Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

В Свердловске он работал сварщиком в НИИ. Тихо сидел в своей будочке и, когда приносили работу, разговаривал с заказчиком о чем-нибудь культурном. Публика здесь была интеллигентная, и тем для разговоров не приходилось искать. И обращение соответственное – по имени, отчеству, а не как здесь: «Юрка!» Мальчишка он, что ли?

Может быть, и доработал бы Очкарев в институте до самой пенсии, но случилось непредвиденное…

Он и сам толком не мог осознать, что случилось. Вроде бы все шло по-прежнему, но оборвалась, канула в прошлое спокойная жизнь, и после работы уже не спешил Юрий Иванович домой, допоздна засиживался в своей будочке…

Уже после, когда Юра приискивал причины, чтобы уехать, он начал думать о квартире – ему приходилось жить всей семьей в коммунальной комнате и невозможно было встать на очередь – не позволяла норма площади. Но это – потом, а тогда он просто затосковал, и однажды, когда увидел на обложке журнала цветную фотографию – высокий парень с монтажной цепью у пояса стоял возле вагончиков-балков, за которыми – бескрайняя! – расстилалась степь, – вот тогда-то, внимательно присмотревшись к фотоэтюду «Здесь будет город», и придумал Юра, что ему надо ехать на стройку и там заново начинать жизнь.

Он вырезал картинку и повесил ее на стенку в своей будочке. И когда беседовал с заказчиками, он постоянно оборачивался, чтобы взглянуть на картинку, и все разговоры сводил к тому, что как это все-таки хорошо приехать на пустое место и построить самому для себя город, а потом жить в нем. Инженеры вздыхали, их лица становились грустными и задумчивыми; позабыв про свою неотложную работу, они поддакивали: «Да, хорошо… Хорошо приехать на пустое место и построить там самому себе город…»

В этих разговорах о городе и прошла зима.

А прошлой весною о своем непреодолимом желании уехать Очкарев объявил жене.

Но жена не видела в журнале картинки «Здесь будет город», не рассуждала всю зиму о том, как хорошо уехать и построить новый город, она оказалась совсем не подготовленной к такому разговору и обидела мужа, не поняла.

Юра хлопнул дверью и ушел из дома.

Он долго бродил в тот вечер по сырым городским улицам, а потом взял билет на последний сеанс в кино.

Здесь, в фойе кинотеатра, перелистывая подшивку газет, он и натолкнулся на статью, которая называлась «О вреде ранних браков».

Юра не пошел смотреть фильм. Улучив момент, когда билетерша отвернулась, он вырвал из подшивки газету и засунул ее во внутренний карман пиджака.

Домой он возвращался спокойным. Теперь все стало на свои места. И пока поднимался по лестнице, думал, вздыхая, что – конечно же! – женился он слишком рано – в девятнадцать лет… И что ж, что прожили они мирно почти двадцать лет, все равно, вот чем, оказывается, обернулась ошибка юности…

Все это он и высказал жене.

Были ее слезы, пересуды родных и осуждающие взгляды знакомых, но Юрий знал, что никогда больше не вернется в Свердловск, и, дотрагиваясь рукой до пиджака, в котором, во внутреннем кармане, лежал бумажник со статьей о вреде ранних браков, – улыбался: новую жизнь уже различал он сквозь тысячекилометровую путаницу лиц и городов.

Так он и оказался на стройке…

Правильно говорят: хорошо там, где нас нет. Очкарев приехал на стройку и очень скоро снова затосковал и здесь. Вроде бы и город он строил, и квартиру обещали, но все шло не так, как об этом мечтал Юрий в Свердловске.

И снова объяснял свою неудовлетворенность Юра, как он уже привык это делать, квартирной проблемой. Ему, правда, предлагали сразу комнату в доме гостиничного типа, но он проницательно сообразил, что тогда придется ждать отдельную квартиру не год, как обещали, и отказался.

Целый год он проскитался по общагам, и к нынешней весне уже только упрямство удерживало его на этой стройке. Каждую неделю он ходил в управление, грозился уехать, стучал кулаком по столу начальника отдела кадров, хлопал дверьми в кабинете у начальника управления – ничего не помогало.

Как раз весной получил квартиру прораб Павел Сергеевич, который начал работать в управлении позже Очкарева, и тот снова направился бушевать в контору.

– Я! – кричал он там. – Я по шестому разряду работаю. Я! А другие чего? Я в общаге мучаюсь, а другие сразу пришли – и на блюдечке им все! Я семью не могу забрать к себе! Дочка тоже в общаге живет! Жена – в Свердловске! А другие (он намекал на Павла Сергеевича), другие сразу, да?! Шарашкина это контора! И дела тоже – шарашкинские!

Но и этот громоподобный монолог, заглушавший стрекот пишущих машинок и телефонные звонки в приемной, ничего не принес, кроме вконец испортившихся отношений с Павлом Сергеевичем.

А неделю назад дочка Катя, которую он вызвал к себе – она училась в профтехучилище, – объявила, что выходит замуж. Юрий возмутился. Не хватало только, чтобы в новую квартиру, которую когда-нибудь-то дадут, въехал чужой человек! А уйдет Катя – что получишь? Дадут однокомнатную на него, жену, сына – вот и строй тогда новую жизнь.

Разумеется, дочке об этом он не сказал ничего, а достал из бумажника статью о вреде ранних браков и прочитал ее Кате вслух.

Только ничего не поняла дочка. Заплакала и убежала к себе в общежитие.

Прорабский вагончик, где работала табельщица Зина, был разделен переборкой на две части. В одной его половине размещался кабинет Павла Сергеевича, в другой – сидели табельщица и бухгалтер.

Увидев Очкарева, Зина заулыбалась.

– Садись, – разглядывая его, предложила она. – Не заходишь… Как живешь-то хоть?

– А… – Юра сел на стул верхом и, облокотившись на его спинку, досадливо поморщился. – Какая жизнь… Канитель одна.

– Да? – Зина сочувственно вздохнула. Подперев щеку рукой, она сидела сейчас совсем близко от Юры. Платье на ней казалось тесным – тело словно бы в него не вмещалось.

– Да… – Юрий побарабанил пальцами по столу. – Да… Такие дела.

– Дочка как? – спросила Зина.

И тогда он вдруг начал рассказывать, словно его прорвало, что и с дочкой все плохо, что совсем она отбилась от рук, что забросила учебу на подготовительных курсах в институте, а теперь еще чище – надумала выйти замуж! И ладно уж, если бы приличного кого нашла, так ведь нет! За Сашку Карнаухова выскочить хочет!

Юра стукнул ладонью по столу и нахмурился.

Он сам не понимал, зачем рассказывает все это Зине, но та слушала так внимательно и так сочувственно вздыхала, что остановиться не было никакой возможности. Перебил Юрия осторожный стук в стекло.

Он оглянулся и увидел за окном Ибрагимбекова. Он смотрел с улицы на Юру и что-то неслышное говорил, жестикулируя руками.

– Да! – сразу успокаиваясь и вспоминая о цели своего прихода, проговорил он. – Я ведь вот чего хотел…

Он положил свою тяжелую ладонь поверх маленькой Зининой и, глядя прямо в ее глаза, начал рассказывать о посылке, которую получил сегодня Ибрагимбеков.

– Дак чего же? – Зина смущенно высвободила руку. – Раз такое дело, дак я согласна. Можно и у меня.

Она уже надевала пальто, когда в вагончик вошел Павел Сергеевич. Он взглянул на Очкарева и быстро прошел к двери своего кабинета. Там остановился, роясь в карманах.

– Я ухожу, Павел Сергеевич, – сказала Зина, завязывая платок. – Можно?

– Можно, Зинаида Васильевна, – думая о чем-то своем, машинально отозвался прораб. Он наконец отыскал ключ и открыл дверь.

– Да! – оборачиваясь из двери, проговорил он. – Да. Вам, Очкарев, газ отвезли. Переварили трубу?

Юра взглянул на часы. До конца смены оставалось всего полчаса.

– Переварили! – буркнул он и, когда Павел Сергеевич скрылся в своем кабинете, недовольно посмотрел на Зину. – Не копайся.

– Сейчас! – Зина заглянула в висевшее на стене зеркало, что-то исправляя в лице.

Задребезжал телефон. Это на параллельном аппарате набирал номер Павел Сергеевич.

– Алло! – услышал через перегородку Юрий его голос. – Алло, девушка! Лаборатория? Милые, что вы, спите там? Да. Что?! Да проснитесь вы наконец, девушки! Утром, утром все было готово. Что?! Нет, уж это вы скажите мне почему! Да-да! А почему нет машины? Из-за вас, черт возьми, вся работа стоит. Нет, девушки, никаких завтра. Сегодня же! Сейчас же! Да!

Телефон снова испуганно звякнул, – Павел Сергеевич бросил трубку.

– Это он о вашей трубе, – подсказала Зина. Оттопыренным пальчиком она поправляла тушь в уголке глаз. – Теперь сам знаешь, какие сложности с графиком работ…

Она еще раз пытливо взглянула в зеркальце и, поправив платок, позвала:

– Пошли!

Юрий встал. Настроение у него из-за этой трубы испортилось окончательно. Черт бы побрал ее! Но не идти же сейчас туда?

В общежитии, где жил Карнаухов, по одну сторону коридора располагались двухместные комнаты, по другую – восьмиместные. Там жили, в основном, командировочные – веселые, загульные ребята из других городов.

Вечерами, после работы, в больших комнатах шла веселая жизнь, шум голосов, звон посуды не смолкали там. А поскольку распивать спиртные напитки в общежитии категорически воспрещалось, пустые бутылки сразу из комнат выставляли в коридор, и когда кто-нибудь шел по коридору, они разноголосо звенели, стукаясь друг о друга.

Злые языки рассказывали, что комендант – в прошлом инструктор по пожарной безопасности – собирает и сдает эти бутылки.

Когда Саша пришел в общежитие, он застал дома и своего соседа – монтажника Мишку. Тот сидел в комнате с девушкой, которая уже несколько раз приходила к нему.

– А вот и Саша! – обрадовался Мишка, словно бог знает сколько времени не видел приятеля.

Саша чуть усмехнулся, догадываясь, что у соседа был, по-видимому, не слишком приятный разговор с девушкой.

– Ты чего? – спросил он, кивая на разбросанную по койке одежду. – Ревизию устроил?

– Он уезжать собирается, – всхлипнула девушка. – Вещи собирает.

– Да? – Саша вытащил из шкафа свой костюм и сейчас внимательно его разглядывал. – Ты подожди еще малость. На свадьбе у меня погуляешь.

– Что-о?! – У Мишки от изумления округлились глаза. – Ты женишься?!

– Ну, – Саша прикрылся дверкой шкафа и начал переодеваться. – А что? Нельзя?

Мишка хмыкнул.

– Ничего себе, – подивился он. – Что ж ты молчал?! Это такое дело… Да мы его… – он вскочил с койки. – Мы его сейчас же и замочим.

– Да ну тебя… – улыбаясь, Саша вышел из-за двери. – Тоже придумал. А знаете… – он повернулся к девушке, – знаете, как дядька у меня женитьбу называет? Очеловечиться, говорит, – Саша покрутил головой. – И где только он слово такое выкопал?

– Это еще как посмотреть на это… – Мишка засмеялся. – Может, конечно, и очеловечиться, а может, и расчеловечиться.

Саша возился возле зеркала с галстуком – тот никак не завязывался.

– Давайте я, – предложила девушка. – Я умею.

Мишка снова потер ладонью лоб.

– Не! – Он встряхнул головой. – Не, не укладывается никак. Саша, ты пошутил?

– Ага… – Саша засмеялся. – Чудак ты… Разве этим шутят? Ты не переживай. Задержись с отъездом. Ну куда тебе спешить? Или уже уволился?

– А! – Мишка махнул рукой. – Разве в этом дело? Да я ради такого с Дальнего Востока приехал бы. Оженим, или, как там еще, очеловечим. Первый сорт. Невеста-то как, ничего?

– Порядок…

– Ну дак тогда и думать нечего. – Мишка, возбужденно потирая руки, прошелся по комнате.

Идея сыграть свадьбу друга так захватила его, что, даже когда Саша ушел, он продолжал придумывать план торжества.

Девушка его сидела на кровати. Взявшись руками за спинку ее и чуть наклонив голову, она внимательно смотрела на Мишку, и глаза ее были задумчивыми.

Трудно, ой как трудно налаживать жизнь заново, если половина ее уже осталась позади.

В Ручьях, в Зинином доме, неприятный для Юрия разговор о семейных делах снова возобновился.

– Чего не бывает, – с философским спокойствием проговорил Алябьев. – Бывает, и у девушки муж помирает, а у вдовушки живет. По-всякому бывает.

– Э! Э! – прищелкнул языком уже порядочно захмелевший Ибрагимбеков и укорил Юрия: – Э! Э!.. Нэ хорошо, дарагой. Зачем мешаешь?

– Ну что ты мелешь? – возмутился Юрий и поморщился. – Ну подумай сам-то: отец я! Да как не мешать, когда девчонке восемнадцать только стукнуло! Да и ему рано: под носом взошло, а в голове не посеяно. Ладно, ты мне не веришь, так на вот, газету почитай.

Юрий хлопнул себя по карману и вытащил завернутую в полиэтиленовый пакет газетку.

– Вот на! – сунул он ее Ибрагимбекову. – На, читай. Только вслух читай.

– О вре-де ран-них бра-ков… – с трудом – полиэтилен отсвечивал – разобрал Ибрагимбеков. – Ну и что?

– Ничего, – отбирая у него газету, озлился Юрий. – Сам я на этом деле нагорел, так не хочу, чтобы и дочка ошиблась. Куда она потом, разведуха?

– Ой, верно! – тяжело вздохнув, поддержала Зина. Подперев рукой свою румяную щеку, она ласково смотрела на Юрия.

– А! – Ибрагимбеков начал сердиться, и голос его стал гортаннее и резче.

– Парэнь как парэнь! Это вы нэлюди какие-то.

Алябьев положил руку ему на плечо.

– Дорогой! – сказал он. – Ну вот зачем ты такие слова говоришь? У тебя ж дочки нет, и потому пока ты и знать не можешь, какое это дело. Вот когда будет, тогда и поступай по-своему.

Юрий вздохнул. В голосе Алябьева ему чудилось равнодушие, и, пытаясь подавить раздражение, он встал, достал из кармана папиросу и, разминая ее пальцами, подошел к окну.

Там, за тускловатым стеклом, извивалась речушка. На другом берегу ее, на круче, синело своими оградками старое ручьевское кладбище, и прямо над крестами и тумбочками, из редкого сосняка, поднималась стрела башенного крана.

– Чепуха все это… – устало проговорил Юрий.

Катя уже ждала. Она стояла невдалеке от входа в загс и растерянно озиралась вокруг. Пальтишко ее было расстегнуто, и Саше это не понравилось.

– Застегнись, – попросил он.

– Да ну… – ответила Катя, однако послушно застегнула верхнюю пуговицу. – А ты опоздал.

– Почему? – удивился Саша и кивнул на часы, что висели над входом в исполком. – Еще пяти нет.

– Все равно после меня пришел. Нехорошо. – Катя шмыгнула носом.

– Я больше не буду, – пообещал Саша, и они по скользким ступенькам крыльца взошли в здание.

Здесь, в помещении горисполкома, они долго ходили по длинным коридорам, разглядывая на дверях вывески.

– Сюда, – сказала Катя, останавливаясь перед дверью, на которой было написано: «Отдел записи актов гражданского состояния».

Саша толкнул дверь, и они очутились в светлом помещении, где сидели за столиком две женщины и о чем-то разговаривали.

– Здравствуйте, – сказал Саша. – А мы заявление пришли подать.

– Да ну! – удивилась смешливая женщина, что была помоложе. – А невеста где?

– Я – невеста, – выходя из-за Сашиной спины и краснея, проговорила Катя. – Я…

Она не договорила. Смешливая женщина всплеснула руками и перебила ее:

– Да ты ж, девочка, наверное, у сестры паспорт утащила!

– Почему это у сестры? – возмутился Саша. – У нее и сестры-то нет.

– А, дай ты им, Маша, бланк, – засмеялась женщина. – Видишь, какие сердитые.

– Берите, – хмуро сказала другая женщина и, когда Катя достала шариковую ручку, предупредила:

– Чернилами писать надо.

Саша придвинул к себе чернильницу и придирчиво осмотрел ее. Заглянул внутрь:

– А муха тут зачем?

– Ты чернила пришел сюда проверять, да? – упрекнула Катя.

Саша вздохнул и обмакнул ручку в чернильницу.

– Это же надо придумать, – недовольно проговорила хмурая женщина. – Где это, интересно, в марте мухи летают?

– А у вас… – пробурчал Саша. – У вас они небось круглый год живут…

Только когда уже начало смеркаться, Зине удалось выпроводить гостей. С Алябьевым было легко. Зина лишь намекнула, и он сразу ушел, покручивая головой. А вот с Ибрагимбековым пришлось повозиться. Во-первых, он весь вечер пытался ухаживать за ней, а во-вторых, решительно не понимал никаких намеков. Зине пришлось выталкивать его чуть ли не силком, но и тут, в темном коридоре, Ибрагимбеков пытался обнять ее.

– Иди! – отскочив в сторону, сердито сказала она. – Иди, иди.

– Я приду еще, – упрямо пообещал Ибрагимбеков, и Зина, засмеявшись, закрыла за ним дверь на щеколду.

Она поправила растрепавшиеся волосы и вернулась в комнату. В комнате было сумрачно. Последний, тускленький свет слабо струился в окна.

– Чего ты сумерничаешь? – спросила Зина и, нащупав рукой выключатель, включила свет. Сразу потемнели окошки.

– А! – поднимая голову, ответил Юрий. – Ушли?

– Ушли, – кивнула Зина. Она задернула занавески и присела к столу.

– Устал?

– Устал, – вздохнув, проговорил Юрий. – Жить устал. Так жить…

Он взболтнул в стакане остаток вина и, выпив его, посмотрел на Зину. Мягкая, большая, она сидела совсем рядом, и Юра чувствовал тепло ее тела.

– Бедне-енький! – сказала она и погладила его по щеке.

Рука у нее тоже была мягкая, теплая…

– Куда теперь? – спросила Катя.

Саша пожал плечами.

Они стояли недалеко от входа в училище. Уже горели над улицей фонари, стеклянные стены магазина напротив были залиты пустым голубоватым светом, освещение мешалось, и собака, что пробегала мимо, отбрасывала на асфальт разноцветную тень.

Катя поежилась. Сейчас, к вечеру, снова начало подмораживать.

– Может, к нам пойдем? – сказала она.

– Можно. – Саша снова пожал плечами. – А почему не ко мне? Я Мишку спроважу…

– Не-е, – Катя покачала головой. – К тебе нельзя. Я же ведь еще и отцу не сказала, что мы заявление подали. Он обидится.

– Ага… – Саша облизнул губы. – Так вот и получается. А когда ты ему скажешь? Пойдем вместе скажем. Сейчас!

Катя тяжело вздохнула.

– Ты не понимаешь ничего. – Она опустила голову. – Не надо сейчас, Сашенька. После…

Она схватила его за руку и потащила в общежитие. Там, в коридоре, они и столкнулись с Сашиным дядей.

– Ага! – сказал тот, завидев их. – А я вас уже давненько тут поджидаю.

Дядя работал преподавателем в училище, и сегодня была его очередь дежурить по общежитию, так что он действительно ждал уже давно.

– А чего поджидать-то? – буркнул Саша. – Мы бы сами пришли к тебе.

– Как чего? – изумился дядя, и брови, а следом за ними и кончик носа поползли вверх.

– Вот ты сказал, что женишься, – раздумав чихать, улыбнулся дядя. – А я, с тех пор как ты ушел, все хожу-думаю: как я жену твою звать стану? Вот ты сам сообрази: кем жена племянника мне приходиться будет? Двоюродной невесткой, да? А ты чего тоже улыбаешься? – он деланно сердито посмотрел на Катю. – Как я теперь тебя звать буду?

– Катей… – сказала, улыбаясь, Катя. И сразу же смутилась, порозовев, спряталась за Сашину спину.

– А ведь верно! – Дядя потер лоб рукой и не выдержал сам, засмеялся.

– Ну, ладно, – обнимая племянника и Катю, сказал он. – Давайте-ка собирайтесь и пойдемте ко мне чай пить.

Саша посмотрел на Катю и, поскольку она молчала, вздохнул.

– Не, – сказал он. – Не… Ей вставать завтра надо рано. Ей нельзя сегодня идти.

– Мы завтра придем… – проговорила Катя. – Можно?

– Завтра так завтра… – сговорчиво согласился дядя и повернулся к племяннику. – А тебе тоже рано вставать или как?

– Мне нет. – Саша засмеялся. – Я хоть сейчас готов.

– Ну так и пошли тогда. – Дядя посмотрел на часы, а потом повернулся к Кате: – Отпустишь?

– Отпущу, – Катя улыбнулась. – Иди, Саша.

Она снова вышла на улицу – проводить мужчин, но потом, когда они скрылись за углом, возвращаться в общежитие не стала, а побежала в сторону общежития, где жил отец.

В комнате было темно и душно. Стараясь не зашуметь, Юрий встал и начал торопливо одеваться. Уже когда он шарил в темноте возле вешалки, пытаясь найти свою куртку, его – «Уходишь?» – окликнул Зинин голос.

Юра ничего не ответил. Схватил – наконец-то попала в руки! – куртку и вышел в сени.

Пошел он напрямик к городским огням, через редкий соснячок. Лес становился с каждым шагом все грязнее, наконец показалась и сама стройка. Только тут, в прожекторном свете, Юра замедлил шаги. Подумал равнодушно: «Не то я делаю. Не то… Тьфу ты!»

Стало холодно. Юрий поежился, поднял воротник брезентовой куртки и торопливо зашагал к общежитию.

Там его окликнули. Расталкивая коленками полы темно-синего пальто, к нему бежала Катя.

– Пап! – запыхавшись от бега, она остановилась возле отца. – Я тебя уже целый час ищу.

Хмель, по-видимому, не успел еще вымерзнуть в Юриной голове, и Кате трижды пришлось повторить, что сегодня они подали с Сашей заявление, прежде чем отец сообразил, что к чему.

Уразумев это, он как-то сразу позабыл про дочку, побагровел и бегом взлетел по лестнице на четвертый этаж, где жил Саша.

На лестничной площадке он схватил урну и долго бегал по коридору, выкрикивая какие-то угрозы, рассыпая по полу мусор. Кто-то бежал за ним. Кто-то распахнул какую-то дверь, и Юрий швырнул урну туда, в темноту. Оттуда послышались ругательства, рядом возникли знакомые лица – оказалось, Юрий швырнул урну в свою же комнату.

Крики Очкарева подняли с постели и Мишку.

– Что было! – рассказывал он потом и крутил головой. – Понимаете, я только из кино вернулся. Ну, смотрю, Сашки еще нет. Только лег, а тут крики в коридоре: «Убью! Убью!» Ну я как был в одних плавках, так и в коридор выскочил. А там этот малахольный с урной бегает. Ну и тестюшка у Сашки будет. Дурной, как банный угол. Нет, ей-богу, не женюсь! Умру холостяком.