Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."
Автор книги: Наталья Казакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)
Главной целью, которую ставили перед собой ганзейские города в возникшем русско-ганзейском конфликте, являлось, как это показывают рассмотренные материалы, освобождение арестованных купцов и возвращение конфискованных товаров. По-видимому, на первых порах города надеялись добиться этой цели при помощи посредников, без прямых переговоров с русским правительством. Что города не желали вступать в непосредственные переговоры с русскими властями, доказывается фактами: на предложение новгородских наместников о съезде рат Ревеля в начале 1497 г. ответил отказом;[984] охранная грамота, данная Иваном III летом 1495 г. для посольства ганзейских городов, не была реализована. Очевидно, города избегали переговоров с русскими, опасаясь, что в ходе их может встать вопрос о дальнейшем пересмотре основ русско-ганзейских отношений (в частности, в вопросах юрисдикции), и лишь под влиянием настойчивости, проявленной русским правительством, они согласились в конце концов на съезд.
Готовясь к съезду, города выработали свою платформу, которая изложена в инструкции рата Любека его послам на съезд в Нарве (инструкция датирована 15 декабря 1497 г.). Центральное место в инструкции занимали пункты 13, 14, 16, 28, касающиеся четырех ревельских купцов, задержанных в Новгороде, и конфискованных у ганзейцев товаров. Эти пункты гласили: «послам стоять» на том, что немецкие купцы с товарами были задержаны в Новгороде вопреки справедливости и крестоцелованию; если русские хотят покончить с конфликтом, то прежде всего надо рассмотреть вопрос о конфискованных товарах и четырех задержанных ревельцах; если что-то из товаров пропало, то пропавшее надлежит оплатить; если великий князь товары и задержанных ревельцев не захочет освободить, а потребует сначала выдачи ревельских судей, которые судили его подданных, то на это возразить, что если должно быть так, что подданных великого князя, которые в ливонских городах совершают преступления, подлежавшие суду, следует заключать в оковы и отсылать в Новгород, чтобы их там судили по своему обычаю, как они (русские) хотят, то русские по отношению к немцам, которые в их стране совершают преступления, должны поступать так же. Специальные пункты инструкции (21–22) были посвящены вопросу о нововведениях в Новгороде в торговле солью и медом: послам предписывалось в случае, если русские будут настаивать на взвешивании соли и меда, на это не соглашаться и требовать, чтобы торговля солью и медом велась «по старине». В ряде пунктов рассматривался вопрос о торговом мореплавании русских: пункт 20 гласил, что если русские, ссылаясь на Нибуров мир,[985] будут говорить, что они должны иметь «чистый путь» на Готланд, отвечать им, что Готланд принадлежит теперь датскому королю, а где это зависит от городов, там русские могут иметь «чистый путь»; в пункте 23 говорилось, что если русские захотят в Любек или другие заморские города плавать со своими товарами, чего не подобает делать, то отвечать, что по этому вопросу нет никакого приказа от городов и что поступать следует «по старине»[986].
Если попытаться охарактеризовать программу Ганзы на основе изложенных пунктов наказа послам Любека, то ее можно сформулировать в виде следующих трех положений: 1) требование освобождения всех ганзейских купцов и возвращения конфискованных у них товаров; 2) стремление к восстановлению привилегий ганзейцев в Новгороде в сфере торговли; 3) нежелание содействовать развитию русского торгового мореплавания. Иными словами, целью ганзейцев являлось восстановление и сохранение столь излюбленной ими «старины».
Единственно, в чем они, казалось, готовы были поступиться «стариной», так это в вопросах юрисдикции. 28-й пункт инструкции гласил, как мы уже указывали, что на требование русских о выдаче ревельских судей ганзейским послам следует возражать, что если будет так, что русских, виновных в уголовных преступлениях в Ливонии, надлежит отправлять на родину для предания суду, то так же нужно поступать и с ганзейцами, виновными в уголовных преступлениях в русских городах. Из содержания этого пункта явствует прежде всего, что ганзейцы очень хорошо понимали объективный смысл русского требования о выдаче «злодеев», который заключался, как мы подчеркивали, в отказе русского правительства признавать существующую юрисдикцию и в желании (таков логический вывод) ее изменить. Высказывали ли представители великого князя во время переговоров с послами магистра конкретные требования о таком изменении, мы не знаем. Но бесспорно, что ганзейцы такие требования ожидали. Как свидетельствует 28-й пункт инструкции, они ожидали, что русские власти пожелают изменения юрисдикции по образцу, существовавшему в сфере отношений между Ригой и Полоцком со времени заключения Копысского договора 1406 г. По условиям этого договора полочане, совершившие уголовные проступки в Риге, отправлялись рижскими властями для суда в Полоцк; таким же образом поступали полоцкие власти в отношении рижан[987]. Из 28-го пункта рассматриваемой инструкции любекским послам следует на первый взгляд, что ганзейцы готовы были согласиться с введением аналогичного порядка и в сфере новгородско-ганзейских отношений. Но эта готовность была кажущейся. Думается, что, предписывая своим послам сделать во время съезда акцент на обсуждении вопроса о новых принципах юрисдикции, Любек надеялся таким путем уклониться от прямого ответа на требование русского правительства о выдаче ревельских судей, виновных в казнях русских. Истинная же позиция ганзейских городов в вопросе о юрисдикции изложена, как нам кажется, в уже упоминавшемся письме Ревеля Любеку от 18 августа 1496 г., в котором Ревель, касаясь вопроса о смертных приговорах русским, подчеркивал, что ревельские власти действовали согласно крестоцелованию, которое гласит, что «их (русских, – Н. К.) следует судить по нашему праву, как наших»[988]. Таким образом, Ревель отстаивал справедливость и законность существующей юрисдикции. Из этих же принципов исходили, как это мы увидим далее, ганзейские послы на Нарвском съезде 1498 г.
Русско-ганзейские переговоры в Нарве в 1498 г.
Основным источником, освещающим русско-ганзейские переговоры 1498 г. в Нарве, является отчет ганзейского посольства. Отчет сообщает о прибытии послов, «жалобах» русских (так названо заявление русского правительства по вопросу о русско-ганзейских отношениях), ответе на них ганзейских послов, «жалобах» 73 ганзейских городов. Дополнением к отчету служат сохранившиеся в виде отдельного документа ответ ревельских послов на обвинения, предъявленные русскими Ревелю, а также известия любекской хроники Реймара Кока и псковской летописи о съезде в Нарве.
В состав ганзейского посольства входили: от Любека – его синдик, доктор Матеус Пакебуш и ратманы Тидеманн Берк и Гинрик Витте; от Ревеля – бургомистры Иоганн Ротердт и Иоганн Коллерт и ратманы Маркворт Бретольт и Иоганн Геллинкгузен, от Дерпта – ратманы Н. Фикенгузен и Томас Шрове, от Риги – два неназванных поименно бургомистра. Участниками русского посольства от Пскова были князь Александр Владимирович, оба посадника и по два боярина от каждого конца; кто представлял Новгород, неизвестно, но, учитывая состав псковских послов, надо полагать, что от Новгорода в посольство входили великокняжеские наместники. В съезде принимали участие также послы магистра – комтуры Феллина и Ревеля и фогты Везенберга и Нарвы, которые выступали в качестве посредников. Послы начали съезжаться в Нарву 2 февраля, переговоры начались 9 февраля[989].
В первый же день переговоров русские послы предъявили ганзейскому посольству в устной и письменной форме «жалобы» своей стороны. «Жалобы» русских начинаются с указания на то, что Рига, Дерпт, Ревель и 70 других (ганзейских) городов состоят в мире и крестоцеловании с отчиной великого князя Великим Новгородом, также с отчиной великого князя Великим Новгородом находятся в мире и крестоцеловании магистр, Ливония, Рига, Дерпт, Ревель, Нарва и другие (ливонские) города. Таким образом, текст заявления русского правительства на съезде с ганзейскими послами начинался со ссылки на существование мирных договоров не только с Ганзой, но и с Ливонией. Эта ссылка не была случайной, она находилась, как мы постараемся показать далее, в связи с целями, которые ставило русское правительство в начавшихся переговорах. За ссылкой на русско-ганзейский и русско-ливонский договоры в «жалобах» следует краткое изложение конфликта. Указывается, что вопреки миру и крестоцелованию в Риге, Дерите, Ревеле и других городах совершали насилия в отношении церквей греческой веры и разоряли русские концы, а также творили насилия над купцами великого князя (многих убивали, отрубали у них руки, вырывали бороды и т. д.). И особенно много насилий творили в Ревеле, где людей варили в котлах, не позволяли русским освятить их церковь, жить в доме при церкви и ставить там печь; сверх всего, в Ревеле сожгли купца великого князя. В ответ на эти насилия наместники великого князя приказали арестовать немецких купцов и товары их опечатать; посол Готшалк Реммелинкроде был арестован потому, что он из Ревеля, где подданным великого князя причиняли наибольшее зло. Но так как магистр неоднократно «просил за задержанных», великий князь приказал ради магистра освободить Готшалка и купцов. В заключительной части «жалоб» излагались мероприятия, проведение которых должно было, с точки зрения русского правительства, способствовать ликвидации конфликта: «Вы должны божьи церкви нашей греческой веры и русские концы в ливонских городах, в Риге, Дерпте и Ревеле и в других городах держать чисто (rеуnе holden) по крестоцелованию и не чинить насилий (nicht vorweldigen). И что из церквей взято, должны вы возвратить и села церквей очистить (reynigen), и церковь в Режеле позволить освятить и поставить печь в горнице (in de dornitzen) и в ней жить. И выдать злодеев (de qwaden), которые в Риге, Дерпте, Ревеле, Нарве и других ливонских городах людей великого князя сжигали и в котлах варили и убивали и отрубали [у них] руки… И когда вы во всех этих делах сначала исправу дадите и выдадите злодеев, тогда мы вашим людям во всех делах исправу дадим и четырех ревельцев, которые еще задержаны в Новгороде, освободим с товаром»[990].
Таким образом, урегулирование русско-ганзейского конфликта русское правительство связывало с принятием немецкой стороной некоторых предварительных условий. Одно из них касалось положения русских церквей и русских концов в ливонских городах, другое – выдачи «злодеев», виновных в насилиях над русскими в ливонских городах, и оказания «неправы» – удовлетворения пострадавших от этих насилий.
Мы уже видели, что на протяжении всего конфликта русское правительство выдвигало требование о выдаче «злодеев», виновных в казнях русских в Ревеле. Во время нарвcких переговоров требование о выдаче «злодеев» было предъявлено в расширительной форме: в «жалобах» русских речь шла о выдаче «злодеев», виновных в насилиях над русскими в Ревеле, Риге, Дерпте, Нарве и других ливонских городах. В чем заключались эти насилия и кого русское правительство зачисляло в категорию «злодеев», наглядно показывают ответ ганзейских послов на «жалобы» русских и ответ послов Ревеля на обвинения, предъявленные Ревелю. Из ответов, в которых немецкие представители детально разбирали обвинения, предъявленные русскими, следует, что русское правительство квалифицировало как насилия не только случаи побоев, драк, членовредительства, но и приговоры русским в Ревеле, вынесенные на основе норм русско-ганзейских и русско-ливонских договоров, соответственно в категорию «злодеев» оно зачисляло как зачинщиков драк и побоев, так и ревельских судей,[991] Таким образом, материалы нарвских переговоров особенно наглядно показывают, что требование выдачи «злодеев» означало de facto отказ русского правительства признавать законность традиционной юрисдикции.
Но давая наиболее яркую иллюстрацию для характеристики негативной позиции русского правительства в этом вопросе, материалы нарвских переговоров не отражают, его позитивных намерений. А между тем разобранная нами инструкция любекским послам на съезд в Нарве свидетельствует о том, что ганзейцы ожидали постановки русским правительством вопроса об изменении принятой юрисдикции. Однако никаких упоминаний о такой постановке на самом съезде нет. Наиболее вероятное объяснение этому заключается, как нам кажется, в том, что русское правительство своей первоочередной задачей в начавшихся переговорах считало достижение согласия на выдачу «злодеев» и оказание «неправы», а вопрос о новых принципах юрисдикции собиралось ставить на последующих этапах переговоров. Поскольку договоренности о выдаче «злодеев» достигнуть, как об этом мы еще будем говорить, не удалось, постольку и связанный с нею вопрос о новых принципах юрисдикции поставлен не был.
Второй пункт программы русского правительства, выдвинутый на съезде в Нарве, касался, как уже отмечалось, положения русских церквей и русских концов в ливонских городах. В общей форме этот пункт был сформулирован как требование русские церкви и концы «держать чисто» (reyne holden) и «не чинить насилий» (nicht vorweldigen).
Существование русских церквей в конце XV в. документально засвидетельствовано для трех крупнейших центров Ливонии – Риги, Ревеля и Дерпта[992]. Русская церковь св. Николая в Риге, впервые упоминаемая в источниках в 1312 г.,[993] в конце XV в. находилась вне сферы непосредственного влияния Русского государства. Во время переговоров в Нарве на обвинения со стороны русских послов в насилиях над русскими церквами в Ливонии представители Риги ответили, что в их городе нет никаких церквей москвичей, новгородцев и псковичей, но есть церковь полочан, витеблян и смолян и что полоцкий епископ по обычаю присылает сюда свои церковные власти (synen kerkehern)[994].
Зависимость рижской русской церкви от полоцкой епархии, а также то обстоятельство, что она обслуживала купцов преимущественно из Полоцка, Витебска и Смоленска, объясняются давними торговыми сношениями Риги с русскими городами бассейна Западной Двины, входившими в рассматриваемое время в состав Великого княжества Литовского.
В Дерпте имелись две русские церкви – св. Николая и св. Георгия, впервые упомянутые в источниках в 1438 г.[995] В соответствии с торговыми связями Дерпта одна из них была церковью новгородцев, другая – псковичей[996]. При церквах находились помещения (de woninge), где жили попы и дьяконы. Русские церкви в Дерпте владели селами. Русская церковь св. Николая в Ревеле, построенная около 1422 г. (до этого существовала другая русская церковь, упоминаемая в источниках с 1371 г.), была церковью новгородцев[997]. К церкви примыкал дом, находившийся под одной крышей с нею.
Выше, впервые касаясь вопроса о роли русских церквей в Ливонии, мы указывали, что русские церкви были прежде всего патрональными церквами русских купцов: в каждом из наиболее крупных центров Ливонии имелись церкви купцов того русского города (или русских городов), с которыми данный центр был связан тесными торговыми сношениями. Но церкви являлись не только местами отправления религиозного культа. Помещения при церквах использовались как склады товаров. Здесь же происходили всякого рода празднества и собрания. В условиях отсутствия в ливонских городах в XV в. специальных русских купеческих подворий, подобных немецкому двору в Новгороде, православные церкви в Ливонии играли для русских' купцов роль объединяющих центров.
Добиваясь во время нарвских переговоров принятия Ганзой обязательства «держать чисто» русские церкви в ливонских городах и «не чинить насилий», великокняжеское правительство стремилось обеспечить не только свободу отправления религиозного культа, но и неприкосновенность складских помещений, и свободное проявление тех форм жизни русского купечества, которые были связаны с церквами.
Помимо этого общего требования, великокняжеские послы предъявили ряд конкретных требований, касающихся русских церквей в Ливонии: взятое у церквей возвратить, церковные села «очистить», разрешить освятить церковь в Ревеле и поставить печь в доме при ней и жить в этом доме. Требование возвратить отнятое у церквей и «очистить» их села было вызвано, очевидно, имевшими место в ливонских городах случаями захвата имущества русских церквей. Возможно, что в связи с закрытием немецкого двора и немецкой церкви в Новгороде и нежеланием русских властей освободить арестованных 1494 г. ревельских купцов городские власти Ревеля препятствовали освящению русской церкви св. Николая: этим и был обусловлен пункт русских требований об освящении этой церкви.
Любопытна полемика, разгоревшаяся во время переговоров в Нарве вокруг вопроса об устройстве печи в русской церкви. Впервые этот вопрос был поднят при переговорах, предшествовавших заключению русско-ливонского договора 1493 г., когда русские послы внесли предложение включить в договор пункт о постройке печи в русской церкви в Ревеле. Великий князь придавал этому пункту такое значение, что не соглашался заключать без него договор. Из-за упорного противодействия городских властей Ревеля этот пункт в договор с Ливонией 1493 г. внесен не был. В 1498 г. в Нарве русские вновь поставили вопрос о постройке печи в своей церкви.
Странное на первый взгляд обстоятельство, почему такой, казалось бы, ничтожный вопрос, как постройка печи, служил предметом сложных дипломатических переговоров, убедительно разъясняется в статье И. Э. Клейненберга о русской купеческой организации в Ревеле. Когда строилась православная церковь, русские купцы приезжали в Ревель, очевидно, лишь на летнее время, поэтому они не нуждались в отапливаемом помещении. С развитием русской торговли в Ревеле русские купцы стали оставаться здесь на зиму, и для пользования церковью и находившимся с нею под одной крышей домом необходимой стала печь. Постройка печи сделала бы возможным использование дома при церкви не только для хранения товаров и для пиршеств, но и для жилья, как этого и требовали русские послы в Нарве. Реализация последнего требования освободила бы русских купцов от порой тяжелой для них необходимости снимать помещение у ревельских горожан и способствовала бы более тесному сплочению русской купеческой организации. Поэтому стремление великокняжеского правительства добиться постройки печи в ревельской церкви следует расценивать как один из элементов борьбы за создание более благоприятных условий для деятельности русских купцов в Ливонии[998].
Предъявленное ганзейскому посольству в Нарве требование русских «держать чисто» и «не чинить насилий» касалось не только русских церквей, но и русских концов в ливонских городах. Выше, рассматривая вопрос о Русском конце в Дерпте и анализируя, в частности, ответ представителей Дерпта во время нарвских переговоров 1498 г. на требования русских, касающиеся русских концов, мы установили, что Русский конец в Дерпте – это расположенная около русских церквей часть города, в которой издавна останавливались русские купцы, снимавшие здесь для себя помещения у местных горожан. Очевидно, в Риге и Ревеле русские купцы также арендовали помещения в кварталах близ русских церквей; вероятно, именно эти кварталы имело в виду русское правительство, ставя вопрос о «русских концах» в ливонских городах. Требуя русские концы «держать чисто» и «не чинить [им] насилий», великокняжеское правительство стремилось, по-видимому, получить гарантию в беспрепятственной аренде помещений русскими купцами, в сохранности купеческого и церковного имущества и в личной безопасности проживавших в русских концах русских купцов.
Вопрос о русских церквах и концах в ливонских городах, обсуждавшийся на съезде в Нарве в 1498 г., ставился во внешней политике Русского государства с 1463 г. Он нашел отражение в специальных статьях ряда русско-ливонских договоров второй половины XV в. Из сохранившихся договоров интересующая нас статья впервые встречается в договоре Новгорода и Пскова с Дерптским епископством 1474 г.; согласно этой статье, епископ и городские власти Дерпта брали на себя обязательство русские церкви и Русский конец в Юрьеве «держати чисто, по старыне, и по крестному целованию, и ни обидити». В 1481 г. статья о русских церквах и конце в Юрьеве была включена в договор Новгорода с Ливонским орденом, что означало распространение гарантии ее выполнения и на Орден. В договоре Новгорода с Орденом 1493 г. статья читается в новой редакции: «А церкви божьи русские в мистрове державе, и в арцыбискупове державе и в бискупьих державах, где ни буди, и те церкви держати по старине, а их не обидети»[999]. Согласно новой редакции, Орден и епископы давали гарантию неприкосновенности русских церквей не только в Дерпте, но и в других ливонских городах. Не довольствуясь полученной от ливонских ландесгерров гарантией в отношении русских церквей в городах Ливонии и Русского конца в Дерпте, великокняжеское правительство стремилось получить ее и от Ганзы. В 1487 г. во время переговоров, предшествовавших заключению договора с Ганзой, русские послы настаивали (правда, безрезультатно) на включении в договор 1487 г. статьи «О русском конце в Дерпте»; в 1498 г. они добивались, как мы видели, гарантии Ганзы в неприкосновенности русских церквей и концов уже во всех ливонских городах. Таким образом, обязательства, полученные от ливонских ландесгерров в отношении русских церквей и концов в ливонских городах, великокняжеское правительство стремилось распространить и на Ганзу.
Что касается другого требования русской стороны на Нарвском съезде – о выдаче «злодеев», виновных в насилиях над русскими в ливонских городах, – то оно, впервые выдвинутое русским правительством после закрытия ганзейского двора в Новгороде, было предъявлено с самого начала не ливонским властям (хотя оно, казалось, относилось к Ливонии), а Ганзе.
Сделанные нами наблюдения показывают, что в конце XV в. русское правительство продолжало придерживаться проявившейся впервые во время русско-ганзейских переговоров 1487 г. тенденции в вопросах, касающихся пребывания и деятельности русских купцов в Ливонии, рассматривать Ливонию и Ганзу как единое целое и соответственно не делать различий между своей ливонской и ганзейской политикой. Эта тенденция объясняется, как мы указывали, двумя причинами: развитием русской торговли в Ливонии и двойным подчинением ливонских городов (и ливонским ландесгеррам, и Ганзейскому союзу). Оба обстоятельства побуждали русское правительство добиваться желаемых гарантий и от ливонских ландесгерров, и от Ганзы.
В свете этого вывода становится понятной и та ссылка на русско-ливонский и русско-ганзейский договоры, с которой начинается текст русских «жалоб», предъявленных на Нарвском съезде. Делая эту ссылку, русское правительство как бы официально заявляло, что в вопросах русской торговли в Ливонии оно не собирается придерживаться различия между обязательствами ливонских властей и обязательствами Ганзейского союза, а нормы русско-ливонских договоров (касающихся, в частности, русских церквей и концов) считает обязательными и для Ганзы.
Позиция Ганзы на Нарвском съезде освещена в «жалобах» ганзейских городов, а также в ответах ганзейского посольства и представителей Ревеля на «жалобы» русских.
В «жалобах» 73 ганзейских городов указывается, что, вопреки существующему миру и крестоцелованию, «может быть, по наговору злых людей», великий князь Московский приказал арестовать в 1494 г. ганзейских послов и купцов с их товарами; четыре ревельских купца еще не освобождены, а товары, конфискованные у ганзейцев, не возвращены; просьба четырех ревельцев, освободить и купеческие товары возвратить, после чего следует во всех «обидных делах» «дать исправу с обеих сторон»[1000]. Таким образом, предварительным условием ликвидации конфликта ганзейцы считали освобождение четырех ревельских купцов и возвращение конфискованных у ганзейцев товаров.
На требование русских о выдаче «злодеев», виновных в насилиях над русскими в ливонских городах, ганзейские представители ответили, что двое русских были казнены в Ревеле за свои преступления в соответствии с любекским правом; что касается других случаев насилий (побоев, драк и т. д.), то ганзейские послы либо стремились снять ответственность за них (виновные скрылись), либо отговаривались незнанием, так как имена пострадавших русских названы не были. Послы предлагали пострадавшим заявить о своих «обидах», тогда в городах, где это случилось, им будет дана «неправа»[1001]. Анализ ответов ганзейских послов показывает, что, согласно ганзейской точке зрения, суду местных властей должны были подлежать как немцы – обидчики русских купцов, так и русские купцы, совершавшие преступления на чужбине: и первые, и вторые должны были судиться по законам того города, где совершен проступок. Таким образом, ганзейские послы на Нарвском съезде придерживались той позиции, которая была выражена в упоминавшемся нами письме Ревеля Любеку от 18 августа 1496 г. и которая заключалась в отстаивании права средневекового города судить по своим законам – права, нашедшего отражение в нормах русско-ганзейских и русско-ливонских договоров.
На требование русских, касавшееся русских церквей и концов в ливонских городах, ганзейские представители дали уклончивый ответ: о церквах послы Риги сказали, как уже отмечено, что в их городе церквей москвичей, новгородцев и псковичей нет; послы Дерпта и Ревеля – что в их городах русские пользуются своими церквами «по старине»; по поводу постройки печи в русской церкви в Ревеле ганзейские послы заявили, что печи в ней никогда не было и это следует соблюдать согласно «старине». По вопросу о русских концах послы Дерпта сделали разъяснение: Русским концом в их городе называется район близ русских церквей, где русские арендуют помещения; послы же Риги и Ревеля сказали, что о русских концах в своих городах они ничего не знают[1002] (возможно, что формальным основанием для отрицания наличия русских концов в Риге и Ревеле послужило отсутствие в этих городах закрепившихся названий «Русские концы» за кварталами, где останавливались русские купцы). По существу ответы ганзейских представителей означали отклонение русского требования к Ганзе дать гарантию в неприкосновенности русских церквей и концов в ливонских городах.
Для характеристики позиции Ганзы на Нарвском съезде чрезвычайно показателен ответ ганзейских послов на проанализированную нами выше ссылку на русско-ганзейский и русско-ливонские договоры, с которой начинается текст «русских жалоб». Запись об этом ответе гласит, что на статью, касающуюся крестоцелования между наместниками великого князя в Новгороде и 73 городами, послы городов отвечали, что они признают крестоцеловальную грамоту, заключенную в Новгороде в 87 г. (имеется в виду русско-ганзейский договор 1487 г.), но крестоцелование и перемирная грамота, существующая между обеими странами (имеется в виду русско-ливонский договор 1493 г.), купечества не касается[1003]. Настаивая на разграничении между «делами страны» и «делами купца», ганзейские послы пытались, таким образом, подвести юридическое основание под нежелание Ганзы принимать на себя нормы русско-ливонских договоров, касавшиеся русских церквей и концов в ливонских городах. В основе этого нежелания лежало стремление не допустить дальнейшего развития самостоятельной заграничной торговли русского купечества, представлявшей угрозу для монополии Ганзы на посредническую торговлю между Россией и Западной Европой.
Столкновение русской программы, согласно которой предварительным условием ликвидации конфликта являлось принятие Ганзой новых обязательств, касавшихся деятельности и юридического положения русских купцов в Ливонии, и ганзейской, требовавшей безоговорочной выдачи конфискованных в Новгороде ганзейских товаров и четырех задержанных ревельцев и отстаивавшей «старину», должно было привести к неудаче переговоров. О безрезультатности Нарвского съезда сообщают нам Хроника Реймара Кока (любекского хрониста) и Псковская летопись. Согласно хронике Реймара Кока, причина неудачи съезда заключалась в несправедливых требованиях русских. Псковская летопись, не останавливаясь на причинах неудачно закончившихся переговоров, лишь констатирует, что после двухнедельного съезда псковские представители вернулись в Псков, «не учиниша ничто же»[1004].
Анализ материалов Нарвского съезда и изложенной на нем программы русского правительства позволяет, как нам кажется, более точно ответить на вопрос о том, в каких целях русское правительство намеревалось использовать закрытие немецкого двора в Новгороде.
Мы уже отмечали, что закрытие немецкого двора было подготовлено недовольством русского правительства положением русских купцов в ливонских городах, непосредственным же толчком к решению Ивана III послужили казни двух русских в Ревеле, со всей остротой поставившие вопрос о юридическом статусе русского купечества в Ливонии. Стремление изменить этот статус, скрывающееся de facto за требованием выдачи «злодеев», виновных в насилиях над русскими в ливонских городах, красной нитью проходит через переговоры русских властей с посольствами ливонского магистра об. улаживании русско-ганзейского конфликта. На Нарвском съезде к этому требованию в качестве второго предварительного условия ликвидации конфликта было добавлено требование принятия на себя Ганзой обязательства русские церкви и концы в ливонских городах «держать чисто» и «не чинить насилий». Таким образом, закрытие немецкого двора русское правительство использовало как средство для создания более благоприятных условий пребывания и деятельности русских купцов в Ливонии. Эта цель, которую впервые по отношению к Ганзе русское правительство выдвинуло во время русско-ганзейских переговоров 1487 г. и которую оно ставило (объективно) в момент закрытия немецкого двора, ко времени Нарвского съезда приобрела четкий характер и была изложена, в виде ряда конкретных требований, предъявленных Ганзейскому союзу.
Разрыв торговых сношений между Россией и Ганзой в связи с русско-ливонской войной 1501–1503 гг. и вопрос об их восстановлении в 1503–1509 гг.
Неудача русско-ганзейских переговоров 1498 г. совпала с обострением отношений между Россией, с одной стороны, и Великим княжеством Литовским и Ливонией – с другой. Брак Александра Казимировича с Еленой Ивановной не оправдал возлагавшихся на него надежд: Иван III не думал отказываться от политики воссоединения под своим скипетром русских земель, оказавшихся временно под властью литовских феодалов, Александр не принимал мер для прекращения политики угнетения православного населения, проводившейся в Великом княжестве Литовском. В этих условиях новое столкновение между Литвой и Москвой было неизбежным. Возрастающее напряжение в русско-литовских отношениях Плеттенберг стремился использовать для осуществления своей заветной мечты – нанесения удара по Русскому государству с целью его ослабления; Ливонский орден стал деятельно готовиться к войне.
