Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Около профилактория стояла металлическая клетка с огромным бурым медведем. Мохнатый пленник лениво ел конфеты, которые ему бросали гуляющие.

Вестибюль профилактория был похож на сказочный тропический сад. Здесь в больших кадках произрастали пальмы, кактусы, фикусы, лимоны… В этих кущах под потолком порхали птицы. Они весело чирикали, и Галя сказала:

– Красота-то какая! Как на материке…

– Какая же красота! Что здесь хорошего? – по своей привычке к пикировке проворчал я. – Птицы как птицы. Им тут больше и заняться нечем, как порхать да чирикать… – Но на душе у меня было хорошо. Мне даже самому показалось, будто я смогу подняться к птичкам и вместе с ними почирикать о нашей северной жизни.

– Мне кажется, – сказала Галя, когда мы вышли на улицу, – что я не смогу жить нигде, кроме как здесь. Пусть тут такая зима, но зато мы умеем ценить весну и лето по-настоящему. Понимаем птиц и запах ландыша…

– …который ездим нюхать за пять тысяч верст, – вставил я. – Глупости все это. Сентиментальности. – Но сам ощущал примерно то же самое.

На Первое мая температура в городе была двадцать семь градусов ниже нуля, но солнце сияло, как начищенное.

В эти дни женился Сашка. Мы были приглашены на свадьбу. Расписывались они двадцать девятого, а саму свадьбу перенесли на второе мая, в рудничную столовую.

На эстраде толпился оркестрик и что-то наигрывал. Саша и его красавица Лида были в свадебных нарядах, на столах стояли цветы. Рудничная столовая не уступала по размерам ресторану, да и внутренняя отделка была вполне прилична.

Собрались все молодые рудокопы. Произносили стандартные тосты, прогнозировали кучу детишек, приводя в пример нашего Петра, кричали «горько!»… – и мы с Галей выбрались с рудника только в два часа ночи. Пришлось вызвать такси.

Остальная молодежь осталась гулять до утра… Видно, плясали они и весь следующий день…

Третьего мая мы на рудник не поехали, а просидели дома за телевизором. Я как-то уже успел привыкнуть к своей новой квартире, а без Гали и жизни себе не представлял. И хотя мы с ней постоянно цапались, но уже не могли и дня прожить друг без друга.

Четвертого у меня вновь был выходной день, и мы поднялись бы часов в двенадцать, если бы не резкий звонок за дверью.

Я набросил на себя какие-то тряпки и пошел открывать.

На пороге стоял новобрачный Сашка. Он был встревожен и без шапки.

– Что случилось? – спросил я.

– Подожди… Дай отдышусь! – сказал он.

– Ну проходи, раздевайся.

– Кого там черт принес с утра пораньше? – крикнула из комнаты Галя.

– Сашка притащился, – ответил я.

– С женой?

– Без…

– Дай попить, – потребовал Сашка.

Я проводил его на кухню, напоил, усадил на табурет и спросил:

– Ну, что там у тебя стряслось?

– Она меня обманула! – вскрикнул он.

– Как так? – я вытаращил глаза.

– Она, понимаешь, с кем-то еще до меня… А корчила из себя недотрогу…

– Понимаю, – кивнул я. – И что же ты?

– Кажется, я ее ударил.

– Хорошенькое кино! Ну, а она?

– Убежала в общежитие.

– Эх ты! Эскимо на палочке. Ведь ей же бежать отсюда придется… Галя, выйди на минутку…

– Да не кричи ты!.. Что мне-то делать?

– Застрелись, – посоветовал я.

– Мне не до шуток.

– А что? Берешь ружье и – бах.

Вышла Галя.

– Привет, – сказала она Сашке. – В чем дело?

Сашка молчал. Я стал рассказывать сам.

– Идиотизм! – перебила меня Галя. – Да я бы…

– Постой, не бранись, – сказал я. – Надо их помирить.

– Нет! – вскинулся Сашка. – Не могу. Если даже я и прощу, что это будет за жизнь…

– Если он простит! – завелась Галя. – Осёл! А ты подумал о том, что она может тебя не простить? Я бы лично не простила. Не буду я их мирить. – Она повернулась ко мне. – Да он ее всю жизнь будет попрекать, изверг!..

– Я… я… как к самым близким пришел, а вы… – Сашка уронил голову на стол и захлюпал.

– Все, – махнул я рукой, – готов. – И увел Галю в спальню, а там с трудом уговорил ее сходить к Лиде в общежитие, на разведку.

Когда она ушла, я сказал Сашке:

– Вот что, старик. Поезжай-ка ты в отпуск. Проветри мозги. Может, поумнеешь. По себе знаю. А пока давай выпьем. За что бы только? А, давай за будущее…

С приходом полярного дня Север ожил.

В тундре появились бурые пятна земли. Бежали зеркальные ручьи по городу – огромные сугробы таяли на глазах. Солнце светило круглосуточно. Днем оно стояло высоко над городом, а ночью багровым шаром катилось по зеленым крышам спящих кварталов, окрашивая окна в красный цвет.

Еще в ложбинах и на покатых горах можно было бегать на лыжах, а внизу зеленела трава.

В конце июня, как только тронулся лед на Енисее, я собрался ехать на материк. Гале предстояло сдать кое-какие хвосты в институте, и мы с ней договорились встретиться в Москве десятого июля. Она собиралась лететь самолетом.

Сам я, не достав авиабилета, решил добираться до Красноярска пароходом, а оттуда – на поезде.

По расписанию на линии «Красноярск – Диксон» курсировало несколько пароходов, но я взял билет на дизель-электроход «Антон Рубинштейн». Он отходил из Дудинки двадцать шестого июня.

Мы подъехали к перрону в тот момент, когда длинный поезд плавно трогался с места, не оставив нам и минутки для прощания.

Я вскочил на подножку, Галя сначала шла рядом с вагоном, потом стала отставать. Пальто ее слегка топорщилось – рос наш.

– Жди все рейсы! – крикнула она. – Во Внукове, у десятой кассы…

– Знаю, – махнул я рукой.

На рейде было много океанских судов. Енисей-батюшка скрывал противоположный берег за туманом горизонта. Едва сошел лед. Кое-где у берега еще виднелись глубокие лощины, заполненные белым снегом. Плавно парили тощие бакланы, высматривая косяки рыбы, бурно идущей на нерест.

Свинцовое небо растянулось низко над Дудинкой.

Пароход отошел от причала, оставляя за собой длинный белый хвост бурунов, и взял курс на Красноярск. Вдали скрылась маленькая деревянная столица Долгано-Ненецкого национального округа.

Против течения пароход должен был идти семь дней. Но эти дни для меня были далеко не теми, что в прошлом году. Тогда с каждой ночью становилось холоднее. Теперь же все было иначе – с каждым часом ближе к весне, к лету. За бортом проплывали мрачные северные берега. В каюте я задвинул штору и лег с книгой на кровать. За последние дни измотался; как всегда, перед отпуском нагромоздилось множество всякой всячины. А тут еще Сашкины сопли-вопли…

На палубе было холодно, дул чахоточный ветер, и я решил не выходить из каюты до самой Игарки. Есть не хотелось. Книга попалась слишком умная, и я задремал.

Утром переоделся, прицепил галстук и явился в ресторан. Хорошо позавтракал. За стойкой была уже другая буфетчица, не прошлогодняя. Пассажиры были тоже не те. Но музыка была прежняя.

Я спустился в салон, и у курительного столика увидел скандалистку Машу! Она так же, как и осенью, сидела на диванчике и молча смотрела в окно. Рядом с ней на большом чемодане нахохлился Сережка. Встреча была не из приятных. Маша поздоровалась как ни в чем не бывало. Даже разулыбалась.

Она долго говорила, а я молча курил.

Мария-Маша уезжала в Иркутск, потому что ее «подлец» устроил Кирку на работу, чтобы алиментов меньше платить, и настроил дочь против матери. Я подумал: «Это хорошо, что Кира осталась в Норильске. Возвращусь – надо за ней последить. Помочь. На Федю-бредю полагаться нельзя». Я так и не понял, к кому едет Маша, что за «знакомый знакомого первого мужа» ждет ее в Иркутске. Ясно было одно: и там она наломает дров.

Сережка был худенький и грустный, как маленький старичок. Видно, северный климат пришелся мальчишке не впрок. У меня защемило сердце: «Кого-то из тебя вырастит твоя неприкаянная маменька?»

Как и в прошлый раз, я купил Сережке плитку шоколада. Вручая, пошутил:

– Только ты, братец, больше не кусайся. Нехорошо. Ты ж мужчина. Не будешь? Дай лапу. Вот так.

Пароход плюхал в Красноярск однообразно, семь дней: утром душ, завтрак, гуляние по палубе, обед, сон… Ближе к югу тайга становилась зеленей и жизнерадостней, но пасмурное небо волочилось за нами на материк из самой Дудинки, с самого Его Величества Таймыра… Так же летели белые бакланы, и так же тоскливо кормили их ленивые пассажиры, бросая за борт кусочки ресторанного хлеба…

Александр Толстиков
БЛИЖНИЙ БОЙ
Рассказ

В раздевалке было душно и неуютно. В углу бесформенной грудой валялись тренировочные перчатки, мешки, скакалки, и все это дышало особым резким запахом, тяжелой смесью мужского пота и резины.

Кирилыч старался говорить потише, чтобы не услышали за тонкой фанерной перегородкой, откуда доносился упругий топот сильных ног и частые, прерывистые выдохи – боксеры разминались. Он вертел в руках кожаные «лапы», надевал их, потом снова снимал, и оттого, что он как бы извиняется, Алексею было особенно неловко.

– Думал, ты уже не придешь. Мог бы хоть раз заглянуть. Три месяца ни слуху ни духу. А я Славку вместо тебя поставил. Поторопился.

Он засмеялся и хлопнул Алексея по плечу.

– Из области пришел запрос – на сборы поедем. Скоро первенство. Пока не знаю куда. Может, в Феодосию или Ялту. Ты как чувствуешь, потянешь?

– Потяну.

Кирилыч подвинул настольную лампу и тонкими, сильными пальцами прощупывал кисть Алексея.

– Где это тебя угораздило?

– В институте. Колбу разорвало.

– Позвони через два дня, скажу, когда едем.

– Слушай, Кирилыч, – Алексей незаметно облизал пересохшие губы, – я все хотел поговорить с тобой серьезно. Ты знаешь мою невезуху, шесть лет первое место отдавал. Даром. Уговори, кого надо, пусть Славка еще годик подождет. Он еще успеет, а я в последний раз попробую.

– Не надо меня уговаривать. Конечно, все сделаю.

– Подожди, – заторопился Алексей, словно боялся, что ему не дадут сказать нечто очень важное. – Может, Славка и сильнее, но он же не знает, с кем ему придется драться. А я по пальцам сосчитаю, кто его в первом же раунде положит и как.

– Ты лучше скажи, как у тебя с защитой. – Кирилыч упорно старался увести разговор в сторону.

– Хорошо. – Алексей бросил в угол портфель и снял пальто. Он уже проклинал себя за этот разговор, ему было стыдно и горько за свое попрошайничество, словно не он, Алексей Бородин, мастер спорта по боксу, а какой-нибудь зеленый юноша просит защиты и покровительства.

– Потренируешься?

– Нет, посмотрю…

Они вышли из раздевалки в зал.

«Боится Кирилыч, – подумал Алексей, глядя на узкую, сухую спину тренера. – Старый хрыч. Если этот молокосос и проиграет, спишут за счет молодости. А за меня не простят. Знает же – в последний раз. Не надеется. Не верит…»

И тут же, словно это было вчера, вспомнилась первая крупная победа. Ярко освещенный ринг, его рука медленно плывет вверх, и зал взрывается – а-а-а… а-а… а… Вспышки фотокамеры бьют по глазам, подбегает Кирилыч, что-то кричит в ухо, целует. Друзья поднимают на руки и несут в раздевалку, а у него даже нет сил вырваться, только усталость, страшная усталость и больше ничего. Радость пришла потом…

Алексей напряг мышцы и почувствовал, как под кожей заходили тугие шары бицепсов. «Буду драться», – решил он, и от этого стало легче. Он услышал прилив злой, настороженной силы, знакомой по многим боям. Нужна победа! Головин ушел с ринга в тридцать шесть, Сущевский в сорок, знаменитый Стенли Метьюз покинул ринг почти в пятьдесят. А ему всего-навсего тридцать четыре.

Если бы не этот идиотский проигрыш в финале, можно было уходить еще в прошлом году. Шестнадцать лет мечтать о верхней ступеньке, изматывать себя бесконечными тренировками и, когда победа была уже рядом, так глупо и никчемно вляпаться. Шестнадцать лет долбил Кирилыч: главное – третий раунд, главное – сберечь силы и взорваться. Видно, уже поздно было взрываться. Год назад он впервые с пугающей определенностью понял – дыхание уже не то, и каждый раз сильно болят ноги.

Этот последний бой вспоминался как страшный сон. Противник был лет на десять моложе, низенький крепыш. Все три раунда он пер как таран, атаковал и лез в ближний бой. Девять минут Алексей старался удерживать его на дальней дистанции, прекрасно понимая – в ближнем бою он «сдохнет» во втором раунде, а в худшем случае – напорется на сильный удар и ляжет. Быстрыми обстрелами с дальней дистанции Алексей набрал столько очков, что в его победе уже никто не сомневался. Как он мог проморгать? Этот сопляк опасно полез головой, и никто не захотел увидеть явного нарушения.

Уже теперь, вспоминая все по порядку, Алексей понимал, что вел себя глупо и бестактно, горячился, что-то доказывал судьям, а ушел с ринга, даже не пожав руки противника. Олух. Кирилыч говорил: если бы не так сильно шла кровь, бой можно было продолжать. В результате – опять второе место, который год подряд.

Иногда эти воспоминания были настолько ярки, что явственно слышался запах – канифоли, кожаных перчаток и еще черт знает чего. Часто запахи настигали во сне, и это было особенно невыносимо. Он метался, стонал. Тогда Нина тихонько будила его, он включал настольную лампу и с тоской смотрел на письменный стол, где в беспорядке валялись рукописи – заготовки будущей диссертации, а про себя думал, что эта в сущности никому не нужная диссертация отняла все свободное время и некогда стало тренироваться.

Иногда ударяла кощунственная мысль, и от этого кружилась голова, как во хмелю: что, если бросить все к черту, взять и разом обрубить все концы? И тут же пугался своей неожиданной смелости, понимал: бросить невозможно. Слишком долго тянется эта волынка, весь он опутан ненужными причинно-следственными связями, житейскими обязанностями, зависит от мнения окружающих и, как всякий, от чего-то зависящий человек, может только мечтать о независимости, травить себе душу воображаемой смелостью.

И с диссертацией этой связался, можно сказать, случайно. Лаборатория тихо, мирно работала, и даже не над проблемой, а над небольшой проблемкой, каких сотни. Результаты работы предложили обобщить Алексею, зная его старательность. Только и всего. Работа над диссертацией была главным образом теоретической обработкой полученных результатов. Он делал эту работу вполне добросовестно, даже пытался вникнуть в мелочи, требовал повторения опытов. Казалось, он для того и работает, чтобы задавать самому себе мучительные, в последнее время вконец одолевшие вопросы: «Для чего все это?»

Еще недавно этих вопросов не существовало. Была твердая, спокойная уверенность в своих силах и в правильности и непогрешимости той жизни, которую он ведет.

Был спортзал, Кирилыч, друзья, куча тонконогих пацанов; он приводил их к себе домой, показывал бесконечные альбомы с фотографиями боксеров, точных, мгновенно зафиксированных ударов, защит, уклонов, доставал медали и значки, грамоты, вымпелы, вываливал из шкафа книги о боксе, охотно давал читать, а когда книгу не возвращали, не вспоминал о ней. К нему ходили из соседних домов, спрашивали – как записаться в секцию бокса, где купить перчатки, чем набивать грушу. Он выискивал самых крепких и смелых и за руку приводил к Кирилычу. Когда в очередной раз после таких гостей в квартире оставался кавардак, он неловко оправдывался перед Ниной:

– Понимаешь, старуха, я не хотел, они сами повисли…

Он врал, потому что сам подбирал во дворе всю эту компанию. Он любил этих ребят, потому что им предстояло пройти тот путь, который прошел он – путь славы, боли, разочарования, риска. У них все было впереди – первый бой, первое поражение, они увидят свои имена в спортивных колонках газет, услышат по радио, у них будут трястись поджилки перед финальными боями. И кое-кто из этих пацанов будет наверняка смелее его и удачливее…

В последнее время уже не стало этой уверенности в себе, ускользал какой-то главный смысл, появилось чувство пустоты, скуки. Он чувствовал, как уходит большой и важный кусок жизни, и нет ему равноценной замены. Его последнее прибежище, спортзал и люди, с которыми он мог быть по-настоящему равным во всем: искренне смеяться, шутить, работать, стали как бы чужими, они удалялись, и это было неожиданно и впервые…

Резкий голос Кирилыча заставил его вздрогнуть.

– Бокс!

Человек десять мальчишек, стоя возле стены, запрыгали, засуетились и беспорядочно замахали руками. Бой с тенью. Противника нет, есть только тень на стене, хотя ее тоже не видно, она где-то внизу, на уровне пояса. Стоит приблизиться к стене вплотную, как она подойдет и о нее можно потереться носом. Но если немного отодвинуться, она уменьшается, уходит вниз. Нужно только постоянно чувствовать – она где-то совсем близко.

Рядом с Алексеем трудился высокий, с коротенькой рыжей челкой мальчуган. Он напоминал своей худобой и длинными ногами страуса. Руки тонкие. Непонятно, как они удерживают тяжелые тренировочные перчатки. От усердия он даже высунул язык. Он еще не умел как следует держать голову, передвигаться, казался смешным и беспомощным. Его плечи и шея с двумя вздувшимися голубыми жилками блестели от пота, а руки опускались все ниже и ниже, так что удары он наносил почти от живота.

– Выше руки! – крикнул Кирилыч, и мальчишка послушно поднял их, хотя казалось: еще одна минута – и он не выдержит этого темпа, длинные ноги подломятся, и он рухнет на пол.

– Стоп!

Рыжий еще немного попрыгал, похлопал перчатками, делая вид, что все это ерунда, сил у него еще по крайней мере на двадцать раундов, шлепнул по уху стоявшего рядом крепыша и отошел от стены.

– Бокс!

Теперь уже сам Кирилыч надел перчатки. Мальчишка сразу сник. Поначалу он резко пошел вперед, но промахнулся, потерял равновесие и чуть не упал. Получив два крепких тычка в лоб, он при каждом движении тренера стал вздрагивать и судорожно закрывать руками лицо, а потом и вовсе отвернулся, подставляя под удары спину.

– Не отворачивайся! – кричал Кирилыч.

Он легко, играя, маневрировал, неожиданно менял положение ног, уходил в сторону, так что мальчишка все время спотыкался и мазал. Казалось, он сейчас заплачет от злости и обиды.

– Не отворачивайся!

Алексей улыбнулся. Он увидел себя в этом тощем, нескладном подростке, и мелкие, вроде бы совсем незначительные детали давно прошедших лет внезапно стали видны отчетливо и ярко, как на хорошей фотографии. У Кирилыча тогда еще были на голове кое-какие волосы, не было вставных зубов. И Алексей – как этот рыжий, худой, трусливый, в «семейных» трусах и слишком тяжелых для его ног кедах. Как трудно было ему самому научиться смотреть в глаза противнику, не отворачиваться под градом ударов, скрывать боль и усталость. И до сих пор осталось смутное воспоминание о том липком, животном страхе, когда тяжелые перчатки целили ему в голову и только единственное желание руководило им – согнуться и уйти в глухую защиту.

– Стоп!

– Иди сюда! – крикнул Алексей рыжему. Тот независимо дернул плечом и подошел, поглядывая на значок мастера спорта.

– В каком классе учишься?

Мальчишка снова посмотрел на значок, теперь уже не отрываясь.

– В седьмом.

– Приходи как-нибудь ко мне домой. Поговорим, покажу кое-что. У меня есть что посмотреть. Фотографии, значки. Знаешь что, давай в среду, вечером. Пойдет?

– Я не могу в среду, – серьезно сказал рыжий. – С родителями неприятности. Кричат – учебу запустил из-за тренировок. Может, в воскресенье?..

– Приготовились! – рявкнул Кирилыч, и мальчишка побежал в другую сторону зала, на ходу кивнув Алексею.

«Напросился», – невесело улыбнулся Алексей, и сразу стало еще неуютнее здесь, где люди заняты, в общем, серьезным делом, а тут пришел какой-то и мешает…

– Бокс!

Справа послышались тяжелые частые удары – по звуку было слышно: работает Славка Маслов. Ноги сами понесли его туда, хотя встречаться со Славкой совсем не хотелось. Он давно уже чувствовал с его стороны неприязнь, да Славка и не старался ее скрывать.

Алексей помнил его почти ребенком, когда он только делал первые неуверенные шаги в боксе. Славка добился успеха поразительно быстро. Через шесть лет он из неразвитого подростка превратился в высокого белобрысого парнягу, с крепкими мышцами и быстрым, тяжелым ударом. Сейчас Славка – один из лучших в своей весовой категории, кандидат в мастера и надежда Кирилыча.

Славка работал как вол. Светлый пот обильно орошал его спину, руки и короткую, мощную шею. Он ничего не замечал вокруг, кроме единственного своего противника – тяжелого кожаного мешка. Казалось, по мешку бьют не человеческие руки, а пудовые гири, одетые в боксерские перчатки.

После каждого удара у Алексея по спине бегали мурашки. Он знал, что значит такой удар, попади он в цель. Невольно он залюбовался Славкой, его атлетической фигурой и беспечной молодостью, которая сквозила в каждом движении. Тренированный, опытный глаз почти автоматически отмечал неуловимые недостатки, где-то глубоко внутри Алексей чувствовал маленькую радость от сознания своей опытности и превосходства.

Правой нужно бить короче и резче, от подбородка. Плохо поставлены ноги, правую чуть вперед, корпус тоже, но не слишком, иначе в случае промаха завалишься на канаты. Вот так, правильно.

Славка скосил глаза, и Алексей понял – тот заметил его, но не подал вида, только руки замелькали с удвоенной быстротой и яростью.

Алексей не дождался, когда Славка закончит раунд, и побрел в раздевалку. Здесь все было по-старому, как и месяц, и год, и десять лет назад, – аккуратно развешанная одежда, спортивные сумки, беспорядочно брошенные эластичные бинты. Сейчас все это показалось чужим и необычным. И даже бинты, которыми он шестнадцать лет бинтует руки, выглядели таинственно, как вещь, которой еще не знаешь названия.

Вспыхнула тонкая перегородка, и за стеной послышался приглушенный голос Кирилыча. Говорили о нем. Нужно было уйти, но Алексей остался, мучительно вслушиваясь в слова и моля бога, чтобы никто не заскочил в раздевалку и не застал его за постыдным подслушиванием.

– В прошлый раз было то же самое. Два раза выиграл в спарринге, а взяли его! Конечно, у него знакомства, связи и все такое…

– Спортсоюзу виднее. Не обижайся, но я за то, чтобы взяли Алексея. Потом поймешь. Он со мной уже шестнадцать лет…

Алексей открыл дверь и, ни на кого не глядя, вышел на улицу. Ночь была темная, только окна домов бросали на асфальт тусклый желтый свет.

– Жалеет, – прошептал он. – Жалеет Кирилыч…

Теперь уже не обида, а злое, нетерпеливое раздражение наполнило его. Он побежал вдоль пустой улицы, и звук его шагов гулко отозвался в темных подворотнях. До дому было недалеко, всего два квартала. Дышалось легко, недавно прошел дождь.

Вот и знакомый подъезд. Алексей побрел в глубь двора, освещенного жидким светом одинокого фонаря. Он подошел к старому, почти развалившемуся дровяному сараю, снял пиджак, часы и почти вплотную приблизился к стене. Четкая, неестественно вытянутая тень прочно легла на подгнившие сосновые доски.

Стоило качнуть головой, и тень делала то же самое. И это было немного жутко здесь, в этом пустынном, холодном дворе, где нет никого, и даже топот запоздалых прохожих не доносится сюда.

– Бокс! – скомандовал сам себе Алексей, поднял руки и отскочил от стены. Тень стала короткой и уродливой, согнулась и приготовилась сопротивляться. Она сделалась необыкновенно быстрой и резкой, меняла очертания, была то яркой и близкой, то далекой и расплывчатой, и достать ее не было ни сил, ни возможностей. Алексей смотрел немного выше, противник должен быть обязательно выше и сильнее, и бил – сильно, жестоко, почти в исступлении, и яркие, как пламя, картины вспыхивали в памяти – неистовствовавший зал и он сам, на последнем дыхании и с одной только мыслью – продержаться и не упасть, не упасть, не упасть…

Прошло минуты две, а пот уже заливал Алексею глаза, руки стали ватными, ноги гудели. Он прислонился разгоряченным лбом к доскам, чувствуя приятную прохладу. Не так давно он выдерживал раз в пять больше…

Набросил на плечи пиджак и пошел. Обернулся. Стена была чистой, только чернели между досками широкие, в палец, щели. Никакой тени нет, стоит просто отойти от стены.

И вдруг так ясно, так отчетливо он понял – Славка побьет его!..

Поднимаясь по лестнице, он увидел соседа Голованова, смирного, но запойного мужичонку. «Сейчас рубль попросит», – подумал Алексей, глядя на Голованова.

– Слышь, Леха, дай рублевку до десятого. С получки отдам. Башка трещит, сил нет.

Алексей порылся в карманах и протянул рубль.

– Мы тут с Осиповым заспорили… знаешь, сапожник Осипов, без ноги который? Говорит, Леха уже все, с боксом попрощался, вроде возраст уже не тот. А я ему – дурак ты, Осипов, Леха еще покажет им козью морду… – Голованов взял Алексея за рукав и доверительно сказал: – А здорово ты этого поляка шлепнул! Я тогда с радости телевизор чуть не расколошматил. Выступать-то будешь нынче?

– Нет, – усмехнулся Алексей. – Отвыступался.

В прихожей царил полнейший развал. На полу валялись обрывки бумаги, какие-то доски, стояли две громоздкие полированные кровати. Нина скрестила на груди руки и с видом победителя уставилась на них, словно приглашая Алексея сделать то же самое.

– Остальное в комнате, – сообщила она гордо. – Стол, стулья, шкаф и журнальный столик.

– Откуда? – Это единственное, что мог спросить Алексей.

– Взяла в кредит. Но это ерунда, ты самого главного не видел.

В комнате было негде повернуться. На столе стояла бутылка шампанского.

– Что ты стоишь? Мой руки. Пьянствовать пора.

Они сели за стол.

– Ну, и что нам с этим делать? – Алексей беспомощно оглядел полированные поверхности. – Жить где будем? На кухне?

– А сейчас я тебе выложу самое главное. Ты все шляешься, а мы, между прочим, на той неделе получаем ордер! Сегодня ходила смотреть. Две комнаты. Кухня, туалет, ванная и все остальное. Обалдеть можно! Ну, как?

– Здорово, – подтвердил равнодушно Алексей и открыл шампанское.

– Почему не слышу криков радости? И физиономия у тебя мрачная. Что-то случилось? – встревожилась Нина.

– Ерунда. – Он залпом выпил шампанское. – У тебя есть сигарета?

– Что с тобой? – Нина засмеялась. – Ты ж не куришь!

– Пора учиться. – Алексей неловко размял сигарету. В его сильных, коротких пальцах она выглядела смешно.

– Подожди, я, кажется, поняла. Был на тренировке? Так?

– Был.

– Ну и что?

– Порядок. – Алексей опять почувствовал, как нарастает раздражение. Ему не хотелось сейчас говорить об этом.

– Решил еще год провалять дурака?

– Нет, уже хватит. Ты довольна?

– Очень.

– Впрочем, тебе не понять этого.

Нина уже давно перестала интересоваться его спортивными делами. Перестала ходить на соревнования, даже когда боксировал Алексей. Когда в позапрошлом году в полуфинале Алексею повредили переносицу, она разревелась и заявила, что на тренировку он пойдет только через ее труп. Трупа Алексей не желал, но на тренировку пошел. С тех пор слезы и упреки участились. Перед прошлогодним первенством пришлось пообещать, что это в последний раз. И опять неудача…

– Корецкий меня уже одолел. Спрашивает, когда твой больничный кончится. Через неделю защита, – напомнила Нина.

– Защитят, – многозначительно усмехнулся он. – Никуда не денутся. А больничный завтра закрою.

Можно было выписываться еще неделю назад, но Алексею сама мысль о том, что нужно снова идти на работу, выслушивать разглагольствования Корецкого, видеть осточертевшие коридоры института и всю лабораторию, была настолько отвратительной, что он решил симулировать. Хирург вертел его кисть, ощупывал, смотрел на швы и под конец спросил:

«Не болит?»

«Болит, – ответил Алексей, – очень. Особенно когда в кулак сжимаю».

Врач бегло глянул на него из-под тяжелых, массивных очков.

«Ну, погуляй еще. Неделю хватит?»

«Хватит», – сказал Алексей и почувствовал, как от стыда накалились уши…

– Между прочим, Корецкий неплохо отзывается о твоей работе.

– Плевать мне на Корецкого! – взвился Алексей. – Хочешь, скажу, что он обо мне думает?

– Давай, давай. Это все твое больное самолюбие.

– Он думает так: старательная бездарь, но без таких в науке не обойтись. И он прав, если хочешь знать.

Корецкий – заведующий лабораторией. Он защитил докторскую, когда ему не было и тридцати. Курил «Памир», отчего морщилась и кашляла вся лаборатория, и почти не вылезал из института. В любое время суток можно было застать его в лаборатории. Говорили, что он даже ночует в институте и на этой почве крупно конфликтует с женой. Предлагали устроить жену лаборанткой и раз навсегда решить эту проблему. Но Корецкий в ответ только глубже затягивался и свирепее кашлял. От его длинного и острого языка страдали все сотрудники. Алексею он говорил:

– Ты гениальный бухгалтер и можешь этим гордиться. На таких, как ты, будет держаться наука будущего. На смену гениальным шизофреникам пришел коллективный разум. Одиночки уже не могут постичь мир.

Когда Корецкий был в ударе, он мог говорить часами, не останавливаясь ни на минуту и не отрываясь от работы, время от времени закуривая прилипшую к углу рта сигарету.

– Вместе с гениями ушла мечта. Наука в своей сущности – чистейшая поэзия. Вселенная – конечна или бесконечна – тема для эпопеи в стихах. Марселен Бертело, французский химик прошлого столетия, раздавал гениальные мысли за обедом у приятелей. Просто так, походя. Например, говорил: все предметы, находящиеся в одном времени и пространстве, химически взаимодействуют, то есть оставляют друг на друге неуловимый отпечаток. И может быть, наука дойдет до таких вершин, когда сможет реализовать эти отпечатки, скажем, проявить их на фотопластинке. И перед нами вдруг предстанет Александр Македонский, тень которого многие столетия назад случайно упала на какую-нибудь скалу…

Корецкий относился к нему всегда ровно, иногда беззлобно задевал, но Алексей непостижимым внутренним чутьем ловил глубоко скрытую издевку.

– Нина, – он осторожно коснулся ее руки, – мне давно уже хотелось поговорить с тобой. Пойми, хожу как мертвец. Ты только попробуй понять, ладно?

Лицо у Нины было растерянное и тревожное. И Алексей видел: она знает, о чем пойдет разговор, и боится этого.

– Я в последнее время все чаще вспоминаю одного мальчишку. Он только школу закончил. Худой, в очках. Мы с ним вместе в институт поступали, ты его должна помнить.

– Забыла. А что?

– Очень поучительная история. Мы к нему бегали консультироваться по химии. У него одна рука была сухая, он ее из кармана не вынимал. Так вот, его гением звали. Прирожденный химик…

– При чем здесь этот мальчишка?

– Он не поступил. Кажется, одного балла не хватило. Я его глаза помню, когда списки вывесили. Он полчаса эти бумажки читал. А я и не посмотрел в список, мне уже раньше сказали. Институту тогда мои руки были нужнее, чем голова. Да что объяснять, ты знаешь. Сама за меня контрольные и курсовые делала…

– Запоздалые угрызения совести?

– Помнишь, как я философию шесть раз сдавал? В шестой раз философ сказал, что это не кулаками махать, тут думать нужно. Это справедливо. Мне кулаками махать, а ему философией заниматься. Я тогда не понимал этого.