Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
Михаил Кононов
ТЕПЛАЯ, ТЕПЛАЯ ВЕСНА…
Рассказ
Голос в трубке был тягучий, переходящий в задыхающийся шепот, как у героини старого заграничного фильма, когда она млеет в телефон:
– Милый, не вешай трубку, подожди! Хорошо, что ты дома, я так боялась… Я должна тебя предупредить; я не могла не позвонить, пойми!
Она еще немного подышала в трубку с нежным волнением и продолжала уже по-деловому, сбившись на свой обычный суховатый тон, а может быть рассчитав, что телефонным млением не пронять:
– У тебя сегодня тройной нулевой день; он раз в год бывает у всех. Помнишь, я тебе о биоритмах рассказывала, еще в Риге? Так вот. Я вчера твои ритмы просчитала, а сегодня Лариска на своем «бегемоте» проверила. Все сходится. Ты сегодня полный нуль – физическая, эмоциональная, умственная продуктивность – все на нуле. Только не обижайся, ты ни при чем, это природа. Как ты себя чувствуешь? Голова не болит?..
Я засмеялся, потому что понял: она просто встретиться хочет, чтобы все снова.
– Ты мне не веришь, да? Что ты молчишь? Обещай мне, что не выйдешь сегодня вечером из дому. Ни в коем случае, слышишь? И никаких серьезных дел, никаких решений. Японцы даже не пускают водителей за руль, когда у них нулевые дни, уже десять лет. Понимаешь, ты сегодня не в состоянии нормально реагировать, никакого решения принять не можешь. Психологически не в состоянии. Ты сегодня как будто не ты, тебя нет. Понимаешь? Ты веришь мне? Что ты молчишь? Может быть, мне приехать?..
Хмыкнув в трубку, я покачал головой, удивляясь ее наивности и одновременно восхищаясь настойчивостью.
– Чему ты смеешься? Я же боюсь за тебя…
Она там, конечно, уже достала свой розовый носовой платок. Я даже как будто почувствовал – «Агат», ее любимые духи. Хотел трубку бросить, но вдруг как-то все во мне потянулось к ней, и я с трудом проглотил воздух, успокаивая себя тем, что это автоматически срабатывает двухлетняя привычка плюс недавно появившаяся жалость. Жалость эта пришла в тот день, когда мы дружно подали заявление на развод. Единственное, что мы сделали дружно. А теперь я почему-то обязан выслушивать этот лепет о магических трех нулях, в которые верят хитромудрые японцы, глотать комок воспоминаний и сомневаться, идти ли завтра в загс за разводом. Черта с два, давно уже все решено. Но трубку я почему-то не вешал.
И тут трубка квакнула мне в ухо и заскулила обиженным щенком: ой! ой! ой! – отбой…
Этого я не ожидал. Повесив трубку, покачал головой и усмехнулся. И вдруг такая злоба, взяла меня, такой стыд, что застучало в висках. Да она же верит в эти нули японские! Хватается за них, потому что больше не за что, а я вырываю у нее соломинку и по пальцам бью: падающего – толкни…
Я вытер пот с лица и подошел к окну. Отдернул занавеску. Солнце, слабеющее уже, но еще не закатное, словно обрадовавшись, прянуло мне в лицо безрасчетной лаской, будто я не отгораживался от него занавеской и не включал вентилятор, изнывая от редкостного зноя нынешней разгульной весны. Снова задернув занавеску, я ушел в противоположный угол комнаты, сел в кресло и задал себе вроде бы детский вопрос:
Почему солнце нам светит?
В самом деле, как это светилу не надоест ласкать нас и растить, когда мы уже такого искусства достигли в уничтожении всего, что оно дает нам? Говорят, вспышки страстей и болезней в год активного солнца – явление закономерное. Но почему же тогда в природе-то нынче тишь-благодать? Ни тебе извержения, ни землетрясения, ни наводнения. Все чирикают, размножаются. Один только венец творения ухватил жадными лапами кривую инфарктов да кривую разводов – и тянет их в гору, надрывается. Потом на солнце все свалит: активное, мол, было – не совладать…
Когда я до этого места в своих печалях добрался, то вспомнил вдруг, что она предупреждала: три нуля. Значит, я теперь неправильно думаю, и готовое почти решение – пойти в загс, заявление порвать и ей позвонить – тоже этими нулями японскими предусмотрено, может, даже запрограммировано, а потому должно быть отвергнуто остатками моего почти нулевого сознания.
Но что же тогда верно? Как ни кинь – три нуля. Ну японцы, ну придумали!..
Вдруг мне захотелось чего-то определенного и хорошего. Может быть, солнца? Я улыбнулся даже – до того ясно захотелось мне солнца – чтобы оно всего меня обняло и промыло, изнутри тоже. Жаль, что уже седьмой час, не позагораешь…
И тут вваливается Борька. Как всегда, с дурацкой своей улыбкой, как будто его только здесь и не хватает, как будто главная моя мечта была о том, чтобы он поскорее вернулся с работы и завел свою песню. И вот начинается:
– Уфф, ну и устал я! – Он плюхнулся в кресло и расстегнул рубашку на животе.
Как будто я не устал.
– Ты представляешь, у нас в лаборатории тридцать пять градусов! Мы все рубашки сняли, а все равно…
А что у меня тут, между прочим, тоже не больно климатит, это не в счет. Сижу в плавках у раскрытого окна, еле дождался вечера. И соседи в плавках ходят, а соседки – в купальниках.
Не поднимаясь с кресла, Борька движениями приговоренного стянул рубашку и брюки, бросил одежду на свою раскладушку. Тело у него бледное, в рыжих веснушках, – беззащитное какое-то, очень человеческое. Я вдруг почувствовал, сколько сил вытянула из этого тела работа в душной лаборатории, без солнца, только за один хотя бы сегодняшний день. И мне стало стыдно за свой без толку потраченный выходной.
– Бросал бы ты эту работу адскую, Боря, а? – сказал я, улыбаясь.
Вероятно, улыбка у меня получилась чересчур виноватая, потому что Борька хмыкнул как-то цинично и молвил, вытянув ноги и шевеля пальцами в черных от влаги носках:
– Ты свои проблемы решай. А я живу естественно.
Знаю я твою естественную жизнь. За год три раза от жены уходишь. Но всегда это было на неделю, а тут уже целый месяц мне житья от тебя нет. И когда это кончится?
– Иди ты, Боря, знаешь…
– Чего ты злишься? Я же о тебе забочусь.
Заботится! Я его второй месяц кормлю, пою и воспитываю, а он…
– Дай-ка сигаретку. – Борька протянул руку. – Опять без фильтра? Ну что такое, Оса? Когда ты человеком станешь?
– Свои надо иметь.
Еще немного, и мы поссоримся. Ну сколько же можно, на самом-то деле? Ну, пошутил раз, пошутил два… И терпеть не могу эту армейскую кличку – Оса. Когда мы служили – ладно, другое дело. Но теперь-то я давно уже не Оса, а Николай Борисыч. И никогда у него сигарет нет, просто удивительно. Совершенно не может о себе позаботиться. Ладно, черт с ним. Еще несколько дней, и приедет Надюха, заберет его. Он и сам уже по Антоше соскучился…
– Оса, ты чего как в воду опущенный? Опять она звонила, что ли?
– Ну звонила.
– Жить без тебя не может?
– Ну не может.
Борька засмеялся издевательски.
– Садистки, а? – Он вперил в пространство вдохновенный взгляд, очередной раз открывая для себя сокровенную суть брака. – Им главное – по тебе вволю ногами походить, пока ты влюбленный, душу всю съесть. А потом голодные всю жизнь. Клопы! Клопихи то есть…
– А ребятишки тогда – клопята, – подсказал я, продолжая его мысль. – Опять к Антоше в детский сад бегал?
– Заскочил после работы. – Борька вздохнул. – Он спрашивает: «Когда ты, папа, работать перестанешь и к нам домой придешь?» А что я ему отвечу?
– Надо было сказать: «Завтра».
– Да не ной, не ной, знаю, что надоел уже тебе.
– Не потому, что надоел, а пора тебе возвращаться.
– Поучи еще. Со своей красавицей разберись сначала.
Борька взял с пепельницы мою недокуренную сигарету, затянулся и стал смотреть вглубь себя.
Когда у него такое лицо, сразу видно, как он устал. Резкие морщины у рта, спутанные волосы над бледным покатым лбом, набрякшие веки. Я вижу, какой он слабый и неустроенный в самом себе, понимаю, что виноват он сам во всем – и в дурацкой своей женитьбе, которой тогда, шесть лет назад, вполне можно было избежать, и в усталости от работы, потому что он вкалывает в три смены только из-за кооператива, а это опять же для нее, для семьи. И в том, что мы стали ссориться все чаще и вот-вот разойдемся навсегда, я понимаю, что виноват он, и мне жалко его, потому что все это против его воли. Или нет ее у него, этой воли? Давно уже он живет кое-как, как бог на душу положит, и, кажется, совсем махнул рукой на себя. Он и в армии был таким, и мы тогда ссорились, потому что мне было обидно: земляку моему, единственному, кроме меня, в полку ленинградцу, постоянно делают замечания за расхлябанность. Я держал себя в форме, и он крепко уважал меня за это, даже завидовал мне. А теперь все посмеивается, и иногда мне кажется, что, может, и вправду не я, а он прав в этой своей усталости. И все-таки мне неприятно, что он бесцеремонно взял мою недокуренную сигарету и затягивается ею глубоко, по-рабочему. В армии, когда у нас частенько случалась одна сигарета на двоих, это было естественно, потому что вся жизнь была общая – и дом, и работа, и даже мысли. И даже по-особому сладкой бывала эта разделенная с другом сигарета. В такие-то минуты мы, наверное, и любили друг друга по-настоящему. А теперь он взял мою сигарету, как будто мы по-прежнему вместе в самых наших главных заботах, а мне неловко. И чтобы сбить его с этого задушевного тона, который уже рождается в нем от моей сигареты, а мне был бы неприятен, я говорю:
– Ну, Гамлет, решил, быть или не быть?
Он махнул рукой, загасил в пепельнице окурок.
– Если штукатурка обваливается, ее отбивать нужно и новую класть, – сказал Борька, назидательно подняв желтый от курева указательный палец. – Ты же сразу человеком себя почувствуешь, Коля! – Он посмотрел на меня, как на больного ребенка, который снова лекарство выплюнул. – Брось ты ее, чего тебе с ней возиться всю жизнь!
– Хорошо, Боря, – сказал я. – Если тебе так хочется, я так и сделаю. Лишь бы ты не волновался. А то у тебя и так неприятности и драма семейная.
– У меня другое дело, – Борька махнул рукой. – У меня Антошка. Куда я от него денусь! Они же без меня…
Он покачал головой и взял новую сигарету.
А я подумал, что и она без меня тоже, пожалуй, не запросто обойдется. Чувствует это, потому и звонит регулярно. Но я-то чем виноват?
– К чертовой матери! – сказал Борька шепотом. – Ко всем чертям пусть катится, пока рогов тебе не наставила. Я не могу, так хоть ты-то вырвись, Коля! Эх, мне бы… Мы бы с тобой им всем…
– Иди помой шею, – сказал я. – А то вдруг Надюха сегодня приедет тебя забирать, а ты у меня такой неухоженный, неудобно. На второй полке в шкафу носки чистые.
Я понимал, что спорить с ним бесполезно. Он лезет в бутылку из-за собственной неуверенности и неурядиц.
Борька, хлопнув дверью, ушел мыться, а я включил проигрыватель и поставил долгоиграющую пластинку старинных вальсов. Первым шел «На сопках Маньчжурии», но из-за мажорной современной аранжировки это вовсе не было грустно, я сел в кресло и стал подсвистывать, представляя, что сейчас скажет Борька.
Войдя с мокрым лицом и волосами, с мылом возле ушей, он вперил в меня жуткий взгляд и ухмыльнулся, как наемный убийца:
– Музычкой наслаждаешься? Тонкий ты человек, Оса! Ты что – нарочно, назло мне? – Он швырнул полотенце в сторону, оно накрыло аквариум на книжном шкафу, и один его конец сразу стал медленно погружаться, а всполошенные рыбки заметались по кругу, переливаясь в позеленевшей от жары воде золотом и багрянцем.
Неизвестно, чем бы разрядилась эта обычная для нас напряженка, если бы не зазвонили в дверь. Я пошел открывать, оставив Борьку посреди комнаты со сжатыми кулаками, горящим взглядом и мылом возле ушей. По пути я постучал ногтем по стенке аквариума, и рыбки послушно всплыли в ожидании корма. Борька машинально перевел взгляд на рыбок. На фоне белого полотенца, расправившегося между водорослями, рыбки были отчетливы, как на экране, и очень красивы. Я подмигнул Борьке, а он сжал зубы и покачал головой молча: то ли «не прощу», то ли «не вынуждай»…
Входную дверь открыли соседи, и по коридору уже шел мне навстречу счастливо и напряженно улыбающийся Малина, неся перед собой тяжелую и неудобную пишущую машинку. Да! Да, тот самый «Идеал», найденный Борькой два года назад в Ольгине, на чердаке дачи. Малина поспорил тогда на литр, что приведет машинку в порядок. Просто так, из спортивного интереса. И вот – смотрите-ка!
Я перехватил у него машинку, кивнул, чтобы он проходил вперед.
Мы втроем – Малина, Борька и я – одновременно кончили техникум, но технарем путным стал только Малина. Может быть, талант, а может – судьба. После техникума мы с Борькой сразу пошли в армию, а Малину не взяли. И вот он – заместитель главного инженера, Борька – наладчик шестого разряда, а я – вообще белая ворона.
Увидев Малину, Борька расцвел. Он гордится им. И тем, что Малина почти главный инженер, и тем, что у него добрая и послушная жена (на минуту забежишь – она все закрома на стол вывернет), и что Малина копит на «Запорожец», и что вообще он просто хороший парень, и это видно сразу по улыбке.
– Привет, Боря! – сказал Малина. – Беги в гастроном. Только мыло вытри возле ушей.
Я поставил машинку на стол, Борька склонился над ней и стал тыкать в клавиши, покачивая головой и прищелкивая восхищенно языком. А Малина с олимпийским равнодушием уверенного в себе профессионала отвернулся и смотрел на рыбок. Мои бедные, доверчивые, вечно не кормленные вуалехвостки плавали, переваливаясь, вокруг полотенца и пощипывали задумчиво колыхавшиеся волокна бахромы.
– А полотенце зачем? – спросил Малина.
– Да это Боря решил бельишко простирнуть, – сказал я.
– А почему в аквариуме?
– Воду отключили, – пожаловался Борька. – Это Оса управдома попросил. Чтобы меня отсюда скорее выжить. Кстати, водку уже не продают, восьмой час. Давайте вина выпьем. У меня только трешка. Я все Надюхе отослал.
– Можно в ресторане купить, – сказал я. – Мы добавим. А, Малина?
– Добавим, – быстро согласился Малина. – Только я пить не буду.
– Почему? – удивились мы.
– Так. Не буду. Увидите почему. Пошли, ребята. Только одевайтесь в темпе.
Малина стал осторожно вынимать полотенце из аквариума. Он одновременно отжимал его, слегка выкручивая, и на шкафу не осталось ни одной капли. Малина передал полотенце мне, достал носовой платок и стал вытирать руки. Я встряхнул полотенце и повесил его на вешалку. Борька одевался, вздыхая и почесываясь.
– Она что – с ума сошла – на алименты подавать? – спросил Малина.
– Кто? – испугался Борька.
– Ты же говоришь, что деньги отсылаешь.
– Он сам, – пояснил я. – Он – благородный.
– А-а, – понял Малина. – Ну пошли, ребята.
На улице было еще солнечно, но уже не душно и очень приятно.
– В какой ресторан двинем? – спросил Малина, роясь в карманах и доставая зачем-то ключи.
– Мне все равно, – сказал Борька. – Оса, дай-ка сигаретку.
Малина подошел вдруг к серенькому неновому «Запорожцу», притулившемуся виновато у обочины поодаль, и открыл дверцу:
– Садитесь! – и улыбнулся прекрасной своей улыбкой.
Мы с Борькой переглянулись и запрыгали вокруг «Запорожца», потом вокруг Малины, хлопая его по плечам и по спине. Прохожие оглядывались на нас и улыбались, а мы хохотали и поздравляли Малину, «Запорожца», самих себя, нашу дружбу и молодость. Мы не завидовали Малине ни секунды. «Запорожец» просто автоматически стал нашим, как принадлежит нам сам Малина со всей его жизнью, налаженный им «Идеал» и вся нынешняя на редкость теплая весна.
Малина уселся за руль.
– Эрих Мария Ремарк, – хмыкнул Борька, – «Три товарища». Прошу вас, герр Оса! – и, придерживая дверцу, величественно пригласил меня в машину.
– Только после вас. – Я склонился в поклоне и откинул переднее сиденье. – Прошу вас на почетное место. – На заднем сиденье мне уже не раз приходилось ездить в «Запорожце», и я знал, что сидеть по-человечески можно только рядом с водителем.
Как только Борька сжался на заднем сиденье и стал выписывать ногами немыслимые кренделя, испытывая вполне естественную потребность отвинтить их и спрятать в багажник, а я расселся спереди, как король на именинах, до него дошло, и он начал поливать меня такой узорчатой цельнолитой бранью, что я схватился за записную книжку – зафиксировать на всякий случай.
– Ну, заяц, погоди! – закончил Борька.
Мы тронулись, развернулись, проскочили переулками к Невскому, и Борька перенес огонь на Малину, вертящего беспрестанно головой и хватающегося без нужды за рычаг передачи.
– Спокойнее, Малина, спокойнее! Это не чужая машина, слава богу… Да прибавь ты газу, прибавь, обгони этого пижона. На повороте – осторожнее, это все-таки Невский. Ну, покажи, покажи, как нужно по родному городу на белом коне кататься…
– Не мешай, Боря, – просил Малина. – Не надо.
– Я не мешаю, я учу тебя, – обиделся Борька. – А ты слушайся, дурачок.
– Здесь есть поворот? – спросил Малина у меня.
Я пожал плечами.
– Есть, есть, я точно знаю, – заволновался Борька. – Он тут всегда был. Давай разворачивайся, вон как раз ресторан.
Малина развернулся у ресторана, аккуратно остановил машину у обочины, и к нам подскочили трое обрадованных парней с красными повязками на рукавах, а за ними усталый милиционер с потным лбом, в сдвинутой на затылок фуражке. Парни стали ругать Малину, но милиционер отодвинул их, наклонился, вежливо козырнул и попросил права.
Малина вышел из машины и стал что-то виновато доказывать.
Борька барахтался на заднем сиденье, и смех его будил восторженно-детские воспоминания о зоопарке.
– Осел, – сказал я. – Ему сейчас прокол сделают.
Борька перестал икать, но мычал еще долго, не желая согласиться со мной, тем более теперь, оказавшись по моей милости на заднем сиденье. Малина вернулся, открыл дверцу и сказал:
– Пошли, ребята!
Он улыбался как обычно, и Борька замолчал окончательно.
– Ну? – спросил я.
– Пронесло, – кивнул Малина. – Отличный парень. Ладно, давайте финансы наши посчитаем.
– Малина не пьет, – сказал Борька, – значит, хватит одной бутылки. – Он достал трешку и отдал мне.
– С меня приходится, – сказал Малина и выложил пятерку.
– Данилов, с каких пор ты перестал считать себя честным человеком? – спросил я сурово.
– Ну нету у меня больше, нету! – закричал Борька, и глаза его снова зажглись. – А ты-то сам что, на дурачка собрался? Нет, друг, не пойдет. Давай раскошеливайся!
Я тоже достал пятерку. Последнюю, завтра занимать придется.
Борьке стало стыдно, и он выгреб из кармана мелочь и стал трясти ее, пересчитывая.
Я отдал деньги ему, он зажал их в кулаке, Малина запер дверцу, проверил, дернув, и мы пошли в ресторан.
В вестибюле было прохладно. Борька пошел наверх договариваться с официантом, а мы сели в удобные кожаные кресла и стали делать вид. Но швейцар добродушно дремал у двери, и наш вид интересовал одного гардеробщика. Гардеробщик, тощий, в черном халате, уставился на нас и смотрел не отрываясь. Потом поманил пальцем.
– Сходи, – сказал Малина. – Я с милиционером и так устал.
Я подошел к никелированному барьеру.
– По шесть с полтиной бутылка, – сказал гардеробщик твердо, – дешевле сейчас нигде не найдешь.
– Пять с полтиной, – сказал я. – На шесть мы и тут можем красиво посидеть.
– Не дадут, – возразил гардеробщик. – Только по сто грамм на нос, ты же знаешь.
– Ладно, погоди. – Я подошел к Малине, объяснил, и мы вместе пошли за Борькой.
Но он уже спускался вниз под ручку со смазливой блондинкой в фартуке с кружевами. Судя по рыцарской гордости, с какой Борька поддерживал блондинку под локоток, спускаясь на ступеньку ниже, как по лестнице Дворца бракосочетаний, он успел уже договориться обо всем.
Он осторожно подвел ее к нам, кивнул небрежно, будто через неделю после женитьбы встретил на улице холостых приятелей, которых на свадьбу не пригласил, а во Дворце впопыхах не заметил, и объявил:
– Вот, познакомьтесь. Это Светочка.
Светочка кивнула сухо и сказала:
– Ладно, мальчики, давайте деньги. Только – быстро.
Борька стал шарить по карманам (он никогда не помнит, что у него где), а она подошла к нашему гардеробщику и сразу вернулась с двумя прозрачными бутылками. Этикетки с бутылок были содраны, и оттого казалось, что в них просто вода.
Малина принял от нее бутылки и, понимающе нахмурившись, спрятал их во внутренние карманы пиджака, а Борька стал неловко отсчитывать деньги. Одну пятерку он даже уронил, и, пока он поднимал ее, не сразу поймав на скользком паркете, я отметил автоматически, что это уже третья пятерка, хотя у нас было, кажется, всего две.
Светочка сложила аккуратно бумажки, сунула их в карман фартука и снова кивнула, тихонько вздохнув. Ушла.
– А сдача? – спросил нас Борька. – Ведь мы договаривались!
Я обнял Борьку за плечи. Малина вздохнул, и мы вышли на улицу.
– Нет, ты видел, Оса? – возмутился Борька, когда дверь за нами захлопнулась. Глаза у него снова стали страшные. – Ты понял, нет? Ведь об этом писать надо! Клещи проклятые!
– Я бы написал, – согласился я. – Но ведь я же не знал, что у тебя еще пятерка припрятана.
– При чем тут пятерка? – Он махнул рукой. – Ну, была у меня пятерка, в заначке была. Но я же договорился с ней по-честному.
Я свистнул. Малина сказал:
– Да ладно, ребята, рупь туда, рупь сюда…
– Нет, не рупь, Володечка, – ехидно возразил Борька. – Это сколько же она за один вечер в карман кладет?
– Ну не каждый вечер, – успокоил я Борьку. – Сегодня у нее просто удачный день.
– Опять я виноват, да? Я? Нет, ты скажи, я? Что ты на меня смотришь? Торговался бы сам. Я эти штучки терпеть не могу! – Борька испепелил меня взглядом и сунул руки в карманы. Я понял, что ему сейчас горько и одиноко, и снова обнял его за плечи. Он попросил у меня сигарету, вздохнул и спросил:
– А закусь? У тебя рубль хоть есть?
Я покачал головой. Борька оглянулся на Малину, достающего ключи, и Малина сказал:
– Ладно, ребята, поехали. По дороге купим. Он раскрыл дверцу радостно вздрогнувшего «Запорожца», сел за руль, я откинул переднее сиденье и полез на заднее, но Борька схватил меня сзади за пиджак и вытащил обратно.
Я пожал плечами, он погрузился неловко на свое позорное место и сразу стал смотреть в окно. Я уселся и хлопнул дверцей. Малина вздрогнул.
– Не надо так, Коля, – попросил он. – Он ведь уже пятнадцать тысяч прошел. И в кузове трещины…
Мы тронулись вдоль по Невскому, я опустил стекло, и теплый воздух с запахом нагретого асфальта и отработанного бензина заиграл нашими волосами.
– За город, а? – ласково попросил Борька.
– В аэропорт, – предложил Малина. – Ты видел новый аэропорт, Коля? Нет? Вот и поедем. Я туда уже ездил. Заодно сигарет купим.
– Точно, – сказал Борька. – Там вкусные пирожки с мясом.
– Искупаться бы, – сказал я.
– А потом купаться, – подхватил Борька. – Грех не выкупаться сегодня. Искупаемся и выпьем, точно? Вот и отлично!
Он успокоился, положил руки на спинку переднего сиденья и снова стал учить зорко озирающегося Малину.
А мне вдруг стало как-то по-особенному легко. Мы выехали на Лиговку; активное солнце светило навстречу, и молодая листва тополей была совсем желтой и будто растущей на глазах. Малина опустил защитный козырек над ветровым стеклом, улыбнулся и взглянул на стрелки приборов. Он улыбнулся тому, что вот можно наконец опустить защитный козырек своей собственной машины, а стрелки приборов показывают все как надо, и можно ехать долго не зачем-то, а просто так, чтобы ехать и получать от этого удовольствие. Он понимал, что имеет на это право. Уже потому хотя бы, что знает машину как свои пять пальцев. И потому, что досталась она ему сравнительно недорого, и уже давно не новая, но зато испытанная и привычная. И хотя он вертел головой и излишне замедлял ход на поворотах, в нем не было той недостойной суетливости неловкого автолюбителя, цепенеющего над рулем. Эта мелочная озабоченность так неприятна обычно в молодых и вроде бы счастливых обладателях обгоняющих нас новеньких «Жигулей» с пижонскими наклейками на ветровом стекле. И я подумал, что Малина и вправду, пожалуй, человек счастливый, тем более – при таком «Запорожце» и отличной жене, и мне стало почему-то грустно.
Мы выехали на Московский проспект, прямой и бесконечный в весеннем мареве.
И снова вспомнился мне ее пропадающий в страхе голос и три японских нуля, которые сейчас хозяйничают будто бы в моем наивном, не ждущем подвоха организме и роют яму впереди на асфальте. Слушая, как Борька с Малиной строят планы на лето, – на юга махнуть, весь Крым объехать, а может быть и Кавказ, – я улыбался, понимая, что даже двухметровой ширины канава поперек проспекта, которую, быть может, специально для нас зарыть забыли вон там, под мостом у «Электросилы», или дальше – на углу Благодатной, или у Парка Победы, – даже такая встряска не выбьет нас сегодня из честно заработанного счастливого ритма. Мы вместе, – значит, все в порядке. И вот – летим. Распахнутые на проспект окна с откинутыми желтыми, голубыми и розоватыми шторами, гордые вывески гастронома и рекламы «Покупайте мороженое», страшноватые плакаты у входа в кино «Мир», сплошная зеленая двухъярусная стена кустарника и деревьев – Парк Победы, ровесник наш, заложенный в сорок пятом с надеждой и вот уже возмужалый, а дальше – высоченные светлые здания у Средней Рогатки, гранитный штык обелиска с двумя иголочками громоотводов и автострада по Пулковскому меридиану. Нет-нет, все будет нормально, неоткуда ждать подвоха. Потому хотя бы, что у меня есть Борька и Малина. И не это ли главное – то, что мы втроем и сейчас, и всегда, даже когда каждый из нас наедине с собой ведет в усталости или в тоске мучительный и несправедливый расчет со своим днем, годом или всей жизнью. И эти наши расчеты, о которых мы молчим друг с другом и даже сами порой стараемся забыть по слабости, становятся все глубже и беспощадней. Потому что мы стали незаметно взрослыми, и все вокруг теперь зависит только от нас, даже эта молодая листва и ласковое, сильное солнце. Да, и солнце, которому в глаза взглянуть отважишься не всегда.
И вот уже девалась куда-то бездумная легкость, с которой глазел я, как весенний десятиклассник, на знакомые дома и деревья, на девушек на тротуарах, на улыбающегося Малину. Мы выехали на Киевское шоссе и мчались по прямой, обгоняя перегруженные отпускниками такси, а перед глазами у меня снова плясали чертенятами пройдохи-нули: вот услыхал ты сегодня ее голос – и маленькая твоя самолюбивая злобка, обида, колючая и раздутая, – где они? Чтобы восстановить после разговора с ней обиженную мину, уже трудиться пришлось, над наивными ее расчетами усмехаться и вновь убеждать себя, что в главном она лжет, что ты для нее – просто крайний случай, чтобы на бобах не остаться, когда тот, кого ты не видел ни разу, но чувствуешь постоянно, попросту бросит ее, о чем она, кажется, давно уже догадалась, с самого начала предвидела. Но если ты сам придумал всю эту банальную трагикомедию? Тогда действительно ты не мужчина, а полный нуль биоритмов, оттого-то и на солнце тебе сегодня взглянуть непросто…
Наконец мы свернули к аэропорту, и меня немного отпустило, потому что места пошли интересные, я ни разу здесь не был. Приветливым было шоссе, бегущее по чистому полю, огромный, легко и неторопливо поворачивающийся локатор на холме и сами Пулковские высоты, которые отсюда, в непривычном ракурсе, казались чужими и заманчивыми. Солнце было теперь слева, справа по траве бежала наша широкая тень, и здание аэропорта, вырастая, становилось проще и наряднее.
Въехав на эстакаду («Европа», – сказал Борька), Малина улыбнулся мне, я улыбнулся в ответ, мы остановились возле самых дверей и вылезли, разминаясь с удовольствием.
– Здо́рово, а? – восхитился Малина.
И поле перед нами, покрытое нежной зеленью, и Пулковские, и голубоватая даль – все вызывало бездумную улыбку. Но Борька нахмурился.
– Я сюда, вообще-то, приезжаю иногда, – признался он. – Когда совсем уж… – махнул рукой, и мы вошли в здание аэропорта.
В огромном зале было прохладно, как в холле того ресторана, где нас надули. Деловитый шумок, отражаемый чистотой стеклянных стен, кафеля, никеля, сливался со звенящим гулом взлетающих лайнеров и дрожал над нами волнующей, теплой нотой разлуки, новых городов и встреч. Это была свобода. Предельная, поднебесная, хорошо оборудованная и в общем доступная свобода, но сегодня она была не наша. За прозрачной стеной, как серебристые подводные лодки, выплывали, разворачиваясь на взлет, тяжелые на земле ИЛы, ТУ, АНы. Люди поднимались снизу по эскалатору с цветами, по другому эскалатору спускался нарядный, обвешанный этикетками багаж, а мы стояли молча, как в кино. Неторопливые предпоследние кадры лирического кинорассказа проплывали под музыку, оставляя щемящую грусть и надежду.
– Пошли-ка отсюда, ребята, – сказал Борька и первый повернулся к выходу.
Малина положил мне руку на плечо и подтолкнул легонько вперед. Молча.
Ну до чего все-таки странный народ! То, что Борька затосковал, понятно. Но Малина-то, Малина! И чего не хватает человеку? Жена – чудо, малыш – богатырь, «Запорожец», мечта давняя, – вот он дожидается, верный и любящий, и на работе все как надо, а вот поди ж ты! Увидел человек голубую с серебряным рекламную картинку – и раскис, как будто понял, что всю жизнь заблуждался. А я-то сам, обалдуй! Мне вообще вздыхать нечего. Возьму вот завтра отпуск на две недели, стрельну денег, и пожалуйста вам – и гул взлета, и прохладные леденцы на подносе у тайно влюбленной в тебя стюардессы, и свежая газета в руках, а за иллюминатором только слои подсахаренного солнцем тумана. А дальше – море, сумасшедшие запахи цветущего юга, девушки с очами…
Но ясно было, что загрустили мы так дружно не по красивой картинке, а просто оттого, что картинка эта в чужой книге. А книга эта могла бы быть твоей. Но нет другого тебя. И тем-то, наверное, и живы мы, что хочется, ах, как хочется перелистать чужую книгу, на картинки счастливые наглядеться. Ведь оттого-то, наверное, и дружба наша, и любовь – прикоснуться, глотнуть, омыть сердце…
Мы съехали вниз по эстакаде, и снова побежала рядом хранительница-тень, только теперь уже слева. А солнце, уже не такое активное, потихоньку розовело, но тоже не отставало.
– Сигареты забыли купить, – сказал Малина.
– И пирожки, – вспомнил я.
– Черт с ними, – сказал Борька. – Черт с ним со всем! Малина, давай в Гатчину, а? Хватит бензину-то?
– Хватит, – пожал плечами Малина.
– Ну и поехали. – Борька уселся поудобней. – Вот и славно.
– А купаться? – напомнил я.
– А там пруды есть, – ответил Борька беспечно. – Искупаешься, не бойся.
Меня насторожило немного то, что он сказал о купании без энтузиазма, но я промолчал.
Пулковскую гору «Запорожец» взял не без труда, но потом снова пошла дорога ровная и прямая. Малина, взбудораженный аэропортом, вжал акселератор в пол. «Запорожец» застонал, но скоро стон его перерос в песню, и спидометр показал сто десять. И это было именно то, что нужно сейчас, после тех лайнеров.
