Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Ночь

Ночь наступила морозная, звездная. Светила полная луна, и на промерзшем снегу лежали густые, чуть подплывшие с краев тени сосен. Но это в лощинках, где сосны стояли редко, а на верхушках дюн, в густой поросли, тени были сплошными.

Было тихо. Лишь изредка проносились по шоссе машины, и тогда светом их фар прохватывало сосняк и какие-то тени, словно живые, сплетаясь в клубки, бежали в деревьях.

Очкарев брел по лесу не разбирая дороги. Порою он глубоко проваливался в снег, но не замечал этого, выкарабкивался из сугроба, брел дальше.

Вначале он собирался зайти в Ручьи к Зине, но потом подумал: «Зачем мне это надо?» – и с полдороги свернул в сторону и побрел по лесу без всякой цели.

Юра устало присел на поваленное дерево, спиной к городскому зареву и задумался.

Высоко над головой жило огромное небо.

Тянулись к заливу облака, и яркие холодные звезды словно бы выплывали из их грязноватой мути.

Запрокинув голову, Очкарев долго смотрел на них. Там все было ясным и чистым.

Чуть зажмурил глаза – и зимний лес сразу стал другим.

Юрий представлял его большой заснеженной пожней, окутанной душным запахом июльского сена из разворошенного стога. Это осталось в памяти еще из детства, когда он ездил с отцом возить сено.

Подул ветер, и с сосновой ветки посыпался на лицо холодный снег. Стало зябко. Юрий поежился и встал.

Да… Что-то случилось в жизни, что-то сломалось, и не угадать: что?

Так было, было…

Ну да… Это тоже из далеких послевоенных лет. Он работал тогда на лесной эстакаде. Бревна, одно за другим, катились по слегам, и ему нужно было выравнивать их, чтобы они ровно ложились в штабель. Чуть дотронешься багром до бревна, и все… Но стоило только зазеваться, пропустить какой-то момент – и вот уже встают бревна на дыбы, громоздятся друг на друга, а в воздухе тесно от матюгов и крика.

Сейчас тоже так. В жизни так. Что-то пропустил, зазевался, и все – уже не ты властен над своей жизнью, не ты распоряжаешься ею, а кто-то другой – недобрый.

Юра вздохнул и остановился, – дальше земля уходила обрывом вниз. Там, в глубокой лощинке, среди кустов извивалась черная лента реки.

Юра и сам не заметил, что обошел город почти кругом.

За стволами деревьев что-то мерцало вдалеке, и Очкарев направился туда.

Это был костер. Его жгли демобилизованные. В прокопченном до черноты котелке они варили чай.

Верховодил тут Ибрагимбеков.

– Садись, друг! – предложил он и подвинулся у костра, освобождая место.

Юра бездумно присел рядом, в светлый и теплый от костра круг.

Ибрагимбеков, оглянув Юру, снова занялся своим делом: ломал руками сухие ветки и подкидывал их в костер.

– А мы о родине разговариваем! – сказал Ибрагимбеков, задумчиво разглядывая пламя. – Ведь это хорошо: смотреть на огонь, гаварыть о родине, а?

Очкарев ничего не ответил.

Он смотрел на пламя костра, и ему было спокойно и тепло. Не хотелось даже шевелиться.

– Да! – снова раздался гортанный голос Ибрагимбекова. – Я позабыл! Это же тебе, друг, пасылка!

Он хлопнул себя по карману и вытащил оттуда письмо.

– Это письмо! – сказал он. – А еще свитэр! Он в казарме остался. Завтра на работу прынесу!

Юра торопливо разорвал конверт.

Письмо было от жены.

Ибрагимбеков чуть отодвинулся, чтобы не смотреть, как читает Юра письмо. Он полулежал сейчас у костра, и неровные отблески света играли на его лице.

– Что? – спросил он, когда Юра, дочитав, засунул письмо в карман. – Хорошие новости, да?

– Нормальные, – коротко ответил Юра.

И утро

Саша все точно высчитал. Перед сном он поставил будильник на половину седьмого, чтобы перед работой успеть поговорить с Павлом Сергеевичем о переводе в другую бригаду. Здесь – это он решил твердо – он больше не останется.

Это решение как-то само собою пришло, когда он возвращался из Ручьев от дяди. Собирался он пойти туда вместе с Катей, но вместе не получилось, ладно, в другой раз… Извиниться все-таки зашел. Может, и не только чтобы извиниться. Хотелось все-таки поговорить и о том, что случилось.

Дядя, как всегда, сидел на кухне и вырезал что-то из чурбака, Саша так и не разобрал – что.

– Подарок вам! – пояснил дядя и засмеялся. Только после его слов угадал Саша в чурбаке очертания люльки, похожей на лодку.

– Сейчас все на деревянных кроватях спят. – Дядя чуть улыбнулся. – Пускай внук тоже, как все добрые люди, устраивается.

Хотелось посоветоваться Саше, хотелось… И может, и посоветовался бы, рассказал бы все, снова бы, как тогда, осенью, спросил бы, что делать, как дальше жить.

Но это «как тогда» и остановило его. «Как тогда, как тогда…» – пробормотал он и, поерзав на стуле, встал. Но это тогда. Сейчас надо было самому решать.

Хороший человек дядя. И понимает все, посоветовать хорошо может, и главное – это Саша, только прощаясь, понял – не любопытствует, не лезет в душу. Даже и не спросил, почему не пришли.

– Дела просто такие, – пожав ему руку, промямлил Саша. – Дела… Дела не пустили. Извини.

– Ну да! – легко согласился дядя. – Дела, как сажа бела. Что я, не понимаю, что ли? Думать, конечно, надо.

И, засмеявшись, ушел в дом.

Только возвращаясь назад через лесочек, Саша догадался, почему не стал он откровенничать с дядей.

«Вот если бы не было этих трех лет… Тогда да… А сейчас надо самому думать!»

Будильник он поставил на половину седьмого. Но он зазвенел около пяти.

Саша вскочил. Спросонок, ориентируясь только по свету в окнах, он догадался, что еще слишком рано.

И точно: будильник держал в руках Мишка. Он подкручивал его завод.

– Ты этого? – Саша покрутил пальцем у виска.

– Ш-ш-ш! – Мишка прижал палец к губам. – Смотри, что у меня есть. – Он отставил будильник и распахнул полу пиджака – там, из внутреннего кармана, торчало горлышко бутылки.

Саша снова забрался в кровать.

– Слушай! – спросил он. – У тебя есть совесть, а?

– Да не злись ты! – Мишка сел на кровать, рядом. – Не злись. Я ж тебя не просто так разбудил. Я поговорить хочу, а ты рычишь, как нелюдь!

Нет, на Мишку просто невозможно было сердиться. Саша встал и начал одеваться.

– Ну вот! – обрадовался Мишка. – Вот это уже по-товарищески.

Он включил свет и, пока Саша одевался, достал из тумбочки стаканы, открыл бутылку.

– Не! – Саша прикрыл ладонью свой стакан. – Мне не лей. Я не буду. Ошалел ты, что ли?

– Ну вот, здрасте! – возмутился Мишка. – Что я, алкоголик, что ли, чтобы одному пить. Давай за компанию.

– Не хочу, – твердо сказал Саша, и Мишка вздохнул. По опыту он знал, что уговаривать Карнаухова бесполезно.

– Нехороший ты человек, Карнаухов, – горестно проговорил он, пряча бутылку в шкаф. – Не компанейский. Я вон за компанию с тобой, может, жениться решил, а ты выпить не хочешь.

И он печально покачал головой.

– Что?! – От изумления брови у Саши полезли вверх, спрятались под густыми волосами на лбу.

– Ничего, – пробурчал Мишка. – Жениться надумал.

– Ну так что ж? – Саша сел за стол, внимательно оглядывая Мишку. – Поздравляю…

– А чего поздравлять? – обиженно проговорил тот. – Ты выпей лучше за компанию. Посиди, посоветуй.

– Отстань. Опять ты за свое. – Саша засмеялся. – На этой женишься, которая вчера у тебя сидела, да?

– На ней… Ты-то как думаешь: жениться или нет?

– Не знаю… – искренне ответил Саша. – Ты смешной какой. Кто же это, кроме тебя, знать может?

– Никто, конечно, – вздохнув, согласился Мишка. – Я сам знаю, что никто. Она вообще-то ничего… Хорошая такая девушка. Только вот, понимаешь, как-то странно все равно. Я – и женюсь. Сейчас ведь я свободен, куда хочу, туда и еду. Ведь хорошо: захотел и поезжай. А тут уж все.

Саша усмехнулся.

– Да брось ты, – сказал он. – Хотеть-то ведь тоже уметь надо. И хватит уже! Ложись!

Когда Саша проснулся снова, было уже половина восьмого. Идти было уже поздно и опять-таки – еще рано. Нужно было дождаться, пока сварщики разойдутся от прорабского вагончика. Встречаться с ними не хотелось.

Он успел напиться чаю, приготовив его с помощью комнатной «атомной электростанции» в пол-литровой банке, а стрелки часов словно бы и не сдвинулись с места.

Подперев кулаком щеку, Саша сидел за столом и прислушивался к звукам, доносившимся из коридора. Вот загремела ведрами уборщица, вот она остановилась, разговаривая с вахтершей.

И снова Саше показалось, что так когда-то уже было… Он наморщил лоб и наконец-то вспомнил. Ну да… Это было летом, солнечным утром. Он сидел и пил вот так же чай, когда к нему неожиданно зашел Очкарев. Он тогда тоже сидел и говорил о том, что хочется уехать, хотя ехать и некуда. Но тогда все было совсем по-другому. Они пошли потом на работу, и, в общем-то, весь день Саша чувствовал себя как-то праздничнее, чем обычно. Они хорошо тогда говорили о хотении уезжать… Ощущение праздника длилось весь день. Тогда казалось, что так будет всегда. Саша вздохнул: тогда у него не было еще ни одного врага.

В это время в дверь постучали.

«Юра? – удивленно подумал Саша, и что-то неприятно засвербило в груди. – Ну зачем?»

– Войдите, – сказал он.

Дверь открылась. На пороге стоял комендант – отставной инструктор по пожарной безопасности.

– Не застанешь вас никогда, – недовольно сказал он и направился к столу. – Я списки женатиков составляю… Ты как?

– Заявление уже подал. – Саша вздохнул. Все шло так, как он и хотел, но почему же тогда словно оборвалось что-то внутри, как в вагончике, в котором после ухода сварщиков он остался один.

«Ну да, да… – сообразил он. – Ну конечно же, уйти легче, чем остаться… Конечно же, легче… Но ведь это значит – убежать… А почему? Нет уж!» И как только были додуманы эти, такие простые и такие трудные мысли, Саша сразу же догадался, что это они и мучили его вечер, ночь, утро… Он быстро взглянул на часы. До начала работы оставалось шесть минут.

Эмилия Кундышева
ЭКСКУРСОВОД
Рассказ

Может случиться такое: однажды в городской суете, в разгаре дневных хлопот, вдруг привидится чье-то, казалось бы, навсегда забытое лицо, мелькнет в воображении серый дощатый дом, за ним пустырь, дорога… и сил нет, как захочется все это встретить опять наяву. В конце концов подумаешь: «А почему бы нет?..», и нестерпимое желание станет казаться почти осуществимым…

В тот день (недели две назад) экскурсия моя, третья за день, началась обычно. По телефонному звонку от администратора к нам, в экскурсоводческое бюро, я взял из ящика за дверью одну из указок, взглянул на свои часы и вышел «на группу». Протискиваясь в зале сквозь толпы посетителей, я уже издали увидел у входной двери возле колонны небольшую группу поджидающих меня экскурсантов и, подойдя ближе, как всегда; мгновенно определил на глаз состав ее: «Школьники. Класс 5—6-й. Из провинции».

– Ваш экскурсовод, – указав рукой в мою сторону, представила меня старейший организатор музейных экскурсий Зинаида Васильевна.

– Добрый день, прошу за мной, – привычно кивнул я и, подняв вверх указку, повел группу к первому стенду.

Стараясь потянуть время, я буквально плелся по залу, озираясь по сторонам и вяло размышляя при этом: «Душно… Как много народу в музее! Естественно, июль – месяц туристов… Кирсанова уже прощается со своей группой, можно позавидовать… Смотрительница в сером халате на мышь похожа… Школьники мои топают, будто стадо молодняка… Опять Гумилева собрала вокруг себя сто человек, машет указкой – тоже мне фея с волшебной палочкой…»

Даже теперь, в состоянии усталой апатии, мельком увидев в толпе Нину Гумилеву, я почувствовал острое раздражение, неприятный осадок от недавнего с ней разговора.

Несколько дней назад мы с Ниной, закончив одновременно незадолго до закрытия музея последние экскурсии, пережидали вдвоем в бюро неожиданно разразившийся в городе яростный ливень. Тусклая пелена воды трепетала на высоких арочных окнах.

Нина стояла у повешенного на стене зеркала и медленно проводила расческой по темным гладким волосам, стянутым на затылке в какой-то сложный тройной узелок, а я, как обычно, сидел, закинув ногу за ногу, в углу дивана, и от нечего делать наблюдал за ней. Нарушив молчание, я спросил просто так:

– Устали?

– Устала, – тихо ответила Нина.

– Еще бы, – улыбнулся я многозначительно, имея в виду ее стопроцентную отдачу «на группе», когда она – сплошной порыв, сплошное вдохновение. При этом я представил Нинин поистине артистический трепет в бюро перед выходом к экскурсантам – как она нервным изящным жестом выдвигает свою складную указку (боже, что за указка! Не толстая, деревянная, а металлическая, пронзительно-тонкая с голубым наконечником!), как на секунду замирает перед зеркалом – вся в себе, взволнованная актриса в гримерной, узкий торс чуть подался вперед, и отставленная как-то вниз и вбок от тонких ног указка серебряной спицей мелькает у черных замшевых туфель с перекладиной на высоком подъеме! Через несколько минут указка, сверкая на фоне розовых мраморных стен, превращается в дирижерскую палочку.

Идеальной формы плотное кольцо экскурсантов (завороженных «зрителей») окружает Нину, когда она говорит. Постепенно кольцо утолщается – посетители, подобно магнитным крупинкам, располагаются вокруг нее – источника этого магнитного поля, покидая своих экскурсоводов. Саму Нину не видно, только издали мелькнет ее профиль или вдруг белой птицей взлетит над головами кисть руки.

Первое время, наблюдая за Ниной, я решил: она не замужем, а одиноким женщинам необходимо в любом виде излить свои нерастраченные чувства. Однако потом узнал: была замужем, разведена, десятилетняя дочь…

– Я удивляюсь вам, Нина, – начал я, оглянувшись на окно и убедившись, что мы застряли в музее надолго, – откуда у вас столько эмоций?!

Нина чуть повернула ко мне узкое личико с тоненькими, сросшимися на переносице бровками, улыбнулась, и, если бы не присущая ей в разговоре женственность, ответ ее был бы почти груб:

– А я удивляюсь вам: как можно без эмоций?!

– Вы, Нина, святая, – развел я руками, – когда повторяешь одно и то же сотни раз, какие тут могут быть эмоции?! Знаете, я недавно проспал всю экскурсию. Честное слово! Я шел, что-то говорил, а сам спал, и разбудил меня мой же собственный голос: «На этом экскурсия заканчивается. Благодарю за внимание».

Я выжидающе улыбнулся, но Нина только покраснела всем лицом, будто услышала непристойный анекдот. Потом задумчиво сказала:

– Знаете, у меня сегодня был интересный экскурсант. Подошел ко мне и спрашивает…

– Оставьте, – перебил я, махнув рукой. – Все экскурсанты – из Житомира, Тамбова, Орехова-Зуева, не знаю еще откуда – все одинаковы: одни и те же вопросы, одно и то же выражение лиц, одни и те же вздохи и ахи в соответствующих моментах. Иногда, особенно в конце дня, я начинаю их просто ненавидеть – эти задранные носы, разинутые рты, эти (простите) запахи пота в жару, эта вечная манера наступать экскурсоводу на задники башмаков…

– А дети? – Нина достала из сумочки пудреницу, открыла ее и в упор, поверх крышки, быстро взглянула на меня.

– Дети?! Не надо идеализировать детей, пусть этим занимаются детские писатели, – все более раздражаясь, заговорил я, – в общей массе это орава оболтусов. Такова их природа. Недавно у меня на экскурсии они умудрились подраться. А что касается старшеклассников, этих созревающих подростков, то, по-моему, их больше волнуют вопросы пола, чем наши с вами рассказы – парни вечно прижимаются к девицам, девицы хихикают… Впрочем, дети вообще меня раздражают, иначе я давно бы работал в школе.

Нина захлопнула пудреницу, серьезно спросила:

– Скажите, Вадим, почему вы работаете экскурсоводом? Вам ведь, кажется, недавно предлагали перейти в наш научный отдел?

– Предлагали, но я отказался. Во-первых, – начал я объяснять, – мне не нравится там обстановка. Вы же сами знаете: окошечко, узенький лучик солнца, мышиная возня в ворохе пыльных архивов. Радость, если найдешь крохотный кусочек засохшего сыра… Во-вторых, материальная заинтересованность, что, сами понимаете, немаловажно: здесь – чем больше проведешь экскурсий, тем больше получишь, а там, сколько ни трудись, – ставка. Ну и кроме того, в научотделе не дают отпусков летом, а я привык в августе ездить на юг, к морю, что, кстати, собираюсь вскоре сделать… Вам ведь тоже, кажется, предлагали? – спросил я не без ехидства.

– Предлагали, – кивнула Нина, – но мне нравится здесь работать с живыми людьми. Хотя, конечно, тяжело – горло, связки… – она провела рукой по шее, вздохнула, имея в виду профессиональную болезнь экскурсоводов, – ничего не помогает – ни боржом с молоком, ни ингаляции, ни электрофорез. Врач говорит, надо беречь связки… – она задумалась на мгновение, – но когда я подхожу к группе, вижу, как они, экскурсанты, смотрят, – мол, вот мы здесь, приехали, прими нас, какие есть, мы ехали долго, выстояли в музей длинную очередь, и теперь ждем, рассказывай нам все, что знаешь, и поинтересней, – тогда я все забываю и, пока говорю, боюсь, чтобы они не стали смотреть по-другому – холодно, равнодушно…

– Ну хорошо, – сказал я, улыбнувшись, – а как вы считаете, зачем большинству из них рассказывать, например, принципы академической живописи или, еще того лучше, повествовать об эклектике?! Неужели вы думаете, что им это интересно, что все это каждому необходимо знать? На месте научного отдела я давно бы разработал разные планы экскурсий в зависимости от контингента посетителей… Вы идеалистка, Нина!

– А где вы работали после окончания университета? – спросила Нина, так и не прореагировав на мои слова. – Вы, кажется, по образованию историк?

Я начал рассказывать, как перед приходом в музей два года проработал на кафедре.

– Как только наступал археологический сезон, надо было отправляться на раскоп. Лучше не вспоминать. Днем жара сорок градусов, ночью гнус. А наградой за это – несколько черепков. По обработанным данным начальник экспедиции Уткин писал диссертации. Впрочем, у меня никаких претензий – я всегда восхищался его терпением и верой в эти черепки…

Я взглянул на Нину и замолчал. Выражение лица ее было отсутствующим, будто она уже давно перестала меня слушать. Наступила тишина.

Тем временем дождь кончился, капли по стеклу скатились вниз, оставив после себя узенькие, прерывистые дорожки.

– Все, можно идти, – сказала Нина, перекидывая через худенькое плечо сумку.

Мы вышли из музея. Небо было еще в тучах, а воздух уже прозрачен. Навстречу нам прорвавшейся лавиной спешили прохожие.

Нина неуверенно остановилась у большой блестящей лужи.

– Давайте руку, – предложил я.

Нина пошла в обход. Казалось, она совсем забыла про меня, и исчезни я сейчас, она бы не обратила на этот факт ни малейшего внимания. Я догнал ее, взял левой рукой под локоть, а правой обвел вокруг себя и спросил:

– Нина, вам никогда не напоминает современный город старинную гравюру? Правда, сегодня вместо экипажей – машины, вместо господина в цилиндре – вот этот мужчина с портфелем, а вместо дамы в платье со шлейфом – девица в брюках… Но думали вы о том, что весь этот город, и мы с вами в том числе, со всеми нашими жалкими заботами и ничтожными хлопотами, рано или поздно исчезнем навсегда, как те дамы и господа на гравюре?

– Неужели? – Нина усмехнулась, приподняв на переносице темные бровки, и каким-то извиняющимся тоном сказала: – Вадим, я уже это где-то слышала…

– Нет, правда, – заговорил я быстро, взволнованно и искренне. – Вы были когда-нибудь в Таллине, поднимались на Вышгород? Видели город сверху?! Помните это множество старинных крыш, а среди них крохотную площадь, по которой, подобно муравьям, бегают людишки?! Куда, зачем бегут? Спрашивали вы себя об этом?

Я заглядывал Нине в лицо, а она вдруг, отвернувшись, поспешно сказала:

– Мой автобус, – и побежала.

– Подождите, нам по пути! – крикнул я и хотел было тоже бежать, но передумал и оказался на автобусной остановке, когда дверь за Ниной захлопнулась.

Я растерянно улыбнулся.

Но теперь, увидев в толпе экскурсантов Нинин профиль, я поспешно отвел глаза и, пройдя еще несколько шагов, подвел группу к первому стенду. При этом я, как всегда, очертил указкой перед собой невидимый полукруг и со словами: «Подальше, пожалуйста, подальше» – заставил ребят встать по этому полукругу и ни на шаг ближе. Ребята, какие-то рыжеватые мальчики в бумажных костюмах, сероглазые девочки, наспех причесанные, а все вместе похожие друг на друга, как метелки в поле, обратили ко мне свои лица, и я, чтоб хоть как-то оттянуть начало экскурсии, преодолев зевок, спросил:

– Ребята, откуда вы?

– Из Ярославской области, – тихо ответил кто-то.

– Прекрасно, – вздохнул я, – итак, начнем экскурсию. Вы находитесь в одном из замечательнейших музеев нашего города, в музее, который является великолепным памятником русской культуры, гармонично сочетающим в себе различные виды декоративного искусства: живопись, скульптуру, мозаику, лепные орнаменты. История создания этого памятника неразрывно связана с историей строительства нашего города…

Рука моя с указкой механически двигалась по висящей под стеклом карте города, губы сами по себе произносили знакомые слова, голос звучал в заученно-повествовательной интонации, время от времени замолкал, согласно расставленным в тексте запятым и точкам.

Мы двинулись ко второму стенду, и я, находясь в бездумной прострации, проговорил положенные фразы об известных русских деятелях искусства прошлых столетий, которые «принимали активное участие в создании внутреннего и внешнего убранства здания», и соответственно показал на стенде их портреты.

– А теперь, – проговорил я, сделав положенную паузу, – я познакомлю вас с живописью.

Я подвел группу к росписи, опять выстроил ребят по полукругу и, перечисляя принципы академической живописи, почувствовал вдруг легкое беспокойство. Еще не отдавая отчета в причинах его, я невольно вышел из прострации, вникая в смысл плавно льющейся речи, но, охваченный все растущим беспокойством, сбился. Потом поправился:

– Простите, я хотел сказать, одним из самых долговечных видов искусства является мозаика.

Мы подошли к мозаике, и, рассказывая о свойствах смальты, я отчетливо наконец осознал – причиной моей взволнованности были ребята. Мы прошли на середину зала, остановились, и я пристально вгляделся в их лица. Ребята по-прежнему добросовестно слушали меня, следили взглядом за указкой, которую я направлял теперь в высокие своды, на золоченый орнамент, а между тем при взгляде на них создавалось впечатление, которое обычно при подобной встрече с незнакомым человеком выражается словами: «Кого-то он мне напоминает?..»

У последнего стенда мне уже нестерпимо захотелось задать ребятам один вопрос. Я быстро рассказал о судьбе музея в годы войны, показал фотографии поврежденных фрагментов живописи и рядом, на росписи, – эти же фрагменты в результате послевоенной реставрации, и – «на этом экскурсия заканчивается. Благодарю за внимание, всего хорошего. Выход направо».

Ребята неуверенно начали расходиться, а я подошел к столу администратора и расписался в журнале.

– Вадим Алексеевич, что с вами? Вы же не там расписались, – строго сказала, блеснув очками, наш молодой администратор Галина Константиновна. – Вы же поставили подпись свою в графе Малининой!

– Извините, – растерялся я.

– Что делать?! – пожала плечами Галина Константиновна. – Малининой придется потом расписаться в вашей графе.

Я вошел в бюро, сунул указку на место и сел в угол дивана. Экскурсоводы, ожидающие вызова «на группу», занимались в эти минуты своим обычным делом: кто читал, кто дремал, кто писал письма, Юрий Семенков, внештатный корреспондент какой-то многотиражки и одновременно внештатный экскурсовод музея, очень бойкий молодой человек, названивал по городскому. Напротив меня за стареньким канцелярским столиком сидели и разговаривали Таня Малинина, та, в чьей графе я ошибочно расписался, и Виктория Григорьевна Красицкая, пятидесятилетняя дама с рыжими, тщательно взбитыми, но, увы, с предательской проседью у корней волосами. Виктория Григорьевна слушала и вязала, а Таня, как всегда, рассказывала ей о своих неудачных годах учительствования где-то в Коми, куда попала по распределению после окончания института. При этом в ее блестящих серых глазках, казалось, стояли слезы. Она взволнованно говорила:

– …а он мне отвечает: «Ми ок тэд».

– А что это значит? – не отрывая глаз от вязания, спросила Виктория Григорьевна.

– Это по-коми значит: «Я не хочу». Тогда я говорю ему: «Ставлю тебе кык», – а «кык» – это по-коми «два», – и сразу после урока к директору школы с заявлением пошла. Объяснила ему: «Все. Работать больше у вас не могу!» – и на следующий день уехала. Сюда вернулась, а здесь как раз музей набор на курсы экскурсоводов объявил… – Таня помолчала, потом тихо добавила: – Я думала, умру без школы, но жива, – и как будто кто-то в этом сомневался, прижав к груди руки, повторила: – Я жива…

Мне стало вдруг душно, тесно, я переменил позу, открытым ртом сделал вдох, беспомощно оглянулся в окно, с трудом встал и направился к выходу.

– Что, на сегодня все? Богато жить стал, – засмеялся мне вслед Семенков.

Я прошел к столу администратора и обратился к Галине Константиновне:

– Я могу уйти сейчас?

– Можете, – с недоумением посмотрела на меня Галина Константиновна, потом добавила уже холодным административным тоном, – только, пожалуйста, ненадолго. Через час подъедут автобусы с туристами.

Спустившись со ступеней портика, я сразу же окунулся в душное, июльское пекло – ноги увязли в теплом, тягучем асфальте, глаза ослепило жаркое, будто заполнившее все небо солнце, тело охватил плотный, пыльный воздух. Но, жмурясь и задыхаясь, я видел спасительный островок – круглый сквер в центре площади.

Натыкаясь на разморенных жарой прохожих, проскочив перед самым носом лениво разворачивающегося автобуса, я пересек площадь и ступил на «остров».

Забытый всеми в эти минуты, сквер был пуст. Я сел на скамью, покрытую тенью от невысокой широкой яблони, закинул голову, закрыл глаза. Мелькнула мысль: «Хорошо бы посидеть здесь подольше, пока не схлынет волна туристов», потом неожиданно подумалось о ребятах. Наверное, сейчас, после музея, они галдят в каком-нибудь гастрономе, покупая конфеты, или, усталые, одуревшие от избытка информации, спешат к себе в гостиницу… А завтра, быть может, они уже в поезде будут ехать к себе домой, мимо городов, маленьких железнодорожных станций, вдоль полей, по длинным гудящим мостам над широко разлившимися реками, все ближе и ближе к…

И вот тут-то и мелькнуло передо мной: серый дощатый дом, от дома тянется, подобно отростку, такой же серый дощатый забор, а перед домом, на гладкой зеленой площадке, стоит турник… У турника мальчик в черных трусах. Узкая загорелая спина, две полукруглые тени под лопатками. Мальчик поднял худые руки – тени исчезли, – подпрыгнул и ловко ухватился за перекладину. «Считай, – говорит он, повернув голову в мою сторону, и я вижу его темный блестящий глаз. «Ра-а-з, два-а-а, тр-и-и… Теперь я». Болезненное ощущение в напряженных мускулах плеч, и, когда совсем невмоготу, я разжимаю ладони и падаю на твердую землю. Я подтянулся пять раз, а он – восемь. Так было всегда.

…За домом старая бочка с черной водой. В воде, колыхаясь, отражаются наши лица. Пахнет сыростью. Мы присутствуем при чуде. «Вот смотри, – говорит мальчик, – так – ничего не видать, а повернешь – чистое серебро». Это мы окунаем в воду покрытый снизу легким пушком лист белены. «Чистое серебро», – повторяю я. Восторг, удивление… Около бочки в сырой траве мелкие желтые цветы. Кто-то из нас с любопытством и неприязнью: «Куриная слепота. От нее куры слепнут…»

…В одной руке дудка, в другой горсть гороха. Мы стоим у мелкой узкой речушки на плоском песчаном берегу и выдуваем из дудок горошины. Маленькие кружки на воде. Я вижу – у него дальше. Потом дуем в небо, в облака. У него опять выше… Самодельные кривые удочки с толстой леской. Пробочный поплавок на воде. «Клевало!» – «Не ври!» – «Честное слово, клевало!» У него всегда клюет… И вдруг: «Бежим, он же задохнется!» Песок. Наши пальцы темнее песка. «Вот здесь копай. Дурак, мы же его так совсем закопаем… Ура! Живой, лапками шевелит…» Это большой зеленый кузнечик, которого еще утром мы ради интереса зарыли… Длинная песчаная дорога. По бокам – телеграфные столбы. Над проводами во все небо распласталась огромная синеватая туча, а на горизонте розовеет узенькая полоска заката. У обочины в розовом свете сидит мальчик и что-то держит в руке. «Покажи, что нашел». Он всегда что-то находит… «Жень, покажи…»

И на фоне гудков машин, скрежета тормозов, разговора двух мимо прошедших женщин: «Давай сядем на ту скамейку, пусть ноги позагорают… Фу, какая жарища!..» – я увидел, как бегу по дороге к розовой полоске, и прохладный вечерний ветер, тугой волной готовый подхватить в любую минуту, бьет в лоб, в грудь, в живот…

Я очнулся, и первое, что мне бросилось в глаза, это телефонная будка, стоящая на углу отходящего от площади переулка. Через минуту я уже звонил, глотая спертый воздух нагретой солнцем кабины:

– Пожалуйста, Ирину Владиславовну из вычислительного сектора… Ирина, привет, это я. Здравствуй. Слушай, у меня появилась замечательная идея…

– Что с тобой? – перебил голос Ирины. – Ты что так дышишь? Бежал от кого-нибудь?

– Да нет. Слушай, я знаю теперь, куда ехать в отпуск. Насчет юга я передумал. Едем в Голубково.

– Куда?

– В Голубково. Это деревня в Ярославской области.

– Не понимаю. – В голосе Ирины послышалось недоумение. – Это что-то новенькое. Объясни толком, что за деревня. Пляж там есть?

– При чем здесь пляж? – оторопел я. – Я не помню этого.

– Тогда о чем речь?!

Маленькая старушка в белой панамке застучала кулачком в дверь кабины.

– Дело в том, – начал я, – что я был там в детстве…

– Ну и что же, – засмеялась Ирина, – мы все были где-то, когда-то в детстве.

– Понимаешь, там очень хорошо…

Ирина помолчала, потом сказала:

– Я верю, что хорошо, но ежели ехать, надо знать наверняка, как там с водой, с комнатой, имеется ли пляж…

– Ну при чем здесь пляж? – закричал я.

– Почему ты кричишь? – возмутилась Ирина.

Старушка опять постучала, шевеля за стеклом губами.

– Ладно, – вздохнул я, – приедешь – обсудим.

Я с грохотом захлопнул дверь будки, и старушка, отпрянув в сторону, прошамкала вслед: «Сумасшедший!»

Взвинченный разговором, я быстро пошел вдоль переулка, потом спохватился и повернул обреченно назад – к площади, к музею.

Вечером в пустой неприбранной квартире (мать недавно уехала на месяц куда-то за город к знакомой пенсионерке, с которой проработала в одном машбюро десять лет), усталый, уже остывший от дневной жары и волнений, я включил телевизор, уставился в кадры какого-то документального фильма, – голос диктора рассказывал о буднях рыбацкой бригады, и на экране рыбаки в брезентовых куртках вываливали из сетей на палубу гору мелкой трепещущей рыбы, – и вдруг подумал: «Где Женька? Куда он исчез?»