Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)
– Убрать подогрев карбюратора! – без радио, перекрывая моторный грохот, кричит командир.
«Невозможно!.. – вспыхивает у меня в сознании, удерживаю руку на зеленом рычаге. – Карбюратор обледенеет, двигатель заглохнет…»
– Живо, твою!..
От порции холодного воздуха мотор взвывает, напрягая остаток мощности, и дергает отяжелевшую машину вверх, к неяркому туманному свету, который пробивается сквозь облака.
«Батюшки мои! Выскочили!» – проходит у меня по груди теплая ласковая волна. Биплан еще несколько раз зарывается в облака и начинает медленно уходить вверх. Вместе с нами из-за облачного горизонта появляется солнечный диск, поднимается, а потом останавливается, повисает над консолью верхнего крыла, белого от инея. Из-под брюха биплана отделяется крестообразная тень, падает вниз, на белые поля облаков, и начинает торопливо скользить, чуть обгоняя самолет. «Облака! – раздается в наушниках голос командира. – Север закрыло, туда, видать, верхом не пробиться…»
За легкой грядой облаков, которую мы с маху, не качнувшись, проскочили, – воздух мутный, а горизонта нет, потерялся под нагромождениями тяжелых облаков. Края туч меняют формы, клубятся, а верхушки их теряются в тусклой, с просинью, мгле. Борис Михайлович с выражением хмурой сосредоточенности вращает штурвал и вглядывается вперед, стараясь отыскать просвет в облаках. Фиолетовая стена приближается, от нее тянет запахом морозной сырости, солнечный свет тускнеет, глуше становится звук мотора.
– Крыло циклона… – Рука командира в черной кожаной перчатке прочерчивает линию поперек курса и опускается на штурвал. – Не пройти…
Машина еще немного идет по прямой, а потом, качнувшись, будто нехотя, сворачивает с курса и переходит в пологий, с большим радиусом вираж. Лицо командира, обрамленное черным мехом шлемофона, спокойное, но бледное, с выражением мучительной сосредоточенности, как будто он в уме собирает цифры, решает и все не может решить непомерной сложности задачу.
«В ловушке! – сохнет у меня во рту. – Где летаем – неизвестно, горючего в обрез!..» Голодным, ненасытным воем мотор пожирает из баков топливо. «Три литра в минуту, а консольные баки уже сухие, – услужливо подсчитывает и подсказывает какой-то маленький, совершенно потерявшийся от сегодняшних несчастий человечек, что суетится где-то внутри меня. – Неужели все может вот так, в один момент, непоправимо измениться, ведь четверть часа назад…»
– Подержи на южном курсе – компаса проверим! – глухо говорит Борис Михайлович. Командир отпускает управление и поднимает голову к потолку кабины, где за выпуклым стеклом раскачивается картушка резервного компаса. Глядя на нее, Борис Михайлович морщится: все летчики не доверяют резервному прибору и зовут его не иначе как «бычьим глазом», – видно, за выпуклую форму и вечное мельтешение коричневой шкалы в темном зрачке смотрового отверстия. «Бесполезно, – заползает в голову тоскливая мысль. – Эта штука для здешних широт – игрушка, разве что север от юга отличить, так это и по солнцу можно…»
Борис Михайлович, осмотрев резервный прибор, хмуро отворачивается и принимается сосредоточенно вращать на приборной доске шкалу основного компаса. Вернее, это не сам компас, а только его дистанционный повторитель курса, потому что на самолетах сами компаса ставят подальше от пилотских кабин, где много стальных деталей и электричества.
«Да как же это я? – разом пробивает меня испарина. – Ведь все на моих глазах было, а командиру из пилотской кабины не видно… Недосмотрел, а приборы – обязанность моя… Докладывать надо!» Однако я не могу заставить себя нажать кнопку переговорного устройства и только в тягостном беспокойстве перебираю пальцами по ручке штурвала. Бежит, пульсирует по циферблату часов красная секундная стрелка, будто торопит меня: «Надо-надо-надо-надо!»
– Товарищ командир… кхм… у нас в хвосте, – начинаю я, с трудом ворочая пересохшим языком, – у нас в хвосте… кхм… труба…
Пилот поднимает на меня светлые, с узкими зрачками глаза, в которых блеск мучительного напряжения мысли, мешающей понять мои слова.
– Да? – спрашивает он рассеянно. – Какая труба?..
– Труба подогревателя! – с отчаянием договариваю я. Командир, как от тычка в поясницу, разом выпрямляется и так застывает, гневно меняясь в лице. Пауза затягивается, лицо летчика покрывается неровными пятнами, тяжелым румянцем, и я опасливо сдвигаюсь от него к правому борту.
– Та-ак!.. – тянет он с тяжелой хрипотцой, сдерживая ярость. – И кто же ее туда пристроил, ведь там же компас?!
– Алексеич… Потому что труба на собаку…
– Алексеич?! – вскидывается на сиденье командир. – Старый он маслобак! Одурел, хрыч, со своей трубой, скоро на голову мне поставит! А ты-то куда смотрел?! Молчать! Не разговаривать! Развинтились! Что сидишь? В хвост! Железку эту – к чертовой матери! Хоть за борт, чтоб я ее не видел…
Боком, стараясь не задеть локоть командира, проскальзываю в дверь и кидаюсь вдоль борта. Возле двери хвостового отсека чуть задерживаюсь, чтобы пихнуть от порога задремавшего Лешего и включить плафон. Нажимаю замок двери, толкаю ее и вскакиваю в осветившийся отсек. Так и есть! Возле котелка компаса, рядом с его выпуклой, как солдатская каска, крышкой, – торец трубы, поблескивают три ряда новых заклепок, другой конец уперся в перегородку отсека. «От болтанки скатилась, у передней стенки стояла… – приходит догадка. – Если бы там осталась, ничего бы не случилось, а так…»
С погромыхивающей трубой выхожу в грузовую кабину, закрываю за собой дверь хвостового отсека, выключаю плафон, начинаю устраивать трубу на обычное место возле примуса, по правому борту. Все делаю не спеша, чтобы хоть немного оттянуть момент неприятного объяснения в пилотской кабине, а на душе уж как смутно и нехорошо, я даже чувствую во рту привкус какого-то скверного мыла. Помню, что со мной что-то похожее было лет десять назад, когда я разобрал у отца карманные часы, дорогой для него подарок, а потом, после сборки, оказалось много лишних деталей и пришлось их прятать под пол, пропихивая через щели вилкой…
От левого борта, приподняв ухо, на меня смотрит Леший. В желтых глазах нашего пассажира нескрываемое любопытство и что-то напоминающее иронию, а в глубине зрачков проскакивают фосфорические искорки. «Оборотень, наверное…» – вяло размышляю я, занятый перспективой предстоящего внушения, и по мешкам с рыбой, пригибаясь под потолком грузовой кабины, ухожу в пилотский отсек.
– Полюбуйся, на десять градусов левее был! – сердито показывает командир перчаткой на указатель курса, когда я появляюсь на пороге пилотской кабины. – Сколько по прямой прошли?
– По расчету – сто пятьдесят!
– Что же это выходит? – прищуривается, подсчитывая в уме, Борис Михайлович. – Просто не верится: почти тридцать километров в правую сторону! Проверь по карте!
Я сажусь на свое место, защелкиваю на поясе замок привязного ремня и достаю планшет с картой. В нише правого борта нахожу транспортир, прикладываю его к карте и начинаю карандашом отмечать пройденный путь. Карандашная линия отклоняется от черной линии заданного маршрута, наискось прочерчивает зеленую равнину и за шестьдесят километров от Хатыркана утыкается в коричневое пятно на карте – гористый отрог Синего хребта. Дела!
– Двадцать семь километров правее, новый курс – сто пятьдесят!
– Понятно, – откликается командир. – Столько и держу!
В глазах летчика твердость и хитринка, которые бывают, наверное, у любого пилота, если в уме у него согрел замысел сложного и красивого маневра, а в исходе задуманного он уверен. Я даже чувствую, как приятно моему командиру держать штурвал машины, чутко реагирующей на любое малейшее движение уверенного в себе пилота.
«Но почему он так уверен? – незаметно, искоса наблюдаю я за командиром, стараясь понять его, хотя уверенность летчика передается мне и приятно успокаивает. – Машина сверху сплошной облачности, земля закрыта, впереди того хуже – Синий хребет, а вершины у него, дай бог, за две тысячи. Горючего столько – лучше на бензиномер не смотреть, а выключить его, чтобы не расстраиваться, так, говорят, другие летчики делают…»
– Ну, старпом, что-нибудь из сегодняшнего понял? – спрашивает командир, молчит, дожидаясь ответа, и, не дождавшись, продолжает: – Летчик, как бухгалтер, должен учитывать все мелочи, чтобы получить правильный результат.
После этих слов командир через боковые стекла внимательно рассматривает необозримые облачные поля, раскинувшиеся под самолетом.
– Впрочем, на летчика тебе еще учиться много, а пока ты – авиационный подмастерье! – с короткой усмешкой заканчивается нотация. Командир тянет на себя ручку газа, переводя машину на снижение.
По носу самолета – разрыв облаков, круглый, как верх фарфоровой чаши. В чашу падают солнечные лучи, освещая на дне ее коробочки домов, синие дымки, черные фигурки людей, красную полоску флага, поникшую в безветрии, тропинки, протоптанные в снегу, одинокую упряжку собак, бегущую в тундру. Навстречу упряжке, с реки в поселок, едет трактор и тянет за собой короб колотого льда. Солнечные лучи дробятся в коробе, рассыпаются в стороны, вспыхивают разноцветными искрами, отчего кажется, что трактор везет не речной лед, а несметное сокровище этого сказочного края, который нам так неожиданно открылся.
Евгений Кутузов
ПОБЕГИ
Заметки о прозе молодых
1
Писать о прозе молодых, начинающих литераторов очень даже не просто, ибо сильно рискуешь ошибиться, рискуешь принять желаемое за действительное. Ведь так хочется разглядеть признаки дарования в каждом рассказе, в каждой повести! И совсем не хочется верить (вопреки опыту), что кто-то мог написать рассказ «просто так, от нечего делать», не имея к тому необоримой душевной потребности, которая и есть призвание.
Отбирая рукописи для этого сборника, редколлегия и редактор старались быть объективными, но утверждать, что мимо нашего внимания не прошли талантливые, достойные произведения, я бы не решился. Как не решился бы и утверждать, что все без исключения рассказы и повести сборника являют собою лучшее – безусловно лучшее – в молодой ленинградской прозе. Наверняка что-то осталось недопонятым, незамеченным, а в иных произведениях мы разглядели крепкие, жизнеспособные побеги, которых, возможно, и нет там. Или вернее: побеги эти еще недостаточно окрепли, чтобы с уверенностью можно было сказать, что из них произрастут здоровые, щедро плодоносящие дерева.
О некоторых авторах сборника, на мой взгляд, уже сегодня позволительно говорить как о состоявшихся писателях (прежде всего, это В. Насущенко, Н. Коняев, В. Ларин, М. Кононов, П. Кириченко, В. Суров, А. Скоков), и приходится сожалеть, что их творчество представлено очень малым из того, что ими сделано. Талант, профессиональное умение этих авторов не вызывают в общем-то сомнений. Однако чтобы работать в литературе, чтобы жить ею – мало одного таланта, если понимать талант всего только как с п о с о б н о с т ь к л и т е р а т у р н о м у т в о р ч е с т в у. Способных людей гораздо больше, чем пробующих перо, – не всякий подозревает об этом, а среди знающих это есть немало людей, обладающих многими способностями, но не обладающих набором – редким набором – необходимых для реализации таланта качеств. А ведь нужны еще и условия для вызревания таланта, для его становления и мужания, нужна определенная среда. И стойкий характер тоже, и способность и готовность к самоотречению. Ибо для тех, кто с пониманием меры ответственности и серьезности этого шага ступил на литературную стезю, литература станет именно жизнью, ее смыслом и оправданием. Иначе не бывает. А если такое и случается, значит, это и есть… случайность, не более того. Случайность не из тех, которые доставляют нам мимолетные радости и вспоминаются потом с нежностью, а из тех, которые рано или поздно оборачиваются жизненной катастрофой. Увы, есть немало примеров, когда безусловно одаренные люди сходили, как говорится, с круга, исчезали с литературного горизонта, приговорив себя на пожизненное разочарование, неудовлетворенность, а иногда и озлобление.
Коль скоро речь идет о молодых, уместно, мне кажется, поговорить о природе таланта, об его истоках и направленности, поговорить о вещах хоть и малоприятных, но абсолютно необходимых для становления и выживания таланта. Именно для выживания, потому что зрелости всегда предшествует период младенчества, когда вопрос «быть или не быть?» стоит в особенности остро. Имею в виду, говоря о «выживаемости», вовсе не умение орудовать локтями (это умение, если уж невмоготу кому-то, полезнее применить в очереди за дефицитной книжкой), но умение и желание довольствоваться малым, минимальным, самым-самым необходимым в достижении поставленной перед собой цели. Конечно, никому не возбраняется мечтать о маршальских знаках отличия, лелеять, нежить светлую мечту, но… Нужны здравый смысл, самообладание, самоирония и самокритичность, нужна готовность и к тому, что, может статься, цель никогда не будет достигнута…
Общеизвестно, что все начинающие – гении. Но не каждый способен с чувством юмора отнестись к собственной гениальности и примириться с тем, что его гениальность не признают другие. А без этого, без честного признания самому себе, что ты, скорее всего, всегда будешь рядовым, и не по злому умыслу, не по причине зависти со стороны собратьев по перу, а в силу ограниченности дарования, – без этого с т а т ь и б ы т ь профессиональным писателем очень, очень трудно. Пожалуй, и невозможно.
Увы, маршалами, как правило, становятся другие…
2
Я далек от мысли, что кто-то из молодых со страху от такой перспективы забудет о собственном призвании и бросит литературу. Это означало бы, что мы ошиблись, включив в «Точку опоры» рассказ или повесть этого автора. Просто я считаю своим долгом напомнить, что в литературе нет легких дорог и что каждая ведет в неизвестность.
Не будет денег. Не придет или придет далеко не сразу признание. В связи с «недостаточным ростом» не пустят в первые ряды. Сотрудники отделов литературы и искусства не поспешат взять интервью. Читатели, возможно, не заметят, что на литературной ниве вызрел новый талант. Редакторы с издателями не станут беспокоить телефонными звонками. И не будут соседи уступать очередь к лифту, потому что ты для них – всего лишь еще один бездельник, который не желает трудиться, «как все нормальные люди». Писатель?! Помилуй бог, писатели – это Александр Сергеевич Пушкин, Лев Николаевич Толстой, Иван Сергеевич Тургенев, Антон Павлович Чехов… Может быть, Аркадий Адамов и Иван Ефремов. Во всяком случае, писатели не живут рядом с твоими соседями.
А может, и хорошо, что литература хотя бы на первых порах не приносит ожидаемых благ?.. Не оттого хорошо, что всякое лишение полезно и необходимо само по себе, а оттого хорошо, что придает нужную прочность таланту, снимает излишний налет тщеславия, своелюбия. Ведь выжить в литературе, остаться самим собой (что не исключает учебы!) – это значит выжить и для литературы.
Разумеется, в теплицах овощи созревают раньше, чем в открытом грунте. Однако тепличный овощ не имеет настоящего вкуса. В нем вроде бы и присутствуют все признаки данного овоща – форма, цвет, даже будто бы перечень витаминов, но нет главного – вкуса земли, вскормившей его, запаха дождя, вспоившего его, нет той наполненности, сочности, которую дает солнце.
Говорю об этом вот к чему: уж слишком часто рукописи молодых отмечены какой-то настораживающей безошибочностью, гладкописью, и это обстоятельство особенно бросается в глаза, когда читаешь кряду много произведений разных авторов. А мне, как составителю этого сборника, пришлось перечитать очень много.
Все есть, что и должно быть в литературном произведении, – лихо закручен сюжет (либо, наоборот, сюжет намеренно упрятан в «подтекст»), безукоризненно выстроена композиция, примерный (можно прямо в учебник!) стиль, вполне добротный, вполне русский литературный язык, острый конфликт тоже имеется и атрибуты современности, а все же чего-то недостает, что-то мешает порадоваться за автора, мешает насладиться хорошей прозой… И вдруг ловишь себя на мысли, что тебе безразличны, совершенно безразличны судьбы героев, их радости и горечи, их переживания и мучения, и тогда невольно на память приходят строчки Глеба Горбовского: «Чужие в доску страсти на бумаге…»
Так в чем же дело?
Парадоксально, но факт: непосредственному, живому восприятию такой прозы мешает именно литературная тщательность, сделанность, а недостает какой-то «корявинки», отклонения от методических нормативов. В конечном счете недостает собственно жизни, ее н е с д е л а н н о с т и, н е п р и д у м а н н о с т и. И еще авторской трепетности, авторского неравнодушия и личностного взгляда на действительность. Не просто личностного, но взгляда л и ч н о с т и. Это очень важно, ибо личный, жизненный опыт писателя, его характер, темперамент, его мировоззрение и мироощущение, насыщенность биографии имеют, на мой взгляд, первостепенное значение. Плюс, конечно же, талант.
На старте можно получить некоторое преимущество и за счет умелого эпигонства, начитанности. Однако старт и финиш разделяет длинная и трудная дистанция. На этой дистанции непременно дадут о себе знать тренированность, умение преодолевать препятствия, готовность, падая, подниматься, а поднимаясь, с улыбкой отряхивать коленки.
3
Лениздат всегда уделял много внимания работе с молодыми писателями, и сборник «Точка опоры» давно уже стал традиционным. Этот выпуск – первый после постановления ЦК КПСС о работе с молодой творческой интеллигенцией. Его можно рассматривать и как первый итог в новых, качественно новых условиях работы с начинающими литераторами, А работа эта в последнее время оживилась, сделалась более конкретной, целенаправленной. Конечно, писательство – процесс сугубо индивидуальный, я бы даже сказал – интимный, однако немалую роль в идейном и эстетическом воспитании молодых играют издательства, редакции журналов и, разумеется, Союз писателей.
Одна из форм организаторской и воспитательной работы – регулярно проводимые в Ленинграде конференции молодых литераторов Северо-Запада. Последняя такая конференция проходила в декабре 1978 года, и было решено составить очередной сборник «Точка опоры» только из произведений, авторы которых принимали участие в работе этой конференции, пятнадцатой по счету. Условие это мы применили для того, чтобы молодые ощутили и теоретические, и практические результаты своего участия в работе конференции. Думается, что такой подход к составлению «Точки опоры» подвигнет и руководителей семинаров на следующих конференциях более строго и осмотрительно выдавать «авансы». К сожалению некоторые рукописи, рекомендованные для публикации, не выдерживают и самой снисходительной критики.
Редколлегия исходила из того, что «Точка опоры» должна быть достаточно представительной как по количеству авторов, так и по их принадлежности к той или иной литературной школе, направлению. Целое, как известно, складывается из разного и частного, а цель подобного издания, вероятно, не только в том, чтобы познакомить читателей с произведениями наиболее одаренных молодых прозаиков, предоставив им стартовую площадку, но и в том, чтобы приоткрыть литературный горизонт. Ибо те, кто сегодня публикуют свои первые литературные опыты, завтра, возможно, станут профессиональными писателями, а кое-кто из них отвоюет себе право называться «властителем дум».
Литература – живой, нескончаемый процесс духовного преображения и возвышения человека, процесс, в котором принимают участие и великие, и обыкновенно талантливые, и средние (лучше бы только великие, но такого не бывает), каждый несет что-то свое в общую копилку, у каждого своя манера, свой способ общения с читателями. Поэтому мы старались включить в сборник произведения, авторы которых владеют различными изобразительными средствами и приемами. Иные рассказы и повести далеки от совершенства, но интересны по форме, а порой и открыто экспериментальны. Это тоже немаловажно, ибо эксперимент в литературе столь же необходим и полезен, сколь необходим и полезен в науке. Без него нет движения вперед.
Разумеется, всякий эксперимент должен преследовать какую-то цель, а форма должна быть наполнена содержанием, мыслями. Нужно сказать, что молодые прозаики именно так понимают задачи литературы.
Сложное по своей структуре, многоплановое произведение Леонида Липьяйнена «В третьем лице» отличается еще и точным психологическим анализом, гармоническим сочетанием формы и содержания. Создается впечатление, что э т о т рассказ только т а к и возможно было написать. В рассказе все держится как бы на полутонах, на недоговоренности, и в этом его достоинство, потому что речь-то идет о первой, едва нарождающейся любви, еще не ясной, еще до конца не осознанной, о созревании и становлении человека, мужчины, ответственного за себя, и за других, об извечном столкновении прекрасного и пошлого.
О рождении и воспитании чувств.
Именно: читая рассказ, погружаешься в атмосферу великого таинства – рождения чувства, а вместе с ним и рождения личности, ибо личность вырастает из умения чувствовать. Об этом очень хорошо сказано у самого Л. Липьяйнена:
«Ведь для того, чтобы понимать, надо почувствовать. А вот для того, чтобы почувствовать, надо еще не понимать…»
Шмырев, герой повести Сергея Казимировского «Четыре дня лета» (из-за недостатка места в сборнике публикуются фрагменты), у ж е все понимает, но как раз и не умеет чувствовать. То есть все его чувства направлены в себя, он не сознает себя частицей мироздания, но – его центром. В общем-то случайно в конце отпуска оказавшись в деревне, Шмырев заново начинает открывать окружающий его мир и людей, этот мир населяющих. И оказывается, что иногда вовсе не вредно изобрести колесо, важно только – изобрести самому.
Наверно, можно говорить об известной традиционности сюжетного построения, о «престарелой новизне» коллизий и характера главного героя повести, однако С. Казимировский своими глазами увидел и своим сердцем прочувствовал эту проблему – «человек среди людей». В повести явственно ощущается дыхание реальной, сегодняшней жизни, в ней есть глубоко личное, выстраданное и понятое именно Сергеем Казимировским. Это подкупает и дает право надеяться, что поиски молодого прозаика увенчаются успехом.
Поиск, эксперимент отличает не только прозу Л. Липьяйнена и С. Казимировского. Ищут все, и каждый свое. Вообще же, несмотря на индивидуальные различия авторов, в рассказах и повестях сборника без труда просматривается нечто, что объединяет даже таких непохожих друг на друга прозаиков, как Эмилия Кундышева и Захар Оскотский, Николай Коняев и, скажем, Александр Скоков. Это общее для всех, главное – поиск нравственных, моральных критериев бытия, поиск человеческого, духовного в… человеке.
4
Широко распространенный и отработанный конфликт индивидуума, личности с коллективом, со средой, в которой он живет, в молодой нынешней прозе (впрочем, не только в молодой) уступает место конфликту внутреннему, что ли, конфликту духовности с бездуховностью, совести с прагматизмом и потребительством. Оказывается, вовсе не обязательно потребительство выражается в погоне за материальными благами. Есть потребительство иного рода, более страшное, когда человек, утоляя свои вожделения, черпает из душ других, а подчас приносит эти души и в жертву. Кому?.. Некоему «божеству», порождению второй половины XX века, имя которому все тот же прагматизм. Явление это отнюдь не безобидное, скорее общественно опасное, ибо способно – была бы охота! – оправдать такие аномалии, как стяжательство, своекорыстие, равнодушие, жестокость, дезавуировать, скомпрометировать такие понятия, как нравственность, совестливость, отзывчивость, как доброта и бескорыстие. Чего не сделаешь ради… дела, которому служишь! И вот снова потихоньку обретает права гражданства старый, как мир, «лозунг»: «Цель оправдывает средства». Оправдывает ли, должна ли оправдывать?..
Вопрос этот в той или иной степени волнует всех без исключения авторов сборника.
Вот рассказ Петра Кириченко «Последний перелет». Внешне это бесхитростный, лишенный даже интриги пересказ биографии старого пилота Никитича, для которого нет жизни без неба и вне неба. Кириченко спокойно, я бы сказал деловито-спокойно, знакомит нас с героем, не изменяя своей манере и тогда, когда описывает последний полет (впрочем, именно перелет!) Никитича. А мы тем не менее пребываем в постоянном напряжении, не столько потому, что наш читательский опыт подсказывает: «что-то должно произойти», сколько потому, что автор на малой площади, скупыми средствами сумел воссоздать ту среду и обстановку, в которой живут и работают его герои, люди, которые ежедневно испытывают себя риском, которые на деле исповедуют культ таких высоких добродетелей, как мужество, чувство ответственности за других, товарищество. Этого в рассказе как бы и нет вовсе, все это остается «за кадром», в подтексте, зато есть страницы и строчки, читая которые сглатываешь слюну.
Хотя бы вот:
«Они летели второй час… Чистые и по осени беспокойные звезды холодно перемигивались и, зеленея, точили жидкий свет на приземную облачность. Ровная пелена ее, натекавшая с Белого моря, с десяти километров высоты напоминала степь, бесконечную и густо притрушенную снегом. Сходство усиливалось еще и тем, что пучившиеся кое-где облачные холмы, серебристые и медленно плывущие под самолетом, были похожи на степные курганы. Заснеженные и опавшие с годами. Синее до черноты пространство над самолетом, откуда и проглядывал рисунок звезд, казалось бездонным и чужим…»
Последний перелет. Наверно, все именно так и должно быть, когда летишь последний раз: и обостренное внимание к давно привычному, хорошо знакомому – к любой мелочи, – и раздражительность, и недовольство другими, а в действительности – собой, ибо кто же, отдавший жизнь любимому и единственному делу, легко признается, хотя бы и только себе, что не просто достиг финиша, естественного конца, но шагнул, влекомый тщеславием, самолюбием, присвоенным правом на вседозволенность, в запретную зону. Не хотел признаваться и Никитич, натура в общем-то сложная, не однозначная. Или не понимал, что творит?.. Обязан был, в авиации вряд ли бывают простительные ошибки.
Однако достоинство рассказа, как мне кажется, не в самой психологической коллизии, а в открытой возможности построения многих коллизий и различных толкований образа Никитича. Отсюда и незавершенность, и напряжение, и те внутренние противоречия, в столкновении которых высекается Истина.
А Истина бывает и жестокой. Это предстоит осознать Никитичу. Если, разумеется, его последний перелет окончится относительно благополучно. И тогда он непременно спросит себя: «Все ли средства хороши?» Или иначе: «Так ли жил?..»
Этот вопрос, только в несколько иной интерпретации («Так ли живу?»), мучит и Павловского, героя рассказа Захара Оскотского «Протуберанчик». Не будет мучить, а мучит, уже мучит потому, что Павловский, кажется, осознал себя обвиняемым перед судом собственной совести, как, например, и Вадим из повести Эмилии Кундышевой «Экскурсовод». Они вообще очень похожи, эти два «типичных представителя» интеллектуальной элиты нашего времени, прихожане той самой «церкви», где истово бьют поклоны личному Благополучию, личному Покою, личной Устроенности, личному Самолюбованию и Равнодушию. Они очень любят себя, эти вполне благополучные, удачливые люди. Любят житейские радости, какие дарует им их прочное положение, а главным образом – покой, покой, равновесие.
Павловский хотел иметь ребенка. Когда-то хотел. А ребенка у них с женой не было, и Павловский смирился с этим. Лишь бы не нарушать привычное, удобное течение жизни. Его ничто, в сущности, не связывает с женой, они чужие друг другу, их совместная жизнь – не более как сосуществование, «статус-кво»…
«Конечно, он мог бы развестись с Леной, жениться на другой. Возможно, тогда у него и появился бы ребенок. Но что-то его удерживало. Все-таки за семь лет он привык к ней. Привыкать заново к жизни с другой женщиной было бы т р у д н о, у т о м и т е л ь н о…» (Разрядка моя. – Е. К.).
Не любовь, не привязанность, не чувство долга удерживают Павловского возле нелюбимой, вызывающей даже раздражение женщины – боязнь потерять покой, налаженный быт. В конце концов, страх, что пришлось бы с кем-то чем-то поделиться. Взять – да, пожалуйста. А дать… Однако встреча с Милой что-то все же изменила в Павловском, что-то сломала в его психологии (в повести Э. Кундышевой – это смерть Женьки), и есть надежда, что и Павловский, и Вадим придут, если еще не пришли, к осознанию простой и вместе с тем очень, очень непростой истины: ничто не дается нам даром, за все надо платить, и чем дольше мы не хотим согласиться с этим, тем больше будет счет, ибо потеря близких людей, их душевное равновесие, их покой, их отчаяние – высокая плата за равнодушие и собственный эфемерный покой.
Рассказ Владимира Насущенко «Таня» сюжетно во многом повторяет рассказ Оскотского: тоже командировка, тоже случайная встреча и тоже поездка в гости к этой случайной знакомой. И даже тоже за город! Но насколько же «неблагополучный» Корольков чище, глубже и выше Павловского. Да, и Корольков ищет покоя, душевного равновесия, жаждет гармонии бытия, однако он готов и поступиться всем этим – и в общем-то поступается, – понимая себя обязанным людям, а не людей обязанными ему. Возможно, он уходит от своего счастья. Но уходит не потому, что это было бы т р у д н о и у т о м и т е л ь н о ему, а потому, что у него нет уверенности, сможет ли он дать счастье другому человеку.
Это не случайное, не сюжетное несовпадение. Это различные нравственные установки, различная жизненная «философия».
5
Отрадно, что молодые не скользят по поверхности явлений, не «снимают сливки», но настойчиво (с переменным успехом) «копают вглубь», исследуя скрытые, а подчас и скрываемые истоки общественного, социального сознания. Отрадно хотя бы уже потому, что в этом прослеживается традиция русской литературы, для которой человек с его личными, интимными заботами никогда не был «вещью в себе», всего лишь одним из объектов изображения, лишенным тесной связи с окружающим миром, с конкретной действительностью. Человек, личность в равной мере является продуктом эпохи и ее созидателем. Что бы там ни говорилось о преемственности поколений, у каждого поколения, кроме общих, исконных и непреходящих проблем, есть свои проблемы и противоречия, а их успешное решение и распутывание возможны только на том уровне, на каком они возникают.
