу.

– Ты что же, старик, всю ночь?

– Ну, – усмехнулся Олег.

– Устал?

– Привык. Мы стоим вахту круглосуточно. Ночью тоже.

Виктор вошел в дом. Олега кинооператор придержал на улице.

– Неловко, старина, просить тебя… Если бы не крайняя нужда… До лагуны не подбросишь на вездеходе?

– Можно, – согласился Олег.

– Понимаешь, есть у меня мысля, нужен вездеход… Ажиотаж, так сказать, движение, техника!..

– Собирайтесь, напьемся чаю и поедем!

…Когда Олег выехал из гаража, все вокруг было как на ладони, мористый ветер гнал в тундру туман. Надстройка теплохода сверкала под солнцем глыбой льда. На баре, у входа в лагуну, на мелководье, катер с двумя плашкоутами на буксире смело пробивался через белые шевелящиеся бугры. На первом плашкоуте покачивался синий домик-балок, на втором – новая техника.

Обогнув баню, склад, Олег увидал возле крыльца легкую летнюю нарту и пару крупных ездовых оленей. На нарте сидел черный большой пес, второй, такой же масти, крутился на крыльце, не решаясь сунуться в коридор. Черные псы водились только в бригаде Долгановского; наверно, кто-то из его пастухов приехал к ним отовариться.

На крыльцо, с кофром через плечо, зеленым рюкзаком и стеклянной банкой, выскочил Мурый, за ним вразвалочку двигался в кухлянке оленевод. Пастух взял за рога оленя, собаки спрыгнули с нарты, и вся кавалькада медленно потянулась к лагуне вниз.

Олег развернулся перед крыльцом, Мурый швырнул рюкзак в кузов, поставил на сиденье в кабине кофр, банку с пауком и, кряхтя, стал втискивать себя в маленькую дверцу.

– Я сразу, старина, с вещами… Оттуда же до вертодрома рукой подать…

Открылась в аппаратной форточка, высунулась стриженая Викторова голова.

– Собрал вещи? – спросил он у Олега.

– Успею.

Вездеход, грохоча траками, резво побежал по рыжим тундровым кочкам, обогнал пастуха с нартой, собак. Мурый высунулся, помахал рукой пастуху в направлении лагуны, уселся, раскрыл кофр и сквозь грохот железа закричал:

– Представляешь, какой сюжет я сейчас накручу? У-у-у! Плашкоут, олени, бульдозеры, оленевод в кухлянке, пароход… Жизнь, черт тебя дери, жизнь!

Олег кивал ему, поглядывая на мелькавшие сбоку траки гусеничного полотна; в одном звене болтался сточенный палец, который он забыл сменить, теперь Виктору лишняя работа.

Мурый вдруг всполошился, выхватил из кофра камеру и высунулся на полтуловища из кабины. Вездеход шпарил по гладкому берегу лагуны, впереди тягач медленно разворачивал многоосную платформу с тяжеловесной грузоподъемной стрелой.

Плашкоут с техникой покачивался, брошенный, посредине лагуны, а катер, набрав разгон, летел прямо на берег с другим плашкоутом под бортом. Весь плашкоут занимал балок – двухквартирный жилой домик, из таких балков на буровой комплектовался поселок.

Берег в районе выгрузки был пологий, илистый; шурша днищем, плашкоут наполовину выскочил из воды. Тягач взревел и, пятясь, стал загонять в воду платформу с грузоподъемной стрелой.

Ребята-такелажники, все как один в зеленых стройотрядовских куртках и кепках, быстро застропили балок. Командовал ими сам Камардин. Он поднял руку в брезентовой верхонке, завертелся барабан, поползли по стреле черные тросы. Балок завис в воздухе над плашкоутом, плашкоут подвсплыл. Тягач, напрягаясь, с ревом медленно потащил платформу из воды.

Мурый снимал с нижней точки, распластавшись возле вездехода на песке, потом вдруг вскочил и отчаянно замахал руками.

Камардин сделал руками крест-накрест, тягач остановился. Камардин отвернул голенища резиновых сапог, спрыгнул с плашкоута в воду и побрел к берегу.

Мурый, сопя, задыхаясь, бросился к нему.

– Михалыч, миленький… десять минут, не больше… Клянусь! – (Олегу показалось, что оператор сгоряча вот-вот брякнется прорабу в ноги.) – Десять минут… Ну? Отъезжаешь на вездеходе за мысок, разворачиваешься, вылетаешь и шпаришь по прямой, обгоняешь собак, оленей, здесь – поворот на сто восемьдесят градусов (Олег сумеет, сделает), выпрыгиваешь – бульдозер в это время ревет, дергается – лезешь в кабину сам, садишься за эти рычаги, ну…

Камардин хмуро смотрел в песок.

– А зачем?

– Ну как же, старик! Опытный тундровик, механизатор… Разве за тридцать лет не бывал в таких передрягах? Критическая ситуация… Жизнь!

Перед тем как влезть в вездеход, Камардин бросил тревожный взгляд на свою замершую технику. От него не ускользнуло, что платформа под тяжестью подвешенного к стреле балка слегка завалилась на левую сторону. Шел прилив, задняя пара колес платформы уже была под водой.

– В темпе, Олежка, в темпе… – попросил Камардин.

Все вышло блестяще, именно так, как оператор хотел: рейд, теплоход, пастух с нартой и вдали черная точка, превращающаяся на глазах в приземистый быстрый вездеход.

Вездеход подлетел, взревел, крутнулся на траках. Камардин выпрыгнул из кабины и бросился к тягачу.

Мурый снимал его сбоку. Еще миг, и крупная фигура прораба очутилась на гусеничном полотне тягача. Оператор ликовал: кадры, кадры!..

Прораб забыл про съемки. Платформу заливало, вода так быстро подняться не могла – задние колеса просели, их засосал грунт, а бульдозерист, олух, прохлопал, вовремя не догадался рвануть.

Камардин решительно потеснил бульдозериста. Тягач свирепо рявкнул, задрожал и остался на месте. Бессильно мыкаясь взад-вперед, он рыл гусеницами траншеи и быстро садился в топкий грунт. Камардин попробовал сдать назад, платформа сильней просела на левую сторону…

Мурый, оглохнув от рева, метался вокруг тягача, приседал, отбегал, менял насадки, лез под гусеницы… Не замечая, что вода льется ему за голенища сапог, он пробрался вдоль борта плашкоута, забрался на него и стал снимать эпопею сверху.

Минут через десять тягач намертво сел на раму.

Камардин, без бушлата, кепки, с всклокоченными мокрыми волосами, подбежал к вездеходу и заорал:

– Прикипели! Выручи… Гони свою сотку… Стрелу замоет – ставь крест!

Когда Олег пригнал с полярки трактор, буксирный трос был уже заведен, такелажники дружно окапывали засевший тягач и подсовывали ему под гусеницы бревна и доски.

Оператора на берегу не было. На том месте, где были брошены его вещи, осталась только стеклянная банка с пауком.

Олег растерянно глянул в небо. Низко над тундрой с юга стремительно скользил громадный грузовой вертолет. Через пять минут машина зависла над вертодромом. Рокот турбин докатился до лагуны, смешался с перестуком тракторов.

Такелажники свистнули. Олег оглянулся. Буксирный трос был уже накинут на гак. Высунувшись из кабины засевшего тягача, Камардин, с лицом злым, черным, крутил в воздухе длинной рукой.

Сглотнув ком в горле, Олег еще раз глянул на вертолет. Лопасти машины еще крутились, а народ с кулями, рюкзаками весело сыпался из проема его двери. Прилетела буровикам подмена. Какой-то бородатый кент заявился даже с белой собачонкой. Она скакала, возилась на снегу, ликовала, что дорвалась наконец до свободы…

Мурый ввалился в дверь вертолета, турбины загрохотали, вертолет взлетел и боком заскользил прочь. Олег вдруг почувствовал, что сейчас заплачет.

…Суворовский проспект, аэропорт, цветы, теплое море, счастье быть с нею – все уносилось у него на глазах и превращалось в дрожащую над тундрой точку…

Сзади еще раз нетерпеливо свистнули, он полез в кабину. Такелажники побежали от троса.

Оба бульдозера взревели, дернулись и разом затряслись от чудовищного напряжения, впряженные цугом.

Валерий Суров
ПАСМУРНАЯ ПОГОДА
Повесть

Утром я поднимался очень поздно. Позавтракав в верхнем ресторане, выходил в салон, где бородатый радист уже принимал заявки на радиограммы. Дни стояли мрачные. Промозглый ветерок листал бланки с однообразным содержанием: «Встречай, выехали…»

Здесь же, на соседнем диванчике, возле курительного столика, добирались до Крайнего Севера «по четвертому классу» женщина с узлами, чемоданами и двумя детьми – рослой девочкой-подростком и маленьким мальчишкой Сережкой. Дети ее бегали в буфет за хлебом, за колбасой; приносили в собственной посуде кипятку для чая или просто бегали по палубам, заглядывая во все укромные уголки парохода.

Было видно, что они привычны к дорогам. Во всяком случае, чувствовали они себя как дома. Мать их почти не опекала, предоставив полную самостоятельность.

Взгляд этой женщины был насторожен, движения беспокойны.

Ее явно что-то заботило. Радист, худощавый парень с шотландской бородкой, зажав в губах истлевшую наполовину сигарету, щурил от дыма правый глаз и писал на бланках цифры. Окончив формальности, он исчезал в радиорубке и спустя несколько минут над свинцовыми волнами Енисея звучала музыка. Казалось, что здесь, где на тысячи километров лишь осенняя тайга, укрытая тяжелым пасмурным небом, никакие антенны не способны ничего поймать и музыка в дорогу просто взята радистом с собой из Красноярска и является таким же имуществом парохода, как и спасательные круги, шлюпки и все-все, на чем написано оранжевой краской: «Д. Э. Антон Рубинштейн».

Ближе к полудню пассажиры выбирались на прогулку. Набросив плащи или курточки, они двигались по палубе медленно, словно роботы, или же собирались на корме и бросали за борт бакланам хлеб, бакланы хватали его на лету. Дул северный ветер.

Мальчуган тоже просил у матери хлеба:

– Мам, я курочек покормлю!

– Это, Сережа, не курочки, а чайки, – поправляла его сестра. Мать молча давала горбушку, и Сережка снова бежал на корму в своем коротеньком потертом пальтишке.

Жизнь этого семейства была у всего парохода на виду, в то время как все остальные пассажиры были скрыты друг от друга перегородками кают и появлялись в коридоре или на палубе только для того, чтобы погулять, себя показать да посмотреть на берега…

После завтрака я в буфете купил плитку шоколада и угостил Сережку. Он уже вернулся с кормы и показывал маме, как «курочки» хватали хлеб. Сережка не сказал мне спасибо и не поделился ни с сестрой, ни с матерью. «Однако…» – подумалось мне.

Я закурил сигарету и присел рядом с Сережкиной матерью.

– Вы в Норильск? – спросила она меня.

– Да.

У нее вдруг загорелись глаза. Она что-то шепнула дочери, та во все глаза наблюдала, как братишка, сидя на чемодане, жадно поедал дареный шоколад.

– А я тоже еду в Норильск… У меня там муж. Мы вот к нему, – мамаша кивнула на детей. Ей было немногим за сорок. Но выглядела она старше. Она пришпилила гребнем бесцветные, падающие на морщины лба волосы и продолжила: – Он там работает на Талнахе… Слышали?

– Да.

– А как там заработки? Хорошие? Крайний Север как-никак…

Она не нуждалась в моем ответе, говорила без остановки, сама себе отвечала, и скоро я уже знал, что муж ее уехал из Донбасса после какого-то очередного семейного скандала, а теперь и в Норильске беспробудно пьет. Что Сережка и девчонка не его, он их усыновил, когда на ней женился, а она на него подала на алименты. Закон такой… Это была длинная история женских злоключений. Она, брошенная мужем «на растерзание свекрови», как-то встретила свою разлучницу и надавала ей «по морде». Это был ее первый муж. – «подлый изменщик». А второй попался и того подлее. А третий – «пьяное мурло» – сбежал на Крайний Север. Вот ты их и разыскивай по всему свету…

Мне надоела эта слишком откровенная исповедь при детях, я караулил предлог уйти. А она все говорила. Между прочим, не закрывая рта, дала подзатыльник Сережке за испачканные шоколадом руки. Тот даже не ойкнул. Сестра его увела в умывальник, а женщина все рассказывала, как ни в чем не бывало.

Она не знала адреса мужа, ехала к супругу сюрпризом. «Чтоб опять не сбежал». Она «слабохарактерная», по доброте ему уже все простила и ехала для того, чтобы он получил квартиру, а не маялся на старости лет по общежитиям, да получку в забегаловках не оставлял. Потом я узнал, что алименты-то контора ей переводит исправно. Но ведь это только третья часть! Экую прорву деньжищ дуралей пропивает!.. А будут жить вместе, семейно – другое дело…

Близился обед. Женщина мне осточертела, но «футляр» приличия обязывал изображать на лице внимание и даже сочувствие.

После исповеди женщина стала считать меня хорошим знакомым, и я должен был ежедневно изобретать уловки конспирации, ибо она буквально меня подкарауливала.

Два солдата ехали в одной каюте с мальчишкой-ремесленником. Ремесленник вез из дому бидон меду и всех радушно угощал. Я у них прятался, как в убежище.

После обеда, по расписанию, за бортом показалась достопримечательность. Вместо пожухлых и серых берегов Енисея, совершенно безжизненных и однообразных, появилась пристань Туруханск.

У причала продавали ведрами бруснику, кедровые шишки, связки широкой плоской воблы, молоко и мелкие моченые яблоки. Пароход простоял недолго – звякнули склянки, вскипела вода у кормы, и он тяжело отвалил от деревянного дебаркадера… В салоне появилась смуглая раскудрявая девушка. Она шутливо объявила:

– У меня билет четвертого класса! Я поеду здесь.

– Вон свободный диван, – буркнула «моя» женщина с явной неприязнью: новая пассажирка была цыганкой. Она бросила на диван спортивную сумку и обратилась сразу ко всем, кто в этот момент оказался в салоне:

– А ну, кому погадать?

Мои знакомые солдаты, смущенно улыбаясь, согласились, начали шарить по карманам. Цыганочка протестующе растопырила ладонь:

– Без этого! Так, чтобы время убить. – И рассказала, что она едет в Игарку на лесозавод – мужа проведать.

– Что ж при себе не удержала? – съехидничала Сережкина мать. Девушка засмеялась:

– Руки были заняты. Малыш у меня. Сын.

– Бросила, стало быть?

Цыганочка свела брови в одну линию, сверкнув глазами, срезала обидчицу:

– Иди ты, тетка, к бесу! – И тут же снова рассмеялась: – Ой, солдатик, счастливый ты! Ждет она. Ударяется к тебе. Видишь, как красная масть ложится? Слушай сюда…

Знакомый ремесленник заговаривал с сестрой Сережки. Та хмурилась и грубила.

– Откудова едете?

– Тебе что за дело?

– Хочешь меду?

– Нет, – сказала девочка, – отвяжись!

– А я хочу-у, – захныкал Сережка, и ремесленник пошел в каюту за медом.

Мать двоих детей презрительно смотрела на цыганку, которая весело раскладывала карты. К ней уже выстроилась очередь. В салоне стало многолюдно и шумно.

Я вышел на полубак, облокотился на перила и стал смотреть на безлюдные берега пасмурной реки. Мимо прохаживались пассажиры. Летели, как привязанные к пароходу, бакланы. Худенькая, лет двадцати пяти проводница в коричневой форме стояла на корме и бросала птицам кусочки хлеба…

Вечерами на корме были танцы. Потанцевать выходили все свободные от вахты матросы, пассажиры помоложе, солдаты, ремесленник, цыганочка. Я тоже от нечего делать выплясывал с кем придется. Цыганочка была нарасхват.

Над головами бухал алюминиевый таз динамика. Под звуки танго и фокстротов приближался Полярный круг. Вечерами приходилось одеваться теплее. Люди танцевали в плащах, пальто, а некоторые даже в перчатках. Все еще до ночи работал ресторан на верхней палубе.

Утром я, как всегда, позавтракал и направился в салон перекурить. Там меня прищучила моя собеседница, сидевшая в полном одиночестве. Она, оказывается, познакомилась «с одним мужчиной – из пассажиров – большим начальником». Он ее пригласил в каюту и роскошно угощал. От него она была в восторге: «Уж так ухаживал! Намекал, конечно, но я не из таких…»

Я убежал от нее самым невежливым образом. Чуть не выругался вслух. Ну и чума баба! Громобой.

За кормой скрылась очередная пристань, и я смотрел на удаляющиеся серенькие трубы, деревянные тротуары и свору лаек, мчавшихся берегом за пароходом.

Метр за метром приближался ко мне Север. Дни от безделья тянулись невыносимо медленно. Словно по покойнику, причитали бакланы…

В Игарке вышла на берег цыганка. Она весело помахала пассажирам своей легкой сумкой, резво побежала по крутой лестнице в гору. Без нее стало уныло. Ночью, на переходе в Дудинку, был шторм. Волны прыгали на нижнюю палубу, и пароход качало из стороны в сторону. Спали все беспокойно. В три утра бросили якорь на рейде Дудинского порта. Стало тихо, и маленькие волночки лишь слегка плескались о борт. Они льстиво лизали бока парохода, словно извиняясь за бурную ночь… По горизонту, в тумане, маячило на якорях много океанских судов, и наш «Д. Э. Антон Рубинштейн» среди них казался щепкой.

Пассажиры стояли у открытых дверей своих кают или сидели в проходе на чемоданах.

В салоне, на узле, сидел Сережа в застегнутом на все пуговки пальто. Женщина улыбнулась мне и как-то скованно принялась рассказывать, что ее знакомый «большой начальник» оказался большим нахалом. Я слушал не слыша – не воспринимал.

Над волной слабо пошел снег. Морозило. Вода, забравшаяся на палубу ночью, заледенела.

Часа через два нас допустили к причалу, и мы сошли на берег.

В город поезд пришел во второй половине дня. Я сел в автобус и поехал сразу на рудник, где мне предстояло решить два жизненно важных вопроса: узнать, в какую смену выходить на работу, и разжиться авансом… В крайнем случае, перехватить у кого-нибудь до получки.

На участке никого не было, и я спустился в буфет, где застал знакомого механика. Мы с ним выпили пива, и я пошел в бухгалтерию. Там меня ждал приятный сюрприз.

– У тебя за июнь целая получка лежит, а ты – аванс! – укорил меня бухгалтер. – Беги в кассу, а то кассирша уйдет. Вот что значит Север! Когда на отпуск получаешь целую кучу, немудрено и забыть, что не под чистую выгреб.

Получив деньги, я ожил. Настроение поднялось, и, вызвав такси, я поехал в город.

Там потоптался по проспекту, просмотрел объявления, наклеенные на углу большого белого дома – не сдает ли кто комнату в городе. Но комнаты не сдавались. Все продавали мебель, требовали нянь, делили жилплощадь, искали пропавших болонок.

Шел пушистый снег. Волосы намокли. Я втянул голову в мягкий воротник куртки и, послонявшись по проспекту, направился в ресторан. Заказав обед, позвонил товарищу по работе – он жил в центре города.

В зале народу прибавлялось. В стороне стояли два банкетных стола… На сцену выбрался аккордеонист. Он поставил инструмент на стул и внимательно осмотрел публику, словно решая, стоит ли играть.

Зал был уже заполнен, когда, лавируя между столиками, появился Саша. Он был в накрахмаленной белой сорочке, гладко причесан.

– Сашка! – крикнул я.

– Что ты кричишь?! – зашипел он возмущенно, присаживаясь рядом. – Неприлично же!

– Что новенького? – спросил я его.

– Все старенькое, – ответил он в тон. Отщипнул кусочек хлеба, посолил его и принялся жевать. – Скажи официанту, чтобы он мне поесть принес.

– Принесет, – успокоил я Сашу.

Время бежало. Начал играть оркестр. Из-за банкетных столов стали подниматься пары. Над головами кружились вентиляторы. Словно перед грозой, плавали облака табачного дыма, стучали ножи о тарелки, звенели бокалы, хрипло пел бородатый оркестрант. А умолкнув, размахивал медной трубой, напрягая щеки.

– Тебе не кажется, – спросил меня Саша, – что нам не с кем потанцевать?

– Кажется, – ответил я, окинув взором пустующие кресла за нашим столом. – Но ты же проворный и умный мужчина – иди найди кого-нибудь.

– Попытаюсь, – сказал он и поднялся с места.

Я проводил его взглядом до выхода и стал смотреть на танцующие пары. Подвыпившие мужчины, яркие женщины с бусами, браслетами, сережками беспечно прыгали под взвизгивание кларнета вразнобой и подпевали солисту.

Появился Саша с двумя девушками. Он их пропустил вперед, указывая путь к столику, потом подошел сам и пояснил шепотом:

– Смотрю, а их швейцар не пускает… Мест нет. Я и пригласил. Правильно?

– Правильно, – согласился я.

Мы познакомились, я тут же забыл, как их звать. Но это не было помехой. Мы опрокинули по рюмочке, по второй и ринулись в толпу танцующих. Мы танцевали на совесть – ни минуты отдыха. Успевали только в перерывах подбежать к столу перехватить чего-нибудь – и снова в гущу веселья… Но оркестр объявил перекур, и мы присели отдохнуть.

Я сник. Мне вдруг стало грустно. Я без сожаления вспомнил свой отпуск – серое и долгое болтание по стране, сдачу экзаменов в университет…

– Как ты думаешь, – спросил я Сашу, – получится из меня учитель?

– Из тебя получится хороший алкоголик, если ты будешь пить так же лихо, как сегодня… А вообще, не ходи в учителя: нервы не выдержат и ты будешь раздавать школьникам подзатыльники, а роно тебя уволит… В наших школах драть детишек не положено.

– А зря, – сказал я, туманно созерцая занавески, недоеденного цыпленка, початую бутылку коньяка.

– Галя… Что ты смотришь?! Растормоши его, пока он не заснул в салате…

Галя прислонилась к моему плечу и спросила:

– Тебе нехорошо?

– Дурно, – согласился я.

– Может быть, выйдем на свежий воздух?

– Нет. Мне не в этом смысле.

– А в каком?

– Мне дурно на белом свете. Неуютно. – Я не видел ее лица, но было все-таки хорошо, что рядом кто-то есть. – У меня дурно на душе, – пояснил я. – А ты думаешь, от выпитого? Много ли мы выпили?! Мы же шахтеры. Официант! Принесите-ка нам шампанского, бренди и цветов для наших дам.

На столике появилось требуемое.

– Конфет! – разошелся я. – И мороженого.

– Сейчас начнет зеркала бить, – кивнул на меня Саша. – Купчик.

– Могу в ухо, – предупредил я.

– Он может, – подыграл мне друг.

– А он на нас драться не бросится? – встревоженно поинтересовалась Галя.

– Не должен, – пожал плечами Саша. – В университет как-никак поступал. Культура. – Он опять пошел со своей партнершей танцевать, а ко мне подсел какой-то кавказец.

– Ты меня уважаешь? – спросил он меня.

– Не за что, – ответил я. – Уважение надо заслужить. Вот выпьем – тогда посмотрим.

Мы выпили по рюмке коньяку, и я спросил его:

– Ты кто?

– Грузин, – ответил он.

– А я – негр. – (Грузин рассмеялся.) – Я перекрашенный…

Потом он ушел, а я вновь остался один. Откуда-то появилась Галя.

– Мне здесь надоело, – сказал я ей.

– Мне – тоже.

– Убежим? – предложил я.

– Давай, – согласилась она.

Пока мы сидели в ресторане «Лама», на улице шел снег. Когда мы вышли, на карнизах уже лежали пушистые меха. На почтовом ящике была надета песцовая шапка – плавные снежинки скользили, как конфетти на новогоднем карнавале… Я в этом году впервые толком видел снег. Мне захотелось погулять. Было тепло и радостно. Мы шли по улице, освещенной сотнями фонарей. Расстегнутая куртка моя трепыхалась.

– Едем ко мне, – заявил я решительно.

– Придется, – согласилась Галя. – Не могу же я такого пьяного бросить на улице… Чего доброго в вытрезвитель попадешь.

– Я? Кого! Меня?! В вытрезвитель? Да я как стеклышко!

– Тогда застегнись, стеклышко.

– А мне, может быть, жарко! Я с материка приехал! На дворе два градуса жары, а ты – «застегнись»! – Я размахивал руками, призывал в свидетели прохожих.

Потом мы зашли в магазин и купили там еды и питья, так как дома у меня ничего не было. Галя договорилась с водителем «газика», и мы поехали за город, ко мне.

Машина шла около часа, и я успел немного вздремнуть. Галя меня растолкала и спросила:

– Долго еще ехать?

– А мы уже проехали, – сказал я, приглядевшись. – Надо назад, по этой же дороге… Тут недалеко.

Машина развернулась. Я старался показать издалека, где мой дом, но Галя ничего не видела и все время спрашивала:

– Где? Там же ничего нет…

Машина остановилась, мы выбрались на дорогу и двинулись к моему бараку.

В бараке никто не жил. Он стоял у подножия горы. Безобразные его окна были заколочены досками.

Мы нырнули в дверь, попали в длинный коридор, в котором раньше жило бесчисленное множество бездомных собак. Я чиркнул спичкой, отыскал ключ за рваной обшивкой двери и открыл замок.

– Прошу! – пригласил я ее широким жестом.

Она вошла и стала беспокойно озираться в темноте. Я включил свет и свалил еду и все остальное на кровать…

Сюда я переселился в конце года. Мне тогда было все равно, где жить. Мы развелись, и я ушел. До переселения сюда я три ночи спал в гардеробе рудника, одну ночь – в каком-то подъезде. А потом, шатаясь в тоске по горам, вдруг увидел, как из-под снега клубится пар. Я разгреб снег и увидел строение… Мне оно понравилось – здесь меня никто не мог найти, а этого-то мне и недоставало в то время… Когда я ночевал в гардеробе, меня жалели технички и поговаривали между собой о моих прошлых отношениях с женой. Ругали ее и хвалили меня – от этого хотелось повеситься. Слух о моей беспризорности добрался до наших ребят, и все горняки стали гостеприимно звать к себе. Но я нашел барак в тундре! Тут я жил спокойно недели две, а потом ко мне заявилась комиссия от профсоюза. Комиссия покачала головами и решила поставить меня на срочную очередь для получения жилплощади. Я их выгнал с нехорошими словами. И конечно, был не прав. Они же ко мне по-человечески. В конце концов, не выдержав круговой заботы, я взял отпуск и укатил на материк… И вот – вернулся.