Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."

Автор книги: Наталья Казакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

Экономическая блокада Новгорода, задуманная на этот раз гораздо более широко, чем обычно, полностью не удалась. Суда, груженные солью и сельдью, из Данцига направлялись в Выборг или прямо к Неве, где товары покупались русскими. Швеция выполняла роль посредника в торговле между Пруссией и русскими землями^[389]. Несмотря на все попытки Ганзы добиться пресечения этой торговли, прусские города не желали ее прекращать; на упреки Ревеля в том, что товары, вывозимые из Пруссии в Швецию, предназначаются для русских, Данциг отвечал: «Случается, любезные друзья, что некоторые люди из Швеции соль и сельдь отсюда вывозят в Швецию, говоря нам и давая заверения в том, что они не предназначаются для потребностей русских, и поэтому этого (вывоза, – Н. К.) мы не можем запретить. Подвозятся ли эти товары русским, или нет, это нам неизвестно»^[390].

Западноевропейские товары поступали в Новгород через Швецию, по-видимому, в довольно большом количестве; во всяком случае ливонские послы, бывшие в Новгороде в конце лета 1425 г., одной из причин неудачи переговоров и неуступчивости Новгорода считали обилие товаров, привезенных из Швеции^[391].

Сравнительно малая эффективность блокады, несмотря на попытку привлечения к участию в ней соседних с Новгородом государств, свидетельствует о том, что, невзирая на все препоны, которые Ганза ставила свободному развитию экономических связей Новгорода с Западом, это развитие не останавливалось. Оно и не могло приостановиться, ибо экономическая политика Ганзы, направленная на устранение от торговли с Новгородом других стран, противоречила насущным потребностям не только Новгорода, но и европейских государств, заинтересованных в развитии торговли с русскими землями.

Между тем пока руководители Ганзейского союза изыскивали средства для оказания давления на Новгород, немецкие купцы в Новгороде продолжали оставаться под арестом. Перелом в положении ганзейских купцов, задержанных в Новгороде, произошел лишь осенью 1425 г. В октябре ганзейские купцы были освобождены и получили разрешение на свободную торговлю и выезд со своими товарами из Новгорода^[392]. Немецкие источники перемену к лучшему в отношениях с Новгородом объясняют заступничеством новгородского архиепископа^[393]. Архиепископ Евфимий действительно хлопотал об освобождении немецких купцов, и надо полагать, что его хлопоты сыграли немалую роль, но не они, как нам думается, имели решающее значение.

Смягчение позиции Новгорода в отношении ганзейского купечества объясняется, на наш взгляд, отсутствием у Новгорода достаточных сил для того, чтобы преодолеть сопротивление Ганзы, а также убытками, которые приносило нарушение торговли. Кроме того, появление у Новгорода примирительных настроений можно связать со стихийным бедствием: о страшном море, свирепствовавшем в это время в Новгородской земле, сообщают и новгородская летопись, и письма немецкого двора^[394].

После освобождения ганзейских купцов между Новгородом и ливонскими городами начались переговоры о полной ликвидации конфликта и восстановлении прочного мира. Достигнуть этого, однако, удалось не скоро.

Десятилетие – 1426–1436 гг. – было временем неустойчивых отношений между Новгородом и ганзейским купечеством. Торговля велась в неспокойной обстановке, нарушаемая то временными задержками ганзейских купцов в Новгороде, то запрещениями со стороны ганзейских городов, поездок в Новгород^[395]. Неоднократные посольства и переговоры к установлению прочного мира не приводили^[396]. Причиной этому являлось твердое желание новгородцев получить отнятый у их «братьев» товар и гарантию в безопасности поездок по морю.

Первое требование новгородцев ганзейские города соглашались выполнить в духе условий договора 1423 г. Они заявляли, что если бы они знали, где находятся разбойники, и если бы разбойники оказались в пределах действия власти городов, то они судили бы их согласно крестоцелованию; точно так же, если бы захваченный товар попал в руки ганзейских городов, то он был бы возвращен новгородцам. Что касается второго требования – гарантии «чистого пути за море», – то оно было отклонено самым решительным образом. В январе 1426 г. ратманы Дерпта отвечали новгородскому послу, что если новгородцы хотят посещать Неву и ездить по морю, то они должны сами о себе беспокоиться, «так как море имеет много углов и много островов и исстари не было чистым, и города совсем не хотят отвечать за море, если они (новгородцы – Н. К.) не могут сами для себя сделать море чистым и свободным»^[397].

Ганзейский съезд в Любеке в июне 1426 г., обсуждавший новгородские дела, поручил ливонским городам заключить двухлетнее перемирие с русскими только при условии, что последние будут вести торговлю на Неве и на воде (т. е. на море) на свой собственный риск (uppe ere egene eventure) и не будут предъявлять ганзейским купцам претензий за вред, причиняемый морскими разбойниками^[398].

Непримиримость Ганзы в этом вопросе объяснялась не только тем, что в ряде случаев она действительно не в силах была найти разбойников и ограбленный товар, по и стремлением – и этот мотив был главным – не допустить развития заграничной торговли новгородцев, ибо это развитие могло привести к установлению непосредственных экономических связей Новгорода с Западом, к подрыву монополии Ганзы на посредническую торговлю между Восточной и Западной Европой.

Не соглашаясь на требования новгородцев и не желая снять препоны, мешавшие развитию их торгового мореплавания, Ганза вместе с тем попыталась использовать силы Новгорода в своих интересах. Эта попытка, имевшая место в конце 20-х годов, была связана с борьбой между Данией и Ганзой.

Король Дании Эрик Померанский в 20-е годы энергично проводил политику ограничения привилегий ганзейцев в Дании с целью выдвижения на первый план датского купечества; одновременно Эрик оказывал покровительство торговле голландцев на Балтийском море, которые с конца XIV в. начали соперничать с ганзейцами^[399]. Недовольные политикой Эрика Померанского, вендские города (руководящая группа городов Ганзейского союза) осенью 1426 г. объявили войну Дании. Вендские города вели войну против Дании в союзе с Голштинией, у которой существовала давняя распря с Данией из-за Шлезвига. Данию поддерживали голландские города. Война приняла затяжной характер. В ходе ее у вендских городов возник проект втянуть Новгород в войну против Дании. Об этом проекте сообщило правительству Дании новгородское посольство, прибывшее в январе 1428 г. в Копенгаген^[400]. Очевидно, вендские города хотели, чтобы Новгород начал военные действия на Карельском перешейке в районе русско-шведской границы, тогда Дании пришлось бы вести войну на два фронта – на Балтике против вендско-голштинской коалиции и на суше против Новгорода.

Датский король со своей стороны сделал попытку нанести удар по Ганзе руками Новгорода: весною 1428 г. он побуждал новгородское правительство арестовать находившихся в Новгороде ганзейских купцов. Однако Новгород не пошел на поводу ни у Ганзы, ни у Дании: он не вступил в войну с Данией и не арестовал ганзейских купцов. Из войны на Балтике Новгород попытался извлечь выгоду для себя: воспользовавшись затруднительным положением Дании, новгородское правительство предъявило датскому правительству требование возвратить отторгнутые у Новгорода земли (вероятно, западные карельские погосты)^[401]. Отказаться от своего требования Новгород побудила война, объявленная Новгороду великим князем Литовским Витовтом^[402].

В начале 30-х годов отношения между Новгородом и ганзейским купечеством ухудшились еще больше из-за насилий над новгородскими купцами в Ливонии: в 1430 г. в Нарве был убит новгородец,^[403] в 1431 г. в Нарве же был задержан товар новгородца Клемента. Последний случай явился поводом к задержанию ганзейских купцов в Новгороде^[404].

Негладко протекала и торговля с Псковом. В 1433 г. псковичи запретили (по неизвестным причинам) вывоз зерна в Ливонию, где в это время был голод. В ответ Дерпт запретил продажу псковичам соли, тмина и тканей^[405].

Однако длительные неустойчивые отношения оказывали отрицательное влияние на торговлю и приносили убыток заинтересованным в ней кругам. Вероятно, поэтому обе стороны смягчают свою непримиримость. Весною 1434 г. в Новгороде были послы ливонских городов – Корд Штокер из Дерпта и Альберт Румор из Ревеля, которые заключили с Новгородом перемирие на два года. Главное условие перемирия состояло в том, что в течение срока его действия в Новгород должны были приехать послы от 73 городов, уполномоченные вести переговоры обо всех «обидах» купечеству. Кроме того, перемирие включало гарантию «чистого пути» для ганзейцев в Новгород и для новгородцев «в Немецкую землю, в немецкие города», а также обязательство Новгорода «давать исправу» немецким гостям по всем «обидным делам»^[406].

Ганзейский съезд, заседавший в Любеке в июне 1435 г., заслушав отчет ливонских городов, одобрил перемирие с Новгородом. Съезд вынес решение, что во время перемирия в Новгород должно быть отправлено ганзейское посольство, в котором примут участие и представители заморских городов^[407]. В письме от 7 сентября

1435 г. Любек поручает ливонским городам отправить в Новгород посольство для предварительных переговоров, после чего прибудут послы заморских городов для заключения мира^[408]. Однако это предписание Любека ливонскими городами не было выполнено: переговоры ливонских послов, находившихся в Новгороде с 27 мая 1436 г., закончились 16 июля подписанием договора без участия представителей заморских городов. Этот факт весьма знаменателен: если в 1423 г. ливонские города, заключая договор от имени всего Ганзейского союза, действовали по его поручению, то теперь они взяли на себя смелость поступить вопреки предписанию ганзейского съезда. Ливонские города открыто выступили как руководители торговли Ганзы с Новгородом.

О ходе переговоров, предшествовавших заключению договора, яркое представление дает отчет ливонских послов: Тидемана Фоса и Иоганна Бевермана – из Дерпта, Готшалка Штольтевота и Альберта Румора – из Ревеля^[409]. Не останавливаясь на всех моментах переговоров, на обсуждении случаев насилия над новгородскими купцами в Ливонии и ганзейскими в Новгороде, мы рассмотрим лишь те вопросы, которые важны для характеристики торговой политики сторон.

Вопрос, из-за которого в течение предшествующих 15 лет шел спор между Новгородом и Ганзой, – о предоставлении новгородцам «чистого пути за море» – во время переговоров не поднимался. Быть может, новгородское правительство, убедившись в непримиримой позиции Ганзы, решило временно снять его. Но зато с тем большей энергией оно вновь предприняло попытки добиться изменения условий торговли с ганзейцами в самом Новгороде.

Ливонские послы писали из Новгорода, что им приходится вести с Новгородом «трудные переговоры», ибо новгородцы «думают немецкому купцу его старые привилегии и права урезать» («укоротить» – по точному выражению письма)^[410]. Новгородцы действительно выдвинули ряд требований, выполнение которых должно было «урезать» права ганзейцев, лишить их немалой части доходов.

Прежде всего новгородцы предъявили свои старые обвинения в том, что привозимые ганзейцами сукна «коротки», бочки с медом и сельдью меньше, чем полагается, серебро испорчено примесями, вес мешков соли меньше положенного. В отношении торговли воском новгородцы заявили, что они желают, чтобы воск, покупаемый у них ганзейцами, не колупался. В отношении мехов жаловались, что немецкие купцы при покупке их требуют чрезмерных наддач;^[411] новгородцы выразили желание, чтобы величина наддачи была определена и внесена в крестоцеловальную грамоту^[412].

На обвинения и требования новгородцев ливонские послы дали весьма уклончивые ответы. Например, в отношении величины бочек для меда послы ответили, что эти бочки изготовляются в Любеке, в ратуше которого имеются специальные обручи для проверки их величины; пусть новгородцы дадут бочку, размер которой вызывает у них сомнения, и они перешлют ее в Любек для измерения^[413]. В отношении колупания воска послы заявили, что они хотят соблюдать этот обычай так, как соблюдали его предки; в конце концов после упорных возражений новгородцев они предложили, чтобы Новгород завел особую печать, приложение которой удостоверяло бы доброкачественность воска^[414]. В отношении сукон послы ответили, что сукна изготовляются так же, как 100, 50 и 20 лет назад, и что ни из одной страны, в которые они вывозятся, за исключением России, не поступают жалобы на их «короткость»^[415]. Уклончивым был и ответ ливонских послов на обвинения новгородцев в недостаточном весе продаваемых ганзейцами мешков соли: «Соль из воды получается и водой становится; и если ее перевозить или переносить (в тексте «шевелить», – Н. К.), то она утекает, поэтому она не может сохранить своего веса»^[416].

Смелое требование, которое должно было изменить весь существующий порядок торговли, выдвинули представители Новгорода во время очередной встречи с ливонскими послами 23 июня. Когда послы пришли на двор епископа, место обычных совещаний с новгородскими представителями, то они застали там двух посадников, двух тысяцких и одного старосту. «Они говорили (reppeden) по поводу всех правил торговли, – читаем мы в отчете ливонских послов, – и их желанием было, чтобы [правила] торговли были записаны в крестоцеловальной грамоте, и особенно о наддаче. Мы (ливонские послы, – Н. К.) сказали, что они имели много крестоцеловальных грамот и что если они их прочитают, то не найдут ни одной, в которой были бы записаны [правила] торговли; поэтому мы пожелали, чтобы они не искали ничего нового, ибо что содержит старое, то мы не можем улучшить и от того мы не хотим отступать»^[417].

Требование новгородцев означало, что существующие правила торговли (articulen der kopenscop), которые до сих пор определялись весьма растяжимой «стариной», теперь должны быть установлены юридическим путем в договорной грамоте. Это лишило бы ганзейцев значительной части тех прибылей, которые они извлекали из новгородской торговли (вспомним хотя бы, какие выгоды приносило ганзейцам отсутствие твердо установленного размера наддач к меху и «колупания» воска). Вполне понятна поэтому приверженность к «старине» ливонских послов.

Итак, все требования новгородцев об изменении существующего порядка торговли – с ганзейцами в Новгороде были отклонены. Такая же участь постигла и попытки ганзейцев добиться отмены некоторых невыгодных для них условий торговли. Мы имеем в виду постоянные и на сей раз повторенные жалобы ганзейцев на высокую плату, которую запрашивали с них новгородские лодочники и носильщики из-за отсутствия установленного юридическим путем максимума этой платы. Осталась без последствий также жалоба ливонских послов на запрещение ганзейцам розничной торговли за пределами ограды немецкого двора. Не помогли здесь ни ссылки на «старину», ни указание на то, что в ливонских городах новгородцы могут сами подвозить свои товары и вести розничную торговлю где хотят^[418].

Договор 16 июля 1436 г. был заключен послами Дерпта Тидеманом Фосом и Иоганном Беверманом и послами Ревеля Готшалком Штольтевотом и Альбертом Румором от имени всех ганзейских городов. С новгородской стороны в заключении договора участвовали посадник Борис Юрьевич, тысяцкий Федор Яковлевич и старосты купеческие Александр Матвеевич и Варфоломей Яковлевич. Договор гарантировал купцам обеих сторон «чистый путь водой и горой» «по старым грамотам и по старому крестному целованию, и по сей грамоте и на сей руке». Новгород давал обязательство «блюсти немца, как своего брата новгородца»; аналогичное обязательство брали ганзейцы в отношении новгородцев. Каждая из сторон должна была лицам другой стороны, «которые жалуются», «исправу давать… но старым грамотам и по старому крестному целованию, и по сей грамоте и на сей руке»^[419]. Изложенные статьи договора повторяли условия предыдущих договоров, что подтверждалось ссылками на старые грамоты и старое крестоцелование. Новой являлась статья, обязывавшая ганзейские города не задерживать новгородских купцов, если Новгород не даст «управы немцам-жалобщикам», и разрешить новгородским купцам выезд на родину, отослав при этом Новгороду настоящую договорную грамоту; аналогичное обязательство давал и Новгород в отношении немецких купцов^[420]. Статьи, содержавшие это обязательство, с юридической точки зрения, были шагом вперед, но на деле они представляли собой чистейшую фикцию. В условиях средневековой торговли задержание купцов являлось единственным средством добиться хоть какого-нибудь удовлетворения от противоположной стороны, поэтому ни ганзейцы, ни новгородцы отказаться от него не могли.

Две последние статьи договора, не формулируя общих норм русско-ганзейских отношений, касались отдельных сторон положения, создавшегося в Новгороде между новгородцами и ганзейским купечеством в результате конфликтов, имевших место в период, предшествовавший заключению договора. Эти статьи гласили: «А кто из русских у немцев записан на лестнице, тех с лестницы снять и торговать с ними по старине. А которые новгородцы были в приставах в немецком дворе или держали за собой немцев, немцам того не искать с новгородцев и торговать с ними по старине»^[421]. В первой статье речь шла о снятии запрета на торговлю ганзейцев с некоторыми новгородцами, которые, с точки зрения ганзейцев, были виновны в каких-то проступках и имена которых, очевидно, были вывешены на лестнице немецкого двора для общего сведения. Во второй статье речь шла тоже о снятии запрета на торговлю с определенными новгородцами, на этот раз виновными в том, что они в качестве приставов вступали на территорию немецкого двора, нарушая тем самым его экстерриториальность,^[422] или же и том, что они осуществляли заключение в темницу или какие-нибудь другие способы задержания немецких купцов (так, по-видимому, следует понимать выражение «держали за собой немцев»).

Как мы видим, вопросы, из-за которых в течение всей первой трети XV в. шел спор между Новгородом и Ганзой – из-за порядка торговли солью, медом и сукнами, мехами и воском, из-за предоставления новгородцам «чистого пути за море», – в договоре 1436 г. не нашли никакого отражения. Ганза и на сей раз оказалась сильнее Новгорода и сумела отклонить эти требования, настояв на заключении договора на условии исконных гарантий свободного проезда и торговли и справедливого суда для купцов обеих сторон. «Старина», столь излюбленная ганзейцами, осталась нерушимой.

Начало упадка немецкого двора в Новгороде и рост торговли новгородцев в Ливонии

В 20–30-х годах XV в. фактическое руководство торговлей Ганзы с Новгородом переходит, как мы уже отмечали, в руки ливонских городов^[423].

Основными причинами, обусловившими переход руководства торговлей Ганзы с Новгородом в руки ливонских городов, являлись территориальная близость их к Новгороду и те экономические связи, которые установились между Новгородом и Ливонией. Благоприятствовала возрастанию роли ливонских городов в сношениях Ганзы с Новгородом и та обстановка, которая сложилась на севере Европы в 20–30-х годах XV в. Вендские города во главе с Любеком, поглощенные борьбой с Данией и голландскими городами, уделяли мало внимания новгородским делам, поручая урегулирование отдельных конфликтов с Новгородом ливонским городам.

Переход фактического руководства торговлей с Новгородом от Любека к ливонским городам был оформлен соглашением. 20 июня 1442 г. совет Любека заключил соглашение с послами ливонских городов, согласно которому ливонским городам передавалось право «закрытия» и «открытия» поездок в Новгород, а также поручалось ведение переговоров с ним и заключение мира^[424]. Двумя днями позже, 22 июня, в письме к властям немецкого двора Любек давал им предписание руководствоваться в своей деятельности правилами скры и указаниями ливонских городов^[425].

К этому времени немецкий двор в Новгороде вступает в полосу упадка: сокращаются обороты торговли, беднеет казна двора св. Петра. В 1436 г. на обвинение новгородских властей в том, что во время последнего пребывания великого князя в Новгороде немецкие купцы не сделали ему должных подарков, ливонские послы ответили, что немцы не могли их сделать, так как на дворе в это время находились одни «молодые люди», которые все вместе не имели 100 гривен^[426].

Частыми становятся жалобы властей немецкого двора на упадок и запустение. Казна св. Петра так обеднела, что выплата священнику полагавшихся ему ранее 5 гривен вознаграждения делается обременительной и размер вознаграждения уменьшается. Падает дисциплина двора. Его власти жалуются на поведение «молодых людей», которые из года в год остаются на дворе, вопреки правилам скры, торгуют пивом, играют в кости и т. д.^[427] Все чаще наблюдаются периоды, когда на дворе из-за малого числа купцов отсутствуют ольдерманы, а их место занимают приказчики (hovesknechte) или надзиратели (vorstendere).

Помимо общих причин, приведших впоследствии к упадку Ганзы и ганзейской торговли, на состоянии двора отрицательным образом сказывалась возрастающая активность новгородской торговли. Не будучи в силах, несмотря на все попытки, добиться коренного изменения порядка торговли с ганзейцами в Новгороде, новгородцы развивают свою заграничную торговлю.

Мы видели, что особенно оживленная торговля велась между Новгородом и ливонскими городами – Ревелем, Нарвой, Дерптом, которые часто посещали новгородские купцы. Власти немецкого двора обнаружили большую проницательность, когда в 1441 г. писали, что «св. Петр изо дня в день идет к упадку, и товары сюда поступают не в таком количестве, как раньше, ибо они теперь мелкими партиями продаются в городах» (ливонских, – Н. К.)^[428]. Нам кажется несомненным, что авторы этого письма одной из причин упадка двора считали покупку товаров новгородцами в ливонских городах^[429].

Торговля в ливонских городах предоставляла новгородским и псковским купцам определенные преимущества, ибо некоторые товары они могли приобретать там на более выгодных условиях, чем в Новгороде или в Пскове (например, соль по весу, а не мешками, как в Новгороде). К тому же в ливонских городах у новгородских купцов было больше возможностей для вступления в контакты с европейскими купцами-неганзейцами. Однако ливонские города (продолжавшие ганзейскую политику недопущения русских к непосредственной торговле с неганзейцами) стремились препятствовать таким контактам, что наглядно иллюстрируется отношением ливонских городов к торговле голландцев в Ливонии.

В XV в. торговля голландцев в Ливонии достигает значительного развития^[430]. Голландцы пытаются проникнуть и в Новгород. Известны случаи торговли голландских купцов в Новгороде в 1426 и 1432 гг. В 1426 г. некий голландец прибыл из Або на Неву и, по слухам, всю зиму торговал в Новгороде. В 1432 г. два голландца привезли в Новгород 24–26 ластов сельди. О стремлении голландцев завязать торговлю с русскими свидетельствует и факт изучения в Ливонии русского языка голландскими юношами^[431].

Ганза принимает меры для устранения торговой конкуренции голландцев в Ливонии. Ганзейский съезд в мае – июле 1417 г. в Ростоке – Любеке запрещает всем неганзейцам торговлю в городах Ливонии, за исключением приморских городов, и изучение русского языка^[432]. Решения ганзейского съезда в Любеке в июле 1423 г. были направлены уже специально против голландцев: им запрещались торговля в Ливонии и изучение русского языка, посещать Ливонию они могли только в качестве шкиперов и членов судовых команд (schipheren und schipmanswiise)^[433]. Ограничения деятельности голландцев в Ливонии были усилены ганзейским съездом в Брюгге в 1425 г.; отражая интересы руководящей группы городов Ганзейского союза – вендских городов, стремившихся к полному вытеснению нидерландцев с Балтийского моря, съезд постановил, чтобы никого из фламандцев, зееландцев, голландцев не подряжать для перевозки товаров в Ливонию и не допускать погрузки и выгрузки их судов в ливонских портах^[434].

Однако эти жесткие постановления вызвали противодействие ливонских городов. Опасаясь торговой конкуренции голландцев, ливонские города стремились пресечь торговлю голландцев в Ливонии, но в то же время они не желали лишаться услуг голландского торгового флота. Отмеченные специфические интересы ливонских городов нашли отражение в постановлении съезда ливонских городов в Валке в феврале 1426 г. Съезд разрешил голландцам посещение ливонских портов в качестве моряков – перевозчиков грузов, но запретил им торговлю с русскими и посещение внутренних городов Ливонии. Последнее запрещение было обусловлено, вероятно, опасением ливонских городов перед проникновением голландцев в Россию^[435].

Наиболее развернутые постановления, регулирующие пребывание голландцев и других нидерландцев в Ливонии, принял съезд ливонских городов в Вольмаре в 1434 г. Съезд разрешил голландцам, зееландцам и кампенцам посещать ливонские порты в качестве шкиперов и членов судовых команд и, кроме того, вести торговлю в первом портовом городе, куда они прибудут. Допуская ограниченную торговлю голландских моряков, постановления съезда полностью исключали возможность торговых контактов между голландцами и русскими. § 9 рецесса съезда гласил: «Далее, ни один голландец, зееландец или кампенец не должен торговать с русскими под угрозой конфискации товаров; также никто не должен быть маклером при таких сделках под угрозой штрафа в 50 рижских марок в пользу городов, так как это было уже раньше постановлено в 26-м году в Валке». По отношению к фламандцам и англичанам постановления съезда были еще более суровыми: им разрешалось посещать Ливонию тоже в качестве шкиперов и членов судовых команд, но при этом запрещалось торговать не только с русскими, но и с немцами. Всем перечисленным в постановлении съезда европейским купцам запрещалось изучение русского языка^[436].

После заключения перемирия между вендскими и голландскими городами в 1435 г. острота постановлений, направленных против торговли голландцев в Ливонии, смягчается, но запрет на торговлю голландцев о русскими остается в силе: этот запрет подтвердил съезд ливонских городов в Пернау в январе 1437 г., подчеркнувший, что запрет должен соблюдаться и в дальнейшем^[437]. Рассмотренные постановления ганзейских съездов и съездов ливонских городов 10–30-х годов, XV в., запрещающие торговлю голландцев и русских, а также изучение голландцами русского языка и поездки голландцев во внутренние города Ливонии, должны были предотвратить торговые контакты голландцев с русскими в Ливонии, а также поставить преграды проникновению голландцев в русские земли.

Таким образом, в вопросе о торговле голландцев с русскими ливонские города были продолжателями политики Ганзейского союза, одна из целей которой заключалась в сохранении монополии на посредническую торговлю между Русью и Западом в руках ганзейского купечества.

Война Ордена с Новгородом 1443–1448 гг. и русско-ганзейская торговля

Во время войны 40-х годов XV в. особенно ярко выявилась зависимость новгородско-ганзейской торговли от взаимоотношений между Новгородом и Орденом.

Политическая неустойчивость, возникшая в отношениях между Новгородом и Ливонией на рубеже 30–40-х годов, тотчас отразилась на состоянии русско-немецкой торговли.

Уже в мае 1438 г. в Дерпте были задержаны 45 псковских купцов^[438]. В конце 1439 г. магистр наложил запрет на вывоз соли в Россию, мотивируя его тем, что ввиду вывоза соли в Россию в Ливонии соль стала очень дорогой и земледельцы-ненемцы (undutschen lantman) не в состоянии ее покупать^[439]. В июле 1440 г. со стороны орденских властей последовали предписания о строгом соблюдении запрета на вывоз в Россию крупных лошадей, стоимость которых превышала 1 гривну серебра (stucke sulvers)^[440]. В 1441 г. из-за насилий над новгородскими купцами в Ревеле и из-за отказа магистра дать удовлетворение по делу новгородца, убитого в Нарве, ганзейские купцы в Новгороде подверглись аресту; одновременно новгородские власти запретили поездки в Ливонию^[441]. После съезда новгородских и орденских представителей в Нарве в январе 1442 г., на котором не было достигнуто соглашения, положение ганзейских купцов в Новгороде еще больше ухудшилось. Власти немецкого двора в своих письмах сообщают, что новгородцы известили их о том, что немецкие купцы будут освобождены только тогда, когда пострадавшие в ливонских городах новгородские купцы получат удовлетворение; новгородцы, по словам приказчика двора Ганса Мунштеде, так настроены против немецких купцов, что его жизни угрожает опасность^[442].

Рассмотрением положения ганзейского купечества в Новгороде занялся съезд ливонских городов в Пернау в марте 1443 г. Съезд постановил запретить поездки в Новгород из-за «несправедливостей», причиненных немецкому купечеству новгородцами; одновременно съезд дал предписание немецким купцам выехать из Новгорода, двор закрыть, а ключи от него, согласно прежнему обычаю, передать новгородским властям^[443]. 21 марта Дерпт извещал Ревель, что купцы, которые еще оставались в немецком дворе в Новгороде, 14 марта возвратились в Дерпт. Двор был закрыт^[444].

Однако, несмотря на закрытие двора и начало осенью 1443 г. военных действий между Ливонией и Новгородом, запрещенная торговля с Новгородом продолжалась. Из Риги товары везлись в Полоцк, из Дерпта в Псков, а затем в Новгород^[445]. Еще большее развитие получил подвоз товаров в Новгород из Пруссии через Швецию^[446]. «Мы слышали, – писал Ревель Любеку, – что различные товары подвозятся в Новгород из Пскова и по другим путям так, что они не испытывают никакого недостатка [в товарах], как будто бы поездки открыты»^[447].

Рат Ревеля, раздраженный тем ущербом, который терпело ревельское купечество из-за запрещения торговли с Новгородом, преувеличивал, вероятно, истинные размеры запретной торговли, но его письмо весьма симптоматично: оно показывает, как сквозь все преграды, запреты, войны пробивались и крепли экономические связи Новгорода с Западом.

Во время переговоров Новгорода с Орденом в период затишья военных действий в конце 1443 – начале 1444 г. обсуждались и вопросы русско-ганзейской торговли: новгородские представители потребовали возврата товаров, отнятых у новгородских купцов, и пожелали, чтобы 73 ганзейских города были включены в проектируемое перемирие и магистр дал бы за них ручательство. Последнее требование показывает, насколько хорошо правящие круги Новгорода понимали все возраставшую зависимость русско-ганзейской торговли от позиции Ордена. Ливонский магистр отказался выполнить требования Новгорода, и это явилось, в частности, одной из причин неудачи переговоров.