Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Вспомнил Дорофеев-младший слова Татьяны Егоровны, когда пришла она к ним в дом: «Николай, ты уже большой, понимание имеешь. Я тебе не мать, но сыт и обут будешь. Ну, а больше чего же от меня ждать?.. Отцу я твоему досталась ни молодой, ни здоровой…»

Вспомнил это и как-то, когда они с отцом поливали огурцы, сказал:

– Я, папка, к бабушке… Я в Тотьму подамся… Учиться буду, на работу устроюсь…

Дорофеев-старший стоял, не замечая, что вода из лейки льется ему в ботинки.

– В Тотьму?..

– К бабушке, – подтвердил Колька.

– А как же?.. – хотел сказать что-то Дорофеев-старший, но, подумав, махнул рукой: – Что ж, ежели надумал…

Николай уехал.

Деревянный дом бабки, чуть ли не по самые окна ушедший в землю от старости, стоял на самой окраине Тотьмы.

Бабка видела своего внука третий раз в жизни, но приняла без особой радости.

– Живи, пока не надоел, – сказала она хмуро.

Слова эти смутили Дорофеева. Он было опешил, растерялся. Ему стало тоскливо от мысли, что придется возвращаться. Но, к счастью, первое впечатление оказалось обманчивым, и вскоре они с бабкой зажили душа в душу. Какая-то невидимая пружина распрямилась внутри Кольки, и здесь, у бабки, он вдруг почувствовал себя проще, естественнее, веселей. Он быстро усвоил манеру бабкиного обращения, и вскоре ему, как и самой бабке, уже доставляло тайное удовольствие не разговаривать между собой, а ворчливо переругиваться. За этим бряканьем словами скрывали они свои истинные чувства, истинное отношение друг к другу.

До школы было далеко. Вернувшись с занятий, Колька заставал бабку в постели. У нее болели ноги, и, переделав все дела по хозяйству, она ложилась.

Стоило Кольке сесть за уроки, как бабка громко говорила:

– Колька!

– Ну? Чего тебе?

– Глянь в окно.

– Вот еще!

– Глянь! Кто-то идет.

Странно, но каким-то образом бабка чувствовала, что сейчас кто-то должен пройти по дороге перед их окнами. Нередко она даже угадывала кто именно.

– Лежи, бабка. Какая тебе разница кто, – весело отвечал Колька. – Идет и идет. Тебе-то чего?

– Глянь, паршивец, тебе говорят!

– Ну, дочка Семенихи идет.

– Так я и знала, – удовлетворенно произносит бабка. – А чего несет-то, разглядел?

– В мешке чего-то. Шевелится.

– Поросенка у Гусятниковых купили. Сказывала Семениха, по дешевке. Вот, господи, купили! А без молока как будут? Корову-то продали. Одно слово, дурная голова ногам спокоя не дает…

Когда наступали сумерки, бабка не забывала перекреститься перед сном. Как она говорила, «с белым светом попрощаться».

– Бабка, чего с ним прощаться, – заметил как-то Колька, – завтра опять светло будет.

– Может, будет, а может, и нет… – сердито ответила бабка.

– Да это же явление природы! – рассмеялся Колька.

– Явление… – бабка погрозила пальцем. – Я вот тебе сейчас ухи поотверчу, уразумеешь у меня, какое такое явление.

Колька знал, что бабка может схватить за ухо, и потому дальше помалкивал. Помалкивал и тогда, когда бабка вспоминала свою дочь – Колькину мать, вспоминала его отца…

– Непутевый он у тебя какой-то. Ох, непутевый, – повторяла она, вздыхая. – И хоть бы словечко-то написал… Это сыну-то родному…

Но не совсем так все было. Дорофеев-старший несколько раз наездами виделся с сыном. Правда, это бывало всегда в спешке, чувствовалось, что он побаивается бабки, ее возможных расспросов. Но та каждый раз только угрюмо молчала. И эта ее угрюмость приводила Дорофеева-старшего в еще большее замешательство. Выложив на стол мятые деньги, свертки, он поминутно смотрел на часы и наконец, спохватившись, торопливо прощался, бросив перед уходом:

– Ну, скоро нагряну.

И исчезал. Исчезал надолго.

Со временем Колька устроился на работу и перешел в вечернюю школу. Однажды, среди белого дня, он прибежал домой веселый, возбужденный. Войдя, грохнул на стол бутылку вина.

– С праздником вас, Евдокия Васильевна!

– С каким таким праздником? – нахмурилась бабка. – Первомай, что ли? Так он прошел давно. Не рано ли, внучек, к посудине потянулся?..

– Стой, бабка! Ты знаешь, кто перед тобой?

– А бес тебя разберет!

– Ты поосторожней. Ко мне чтоб теперь с почтением, слышишь? Перед тобой, бабка, стоит машинист башенного крана у-нэ-рэ номер шестнадцать города Тотьма Николай Борисович Дорофеев. Сегодня корочки получил. – Колька развернул перед бабкиным носом новенькое удостоверение.

– Разважничался-то, разважничался. Ну прямо как отец бывалочи. В начальники, что ли, выучился?

– Нет еще, бабка. Я пока машинист. И то не плохо.

– Какой еще такой машинист? С паровоза, что ли?

– Сама ты, бабка, с паровоза! Накрывай на стол, объяснять буду.

Бабка выпила рюмку, раскраснелась. Всем своим широким и рыхлым телом она навалилась на край стола. Тяжело и горячо дыша, она смотрела в бумагу, по которой Колька водил карандашом.

– Ну и кто ж это цыпляет твои доны?

– Не доны, бабка, а поддоны! Цепляет стропаль. Специальность такая. Я и на стропаля, между прочим, тоже сдал.

– Ишь, прыткий какой…

– А ты как думала! Денег теперь получать буду – не сразу и сосчитаешь. Давай, бабка, корову купим, а?!

– У, бахвал бесстыжий! – Бабка потянулась к Колькиному уху. – Дай оттаскаю, пока не заматерел. Корову… Мне с курами да с утками не управиться, а он корову…

– Нет уж, хватит, – увернулся Колька. – Ты, бабка, лучше приходи на стройку глянуть, как я с делом управляюсь.

– С де-елом… – передразнила бабка. – Где тебе, шалопаю…

– Да какой же я шалопай? – чуть было не обиделся Колька.

– А то нет?!. – брякнула бабка. И, уже не найдя побрякушки поувесистей да поуколистей, тихо сказала: – Не поеду я со своими-то ногами…

Но бабка все же выбралась в центр. Нашла ту стройку. Спросила, чтоб ей показали «мово Кольку».

– Это ж какого Кольку? У нас их много, – услышала она.

– У вас их много, а у меня один. Мне давайте, который Дорофеев Николай Борисович.

– А-а!.. – рассмеялись люди. – Вон он! Узнаешь, бабка?

На высоком стальном шесте виднелся стеклянный скворечник. Внутри кто-то двигался.

– Это он, што ли? – обернулась бабка.

– А то кто же?!.

– Дорофеев! Эй, Дорофеев, к тебе гостья!..

Колька высунулся из окна, что-то крикнул, зазвенел в звонок.

Бабка всплеснула руками.

– Это кто ж его, батюшки, туда затащил?!

– Сам, бабка! Сам залез.

– Са-ам?! И долго ему там кукарекать?..

Бабка говорила серьезно, испуганным голосом, и невдомек ей было, чего это вокруг смеются.

– Кукарекать ему там до конца смены!

– Ты, бабка, смотри, что твой внук вытворять будет!..

Вечером Колька спросил:

– Ну, как?! Видала?..

– Видала, – ответила бабка. – Уж больно, Коль, высоко, а?

– Да уж. У самого носа твоего бога. Выше только на самолете.

– Ну ты, самолетчик!.. – рассердилась внезапно бабка. – Бога всуе не поминай. Не твоего ума это дело.

– Прости, бабка, виноват. Руби голову.

– На земле сколь хошь всякой работы, – не сразу оттаяла бабка, – а тебя вон куда занесло. А как свернешься оттуда, с облаков-то, и костей не соберешь.

– Не упаду, не бойся. У нас закон: ветер три балла – с крана долой.

– Зако-он… трепало… А я и не боюсь. Я так просто, – с вызовом сказала бабка.

Пришла пора Дорофееву-младшему идти в армию. Провожала его бабка. Уткнувшись лицом в его плечо, она тихо всхлипывала. Бабушкиных слез Колька не ожидал. Не раз она, с каким-то спокойным удовлетворением, повторяла:

– Ну вот, скоро выметут тебя в солдаты. Уйдешь, родименький. Одна останусь. Ти-ихо будет в доме…

– И не вспомнишь?

– А чего вспоминать-то?

– И скучать не будешь? По мне-то?.. – недоверчиво спрашивал Колька.

– Не бу-уду…

И вот теперь Колька старался высвободиться из ее рук.

– Ну что ты, бабка? Ну будет тебе. Ну как над покойником прямо… А говорила? За ухо бы, что ли, оттаскала, а?

Бабка улыбалась сквозь слезы.

– Болтун, ой болтун… Ты, Коля, это… чего я настряпала, сам ешь. У других матки с батьками…

– Ладно, бабка. Ясное дело, сам.

– И просись на земле служить, слышишь? Земля – она родная. В вышину-то не лезь. Там если на самолеты или чего, так ты скажи, что головой слаб. Скажи, не выносит она у тебя…

– Верно, бабка, так и скажу. Пора мне.

Сбылись бабкины чаянья. Он служил на земле. Больше того, он сидит сейчас на берегу озерца в летний жаркий день. И рядом отец.

Но трудно говорить человеку с человеком, если один из них намного старше другого, если они давно не виделись, если один из них – отец, другой – сын. И слова при этом произносятся какие-то не те: пустячные, ненужные, от которых только тяжелеет на душе. Понимая это, оба смущаются, но замолчать было бы еще более тягостным.

– Служишь? – в который раз произносит Дорофеев-старший.

– Служу.

– Это надо… Тяжела?

– Служба-то?

– Да?

– Привык. Теперь легче.

– А поначалу-то?.. Небось туго приходилось?

– Бы-ыло.

– А стреляешь как? – неожиданно спросил Дорофеев-старший.

– Неплохо. У меня, – спохватился Дорофеев-младший, радуясь живому вопросу, – мишень одна. В казарме хранится. Моя…

– А ну-ка, сбегай принеси! – оживился Дорофеев-старший. – Нет, постой, Колюня! Потом. Дай наглядеться-то на тебя.

Помолчали, и снова, словно оборвалась живая ниточка:

– А начальство как? Командиры?..

– Ничего ребята.

– Командиры – какие же они ребята… Без замечаний, значит?..

– Без. А ты все там же работаешь? – неожиданно для себя спросил Дорофеев-младший.

– Там. Закусывай, Коля. Все ведь домашнее. Я смотрю, что-то у вас в городке солдат почти не видно.

– На учениях все.

– На учениях?.. А ты как же? Не годен оказался, что ли? – с беспокойством в голосе спросил Дорофеев-старший.

– Нет. Так уж получилось. Кому-то и здесь надо оставаться, – усмехнулся Дорофеев-младший. – А то ведь ты бы меня не застал.

– Верно! Хорошо-то как получилось.

– Да… Ну, мне пора, отец.

– Как?!. Куда?

– На службу.

– Уже?! Может, мне обождать? Может, отпросишься? Или вот что, Коля, давай я с командиром поговорю. А? А что?

– Нет, отец, не надо.

– Ну ничего, ничего! – вдруг весело произнес Дорофеев-старший. – Я ведь, Колюня, в отпуске. Правда, два дня осталось, да на дорогу надо… Я ведь, знаешь, так и подумал… В поселке на станции устроюсь. Так что я к тебе завтра… Завтра можно будет?

– Думаю, можно будет. Попробую отпроситься.

Они поднялись и пошли.

Автобус развернулся неподалеку от КПП части.

Дорофеев-старший, уже в дверях, крикнул:

– Мишень, Коля, не забудь. Ладно?

Человек, поднимавшийся в автобус, нечаянно задел плечом Дорофеева-старшего. Тот с извиняющейся улыбкой посмотрел в лицо толкнувшего.

– Виноват, прошу прощения. Тут… к сыну я вот приехал. Навестить. Уж сколько лет не виделись…

Человек, занятый своими мыслями, невозмутимо кивнул головой, молча прошел вперед.

Дорофеев-старший повернулся к сыну.

– Коля… Ну, да что там… Ведь завтра увидимся. Хорошо? Я утром прямо, как договорились…

Руки Дорофеева-младшего были заняты свертками в растрепанной газетной бумаге. Он смотрел в улыбающееся лицо отца. Он видел мелкие вертикальные морщины над западающей верхней губой. Черный галстук болтался на тонкой жилистой шее. Белый воротничок посерел от пота. Прежде чем закрылась дверь, он увидел потертые обшлага рукавов отцовского пиджака с пучками ниток вместо пуговиц и горько усмехнулся, вспомнив каменные сырки, лежалые пирожки железнодорожного буфета – угощение, которое отец назвал «домашним». Глядя в лицо отца сквозь стекло, он мучительно думал о завтрашнем дне.

На другой день Дорофеев-старший не приехал.

Сергей Казимировский
ЧЕТЫРЕ ДНЯ ЛЕТА
Фрагменты из повести

…К вечеру бабку Прасковью осчастливили ведерышком с тридцатью куриными яичками: неназойливо объявились у старухи тайные благодетели, достали в магазине.

Шмырев томился, наблюдая бабкино восторженное вращение вокруг ведра. Старушка, по привычке постоянного одиночества, разговорилась сама с собою, ставя вопросы и тут же отвечая на них; свалившаяся нечаянная радость неизвестными путями перешла в возбужденное движение: был затеян мушиный бой. Бабка мух била ловко.

Шмырев, не переносивший натуралистических картин охоты, удалился на двор, решив, однако, при случае прикупить чего-нибудь персонально для бабки. Толкнув наружную дверь, Шмырев с размаху налетел на автомобильное колесо, случившееся в аккурат напротив.

Тут ему представился в полный рост могучий грузовик, тесно заполнивший собою прогон.

Было в его непоколебимости, кривоногости что-то бульдожье; была, однако, и скрытая, какая-то пугающая виртуозность: иначе как бы и въехать, не сокрушив бабушкиной избушки единым хотя бы выхлопом трубы.

Шмырев протиснулся неловко мимо машины, обнаружив на завалинке очередного захожего человека.

Шмырев сел поодаль без внимания к незнакомцу; посасывая сигаретку, он смотрел на вспухший в полнеба солнечный разлив, багряно восходящий кверху, где-то над головой стекающий в тонкую прохладную голубизну, достигая там прозрачной высокой ясности; слушал, как сгружаются с машины доски: их гулкий, еще глубокий от сырой древесной свежести голос покрывался веселым гиканьем двух работающих парней.

Третий сидел без участия на одной со Шмыревым старой, отговорившей доске, успевая бодро поглядывать на Шмырева, на работу и в небо, будто и там было что-то разумное и ему необходимое.

Одет он был обычно, в рабочее: рубаху, штаны, не стар и не молод и лицом как будто обычен.

– Здоро́во, – сказал человек Шмыреву с какой-то радостью.

– Здрасьте.

Шмырев был краток и задора не разделил.

– Прасковьин, что ли, будешь?

– Ну… Прасковьин, – неохотно отозвался Шмырев.

– Внук бабке, что ли?

– Внук, – твердо ответствовал тот, свыкаясь со своим родством и почти не замечая, что врет.

– А ты что ж, случаем, не Петька Фомичев?! – заподозрил человек.

– Нет, не Петька, – дальновидно заверил Шмырев, опасаясь рукоприкладства и ограничиваясь приблизительным родством.

– А, – с облегчением ответил тот, успокаиваясь и ровняя голос. – Мы тут с мужиками лесу подвезли. Новичихину, значит, избушку наладить… Тебя, слышь, как зовут?..

– Александром, – ответил Шмырев, помедлив.

– А меня Петром. Будем, что ли? Тракторист я.

– Будем. А я – электрик.

– Так ты, стало быть, по электрической части? Дело, конешно, серьезное, – рассудил Петр, как причастный к разной технике, при этом он краем глаза успевал поглядывать на работу парней. – Так ты, парень, и с приемником, верно, сладишь? – осведомился Петька-тракторист и посмотрел на Шмырева доверчиво-лирически. – У меня приемник к чертовой матери стоит без движения. Может, там проводок отпаялся или ерунда какая… Махнем ко мне, а? – Петька азартно притиснулся к Шмыреву, распространяя крепкий солярный дух и, сверх того, доверительность какого-то непроходящего обаяния.

Шмырев, помявшись немного и предупредив жену, двинулся за трактористом, предполагая некоторый интерес и развлечение.

Петька взлетел к рулю – машина тронулась малым чутким ходом, освобождая прогон; двое парней, прихватив ведро песку, остались для начала работ.

Шмырев устроился независимо и широко, ощущая в ногах ровную дрожь не уступающего дороге мотора.

Дорога же, при всей естественности грунта, дыбилась, крепко толкаясь, либо уваливалась, уходя от колеса, отчего Шмыреву счастливо представилось полное ощущение морского плавания при высоких баллах; попутно он улыбался чему-то, лениво застревая глазами в ныряющих пейзажах.

Петька безмолвно правил терпеливой намаявшейся рукой; в извечной вытряхивающей езде по среднерусским неровностям он был серьезен и неуступчив, свирепея от невозможности ехать быстрее, так и не привыкнув к плохой дороге.

В пути Шмырев добавил к его возрасту несколько предполагаемых лет против прежнего: Петька теперь выглядел немолодо и зло.

Минут через десять, удачно прибившись к обочине, оба вышли на пригорок, где, как на платформе досадно забытый чемодан, был установлен свежий крупноблочный дом.

Минуя прилегающие по-фронтовому какие-то рвы и окопы, Шмырев с Петькой все же достигли крайнего подъезда (вернее, подхода), почему-то уже освещаемого голой электрической лампочкой.

Пошаркав о кем-то брошенный половичок и смиренно кланяясь, Петька спел басом: «Вот она, моя деревня…» – и без смеху уже, широким пригласительным жестом махнув на дверь, прошел в подъезд, увлекая за собой томящегося Шмырева.

Гулко протопав узкой лестницей-гармошкой, взошли на верхний этаж непросохшего дома. У Петровой двери стоял, ростом в пояс, с железом по углам, сундук, удивительно похожий на бабки Пашин: той же вековой, несокрушимой прочности, сработанный, возможно, одной и той же рукою. Стоять ему здесь, вознесенному к пятому этажу, видно, было неуютно и неловко; он по-дедовски стеснялся своих мятых боков, нехотя выглядывая на яркий электрический свет… Тут же, в углу, были приставлены детские новенькие санки.

Петька застрял, ворчливо шаря в широких карманах; наконец из глубины одежд он выудил звякающий ключик и аккуратно надавил на податливую дверь.

Скинув сапоги, Петька в носках прошелся по квартире, заглядывая в разные углы, будто видел ее впервые, и вернулся, зачем-то потрогав стену, оклеенную обоями в мелкий цветочек.

– Сырая, стерва, – сказал он равнодушно и, оглядев шмыревскую обувку, добавил:

– Ну пойдем, что ли, так. На субботу все одно полы мыть.

Потоптавшись еще на резиновом коврике, Шмырев вошел вслед за Петькой в крупноблочную хоромину, тесно крытую сверху железобетонной плитой, как будто привычно-знакомую и не раз виденную, но от типовой емкости которой он, как оказалось, за отпуск отвык, отдыхая в просторах, замкнутых небом.

Невнимательно оглядев обстановку, Шмырев спросил отвертку и сразу углубился в починку.

Петька сидел под лампочкой посреди комнаты, смоля беломорину, и сочувствовал тонкой радиотехнической работе, задавая попутно придуманные вопросы, чтобы заполнить неудобную тишину. Его первоначальное многословие как будто убавилось либо безо всякой причины, либо его теперь перевесили значительные по какому-то поводу раздумья.

– Бабы моей что-то долго нет, – задумчиво высказался Петька, поглядев в окно, где емко загустела теперь подкрашенная розовым синева, и крепко вмял папиросу в обрезок медной гильзы. – Видать, за мальцом пошла. Или в ма́газин…

Вздохнув, он сошел с табуретки и, побродив по комнате, уселся на диван.

– Бабы-то они редко чего в технике понимают… Сегодня будто яйца завезли и хека. У нас, слышь, в прошлом годе по осени даже ром склевали «Негру», а раньше того водку выпили приезжие да студенты. Шефы, значит… Здоровы они пить, а вроде бы и хлипкий народ, а тоже! – добавил он не то с укором, не то уважительно.

Шмырев отыскал несложный дефект в запыленных недрах фанерного ящика и попросил паяльник.

Петька на это сразу откликнулся, оживая поспешной радостью, и загремел в коридорчике железом.

Шмырев, ожидая, посмотрел фотографии под «Тремя богатырями», где из праздного любопытства узнавал Петьку среди разных прочих лиц.

Шмырев наконец получил паяльник каких-то редких, стародавних форм, напоминающий небольшой утюг, работавший к тому же не электричеством, а прямым нагревом.

Шмырев бегал на кухню, где они с Петькой, веселясь, совместно подогревали паяльник, получая тем самым пищу для разных шутейных разговоров, и кое-как, с дымком и прибаутками, запаяли нужное место.

Приемничек ожил и засветился, запрудив комнату веселящим посвистом и бульканьем. Петька припал ухом к нему, как будто ему было слабо слышно, самозабвенно крутил ручку и удовлетворенно хмыкал, вслушиваясь в музыкальные обрывки и дальние незнакомые голоса.

– Во, – сказал Петька торжественно, отойдя на некоторое необходимое для обзора расстояние. – Это, брат, техника. Это тебе не хвост собачий: тут понимать надо, – вразумлял Петька вроде недопонимающего Шмырева. – Тут знать надо, по какой жиле какой крепости ток текет и каково он падает на сопротивлениях, – заключил он и тишком покосился на Шмырева – узнать, правильно ли он все излагает.

Шмырев опровергать не стал, а сел на стул и посмотрел в окно, где в темнеющую глубину дороги уходили редкие машины, подрагивая на задках красными ускользающими огнями.

– Ну ладно, пойду я. – Шмырев вздохнул, устало ощутив, что все это уже когда-то было с ним; будто на этом стуле отсидел он полжизни, отразившись в жизни чужой.

– …Да ну ты чего это, парень?! Ты эт, Сашка, чего?.. – замахал Петька руками и в растерянности потянул съехавший напрочь носок. Всерьез, вероятно, убоявшись такого оборота событий, он даже переместился к двери. – Ты это… не надо так, – смягченно укорял Петька, перехватив на дыхании свой испуг. – Вот зашел только что и, видали его, – пошел… Ты там чего, бабки Прасковьи своей не видел? Или жены?.. К вечеру в аккурат и свидишься, – закончил Петька, торжествуя, и с лукавой игрою глаз выудил из буфета бутылку водки, довольно щурясь через нее на свет и усугубляя значимость момента.

Шмырев помялся, но как-то обмяк, не желая противиться неизбежному, и, повздыхав, остался: ко всему хотелось есть.

– Тут скоро баба моя придет, мальца мово посмотришь… Картошечки организуем, – доверительно сообщил Петька, как бы нарочно или случайно совпадая с робкими шмыревскими надеждами. – Тут, брат, такое дело: не каждый день бывает, а обмыть тоже, конечно, надо, – итожил Петька, напирая на законную святость обряда.

Погремев стаканами на кухне, он возвратился с надлежащей посудой и банкою грибов.

Прочнее укрепясь на табурете, Петька сделал почин за торжество текущей техники, смакуя по-деревенски и соблюдая нужную обстоятельность.

Шмырев покорно поддержал раз и другой, деликатно внюхиваясь в корочку от хлебного кирпича и по ходу дела даже поддакнув по какому-то поводу. В паузах между тостами раскручивался доверительный разговор.

– Вот, вроде как квартера. – Петька громко разломил огурец, озираясь по комнате и словно чему-то не доверяя. – Ванна там, сортир… – вяло перечислял он, убеждаясь в удобствах перед посторонним. – Это конешно: на двор бегать не надо и задницу, допустим, не застудишь…

Шмырев сидел с грибком на вилке, благосклонно вникая в Петькину речь и прислушиваясь заодно к собственным возникавшим по этому поводу соображениям.

– …Чего же, это правильно. Все так: прибавка благосостояния и стирание граней города и деревни, – продолжал Петька, между делом заботясь о порожних стаканах. – Мы тебя, говорят, Петр Федякин, за показатели двинули и предоставили квартеру с конфортом. Ты у нас, мол, как передовой, должон вовремя отдыхать на фоне городских удобств и, все это осознав, прибавить успехов в дальнейшем труде. Ну это, допустим, ладно: все правильные слова. – Петька поерзал на табурете, будто было ему неудобно сидеть или в чем-то он имел осторожное сомнение. – Будь, Александр, – сказал Федякин, торжественно и кратко расставляя слова, надеясь на серьезную отзывчивость нешуточному разговору. – Вот я размышляю: а на кой мне показатели эти самые повышать, ежели у меня, допустим, напарник – Генка Морозов – в нынешнюю запарку, в самую косовицу, малодушно ушел в запой?.. Или в прошлом годе: то же самое. «У меня, говорит, такая насущная болезнь. И тут, мол, медицина наотмашь бессильна. У меня трактор стоит, потому как на нем более некому работать. Пускай, говорит, там пока шефы поломаются и ручками покамест бурачок подергают. Чтоб служба, значит, медом не казалась. Им за это по городам деньги платят. Умаются – меньше выпьют. А то пущай бы с собой и привозили…»

На такой резон ему, конечно, мало кто мог чего возразить. И бригадир Вовка Малышев не возражал, чтоб не тратить даром нервов, и ушел в совхоз Дзержинского, ссылаясь на нашу тут беспросветную отсталость. Или зазноба у него там, говорят, была – я не знаю… – Тут Петька посерьезнел, влажнея глазами – то ли от лука, головкой которого он аппетитно хрустел, то ли от наступившей сентиментальности положения. Он круто опрокинул стакан, дернув кадыком.

Шмырев отпил, не чувствуя вкуса водки, и налег на грибную закуску, без стеснительности уже утоляя вскрывшийся голод и благодушнее заглядывая в отплывающее Петькино лицо.

– …Нутоть, а Генка Морозов, между прочим, в соседнем доме живет. – Петька, покривившись, махнул рукой куда-то в стену, ненароком сшибив под стол хлебные крошки. Шмырев, туго подвигаясь в памяти, едва припомнил еще один такой дом-близнец, установленный где-то неподалеку. – …У него баба, видишь ли, доярка, в передовых, и, стало быть, Генке попутно слава и почет, и туда же: дом с городским конфортом… – Петька, округляясь глазами, немигающе уставился куда-то поверх шмыревского плеча, печалясь невысказанным каким-то ревнивым сожалением. – Ну, да пес с ним, – распорядился Федякин, оживая на оставленном в бутылке. – Это ладно там, что до меня горячая вода не достает – и холодная как будто слабо напирает… Подогреем, не князья. У меня зимой было – не засидишься: в щель задувает, с потолку песок, а под трубой дыра – собака, слышь, пролезает; ну, и баба мне, значит, вменяет ультиматум, что я через ту дыру с Веркой, представь, Амосовой переговариваюсь… Тьфу ты, – сплюнул Петька, заходясь сердцем и осуждая в едином и достаточном плевке бессловесно понятную между мужиками слабость бабьей головы.

Ну, я там заделал, где надо, зашпаклевал. Нешто мы безрукие?.. А у меня, Саш, прямо тебе скажу, переезжать душа не лежала: одно дурное любопытство. Ну во, уж скоро год, а все непроходящее у меня чегой-то изумление: это ж какие вахлаки наш дом ладили?! – Петька, выгнувшись вперед и даже оторвавшись от табурета, приблизился лицом к Шмыреву, едко дыхнув луком и, как видно, все еще не уставая удивляться.

Но, как я слыхал, это У них сплошной повсеместный дефект, и по городам то же самое, – утешался Петька. – Это у них, я где-то читал, вроде как стиль работы: чтоб народ цену знал и не затосковал в сидячем безделье. Чтоб у народа руки сами прикладывались, когда это место захолодает… – Петька размашисто указал это место, своеобразно понимая, как видно, читанный где-то газетный фельетон… – Ну я и прикладывал зиму: тут подмажешь да там подоткнешь. Стекловаты достал, ну и там по мелочи… Да и то спасибо строителям, – вдруг завернул Петька не своим каким-то голосом. – Без дела не оставили. Я тут на всю зиму растянул и на другую малость оставил… – Федякин в тяжелом хмельном упрямстве уперся в стол большими темными руками.

А то сидишь тут… как сыч, – Петька неожиданно ослаб голосом, трудно продавливая звуки в хриплое горло, потому что хотел, быть может, крикнуть, но что-то там не получилось, не сработало; Шмырев ждал удара в стол или чего-то громкого, с опаскою уменьшаясь на стуле. – …Сидишь и сидишь, – выравнивался Петька, что-то, помимо разговора, упрямо утверждая в себе или отбрасывая напрочь. – Вскарабкаешься в пятый этаж и торчишь как петух на шестке… – В соловых Петькиных глазах появился раздраженный подвох, рот неспешно сложился бубликом, кургузые пальцы растопырились; здесь Шмырев не на шутку убоялся, что Петька сейчас кукарекнет дурным голосом, а может, малость поднатужась, и взлетит: выпитое уже свободно гуляло по шмыревскому организму, давая простор доверительности.

Однако Петька, в этом состоянии быстро переходивший из хмельной, до юродства душевной распахнутости в раздраженную, прорвавшуюся из-под спуда кручину, кукарекать не стал и уже присел, не глядя на Шмырева, скорбно прислушиваясь к томительному неудовлетворению.

– Я вот этих строителей даже понимаю, – продолжал он глухо. – Заезжие хлопцы, у каждого, допустим, семья… Ну, и в первом приближении им, конечно, хоп что: сегодня тут, а завтра подалее. Но вдругорядь набежит, и подумаешь на глубине души: ну им-то что, и Генке Морозову тоже, вроде, нипочем, а как обернешься вдруг к себе: а мне?! Да представляешь: по спине как наждаком, как перцем под хвостом дерет от крутой постановки вопроса… А ведь это ж как надо?.. Что от нас требуется?.. – горячился Петька, тяжело ворочаясь на табуретке. – Тут требуется, чтоб всяк работал – не отбывал, не дуриком, а на порыве незатихающей совести, понял?.. – Петька возбуждался, грозя от грудного напряжения сорвать мелкие пуговички на сорочке, и говорил уж будто не от себя, а от неведомого лица, широкими руками, как экскаватором, загребая массивные пространства мутного от табаку воздуха, как бы захватывая что-то большое и невозможное, как потребный объем той самой незатихающей совести, которого должно было хватить на большую и долгую работу.

А человек… што?.. Сам знаешь – не машина. – Федякин в удивлении потрогал взмокший чуб, затрудняясь выразить степень человеческой несостоятельности перед разумной силой живого механизма. – Механизм – он ить, едрена вошь, завсегда с характером: ну, и человек – каждый со своей подковыркою. И машина износ имеет и перебои, как и человеческое существо. Ей ведь солярки подай для работы и масла. Но у машины совести нету, – резонно рассудил Петька. – А человеку, окромя того, что выпить хочется, иногда тяжелеет с личной совестью ходить. Ее бы с больного-то места отвинтить да сунуть куда подальше – чтоб не мешала… А есть такие, што ее отродясь не имели. Или по разным поводам в дороге растеряли, – мрачно насупился Петька, начиная высказываться какими-то кручеными афоризмами, от которых сам дивился и хмелел. – А совесть-то – она у людей всяко по-своему… Да разве ж можно это на одну человеческую совесть государственные крупные дела рассчитывать?! Я вот овощ беру у Ваньки Пронякина. А где ее взять – овощ-то?.. Огородишко нам срезали, как мать померла. А он, мерзавец, знай дует прям по рыношной цене… Совхоз у нас молочный: бурак на корм да картошка. Ты на меня погляди: я цельный день на тракторе. – Петька, призвав поглядеть, также с пристрастием осмотрел себя, словно удивляясь своему текущему состоянию вне машины. – Возьмешь хлеба да картохи холодной – и будь здоров. Где б сорганизовать горячие обеды… А мне сухомять эта знаешь где?! – Петька выругался, больно резанув себя ладонью по красной шее. – А у меня… гастрит вот у меня – доктора сказали. И неправильность печени… – Петька, начав с вызовом, поблек на фразе, проникаясь к себе участливым сожалением по поводу безвременных растрат здоровья; оттого его голос пришел к детскому, почти жалостливому, обижающемуся полушепоту… – Мне вот диета нужна особая, – исповедовался Федякин, чаще заморгав вспухшими, невыразительными глазами. – Мне, может, на курорт надо, – упрямился он, низко сбычившись, будто мерил глазами ширину стола; алюминиевая вилка, оказавшаяся в Петькиной руке, вдруг согнулась и поникла, как вареная макаронина, под неразборчивым прессом сцепившихся багровых пальцев.

Шмырев сидел, скучая без серьезной закуски, и кивал бессловесно, прислушиваясь к Петькиному неровному голосу.

Петька со всеми своими заботами теперь будто уменьшился в масштабе, непринужденно отъехал, завешенный сизым дымным покрывалом, в единую плоскость совмещаясь со стеной в мелких цветочках, откуда он держал приглушенную, как бы из-за экрана, речь, по ходу дела кружа ватными ненатуральными кулаками.