Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."
Автор книги: Наталья Казакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)
Однако, несмотря на все жалобы ганзейцев, вызванные требованиями лодочников и носильщиков, торговля с Новгородом не прекращалась; очевидно, ганзейским купцам выгоднее было уплачивать лодочникам, возчикам и носильщикам требуемые ими суммы, чем идти на перерыв в торговле.
Новое серьезное столкновение между Новгородом и ганзейским купечеством, приведшее к общеганзейскому запрету торговли с Новгородом, произошло в 1416 г. Оно было связано с дальнейшей активизацией торговой политики Новгорода, с наступлением его на привилегии ганзейцев.
Уже в 1415 г. отношения между немецким двором и новгородцами начали портиться из-за продажи ганзейцами «коротких» сукон: поставы сукна оказывались на 8–9 локтей короче положенного размера[312]. В начале 1416 г. новгородское вече запретило всякую торговлю с ганзейцами, исключая торговлю продуктами и напитками. Кроме того, вече приняло ряд других решений, которые, с ганзейской точки зрения, противоречили крестоцелованию и правам купца[313]. О том, в чем именно заключались эти решения, мы догадаемся, если проанализируем инструкцию, данную Ревелем своим послам на съезд ливонских городов, который состоялся в 1416 г. В инструкции Ревель предлагал на рассмотрение ливонских городов ряд пунктов, которые, по его мнению, следовало обсудить во время переговоров с новгородцами. Для освещения интересующего нас вопроса важны три пункта: 1) о запрещении немцам мелкой торговли, которую раньше они могли вести в Новгороде; 2) о запрещении им разгрузки товаров собственными силами; 3) о постановлениях новгородских лодочников против немецких купцов[314]. Сопоставление этих пунктов с фактом принятия новгородским вече в 1416 г. каких-то решений, направленных против ганзейцев, позволяет, как нам кажется, раскрыть содержание этих решений: в 1416 г. новгородское вече приняло постановление о запрещении ганзейцам розничной торговли и подчеркнуло обязательность использования ими при перевозке товаров услуг новгородцев. Эти постановления, свидетельствующие об усилении борьбы новгородцев против ганзейцев, привели к углублению конфликта между Новгородом и ганзейским купечеством, начавшегося в 1415 г. из-за продажи ганзейцами «коротких» сукон.
Узнав о положении дел в Новгороде, о «новых» постановлениях новгородцев в отношении ганзейских купцов, ливонские города в качестве контрмеры в том же 1416 г. наложили запрет на торговлю с новгородцами. Съезд ливонских городов в Пернау в феврале 1416 г. запретил поездки в Новгород и на Неву, а также торговлю с новгородцами в Пскове под угрозой лишения товаров; в то же время съезд разрешил русским купцам вести торговлю в Ливонии[315].
О своих решениях съезд ливонских городов в Пернау написал Штральзунду и ганзейской конторе в Брюгге[316]. О письме ливонских городов послы Штральзунда доложили ганзейскому съезду в Копенгагене в апреле 1416 г. Копенгагенский съезд осудил действия ливонских городов как направленные против интересов и привилегий всей Ганзы и предложил ливонским городам снять запрет с торговли с Новгородом до рассмотрения этого вопроса на следующем ганзейском съезде 7 июня 1416 г.[317] Отрицательное отношение ганзейского съезда к действиям ливонских городов станет понятным, если учесть, что запрещение поездок немецких купцов в Новгород при одновременном разрешении торговли русских в Ливонии повлекло бы перемещение центра ганзейской торговли из Новгорода в Ливонию и тем самым переход ее в руки ливонских городов, что было нежелательно для других ганзейских городов.
Ливонские города не подчинились решению ганзейского съезда и в переписке рекомендовали другу другу строго соблюдать запрет торговли с русскими[318]. Одновременно в июне 1416 г. они пытались самостоятельно, без обращения к руководству ганзейского союза, уладить свои отношения с Новгородом. На съезде ливонских городов в Дерпте решено было начать переговоры с Новгородом[319]. Ревель предложил обсудить с новгородцами вопросы о «новых» постановлениях против немецких купцов, о запрещении им розничной торговли и о требованиях лодочников, а также о тех насилиях, которым подвергались отдельные немецкие купцы в Новгороде[320]. Переговоры с Новгородом оказались безрезультатными, так как новгородцы настаивали на принятии своих требований, на что ливонские города не пошли[321].
Срыв переговоров привел к обострению запрета со стороны Новгорода. 23 сентября 1416 г. приказчик двора[322] Ганс Липпе пишет Дерпту, что новгородцы не только запретили торговлю с немцами в Новгороде, но наложили также запрет на поездки новгородских купцов в ливонские города, Псков и Полоцк, где новгородские купцы могли встречаться с немецкими[323].
Обсуждением конфликта с Новгородом занялся ганзейский съезд в Любеке летом 1416 г. Съезд упрекнул ливонские города в том, что они самовольно запретили поездки в Новгород. Съезд указал также, что если немецкие купцы не могут посещать Новгород и Неву, то и русским не следует разрешать поездки в ливонские города, где они не испытывают никаких притеснений[324].
Лишь через год на съезде в Ростоке – Любеке в мае – июле 1417 г. ганзейские города признали существующий уже в течение года разрыв торговых связей с русскими и вынесли решение об объявлении общеганзейского запрета торговли с Новгородом. Но даже это решение было составлено так, что включало косвенное осуждение самовольных действий ливонских городов: торговля с Новгородом запрещалась с 15 августа 1417 г. под угрозой лишения товаров; те же лица, которые торговали до этого срока (во время запрета, наложенного ливонскими городами), наказанию не подлежали[325].
Между тем продолжавшийся уже более года перерыв в торговых связях был невыгоден как для Новгорода, так и для ливонских городов. Генрих Бемен, представитель рата Дерпта, в начале 1417 г. бывший в Новгороде, сообщил при своем возвращении, что один новгородский купец посоветовал ему, чтобы города послали в Новгород посла с запросом, желает ли Новгород восстановления нормальных отношений с немецким купечеством[326].
В июле 1417 г. в Риге находились новгородские послы; в результате переговоров между ними и ратом Риги на 1 августа 1417 г. в Дерпте был назначен съезд с новгородцами[327]. По-видимому, переговоры на съезде были удачными, так как уже в конце августа – начале сентября высшие власти Новгорода обратились к ливонским городам с грамотами, в которых заявляли, что новгородцы желают жить с немцами «по старине», и предлагали прислать «добрых людей», имеющих полномочия решать все дела и «дать исправу»[328].
Посольство в Новгород было отправлено вскоре после получения грамот, и 14 ноября два ревельских ратмана сообщили из Новгорода в Ревель, что с Великим Новгородом достигнуто соглашение о восстановлении старого крестоцелования и мира господина Нибура[329]. Заключение мира в 1417 г. кратко отмечено и новгородской летописью: «А в то время взяша новгородци миръ с Нѣмци»[330].
Как явствует из письма ревельских ратманов, мир 1417 г. лишь подтверждал мир 1392 г., не внося в него никаких новых условий.
Новгородцы, по-видимому, отказались от своих противоречащих старому крестоцелованию, по словам немецких источников, требований. Эта внезапная уступчивость Новгорода после почти двухлетних споров и настояний на признании своих требований объясняется, быть может, тяжелым положением, в котором оказался Новгород из-за свирепствовавшей в то время эпидемии: ревельские ратманы в том же письме указывают, что в Новгороде ежедневно умирает около 1000 человек[331].
Мир 1417 г. был заключен по инициативе ливонских городов без санкции Ганзы. Ганзейский съезд, собравшийся в марте 1418 г., упрекнул ливонцев в том, что они без указания Любека и Висби открыли поездки в Россию[332]. Но, несмотря на упреки руководителей Ганзейского союза, торговые сношения с Новгородом миром 1417 г. были восстановлены, и деятельность немецкого двора оживилась: в 1419 г. власти двора усиленно хлопотали о приведении его в порядок[333].
Перерыв в торговле 1416–1417 гг. весьма показателен для уяснения соотношения сил участников русско-ганзейской торговли. Линия поведения Новгорода в этом конфликте вырисовывается четко: Новгород настойчиво выдвигает свои требования, причем, не ожидая признания их противной стороной, стремится провести их в жизнь. Что касается ганзейской стороны, то здесь мы видим борьбу двух конкурирующих группировок – заморских городов во главе с Любеком, старым руководителем торговли с Русью, и ливонских. Любек пытается сохранить за собой руководящее положение, по его инициативе ганзейские съезды осуждают самовольные действия ливонских городов. Но жизнь оказывается сильнее традиции: фактическое руководство торговлей переходит в руки ливонских городов, территориально и экономически связанных с русскими землями. Ливонские города запрещают и открывают поездки в Новгород, и Новгород признает это положение, ведя переговоры с ливонскими городами и заключая с ними договоры, как с представителями всего ганзейского купечества[334].
Во время запретов 1416–1417 гг. ливонские города и Ганзейский союз использовали против строптивого Новгорода свое обычное средство – экономическую блокаду. Однако на этот раз, как бывало и раньше, достигнуть полного разрыва торговых связей Новгорода с Западом не удалось. Кольцо блокады имело свои уязвимые места. Такими уязвимыми местами являлись Нарва и Выборг, где новгородцы вели оживленную торговлю и откуда могли получать западноевропейские товары во время ганзейских запретов.
Нарва занимала особое место в системе русско-немецкой торговли. Она не была ганзейским городом, хотя неоднократно добивалась принятия в Ганзейский союз,[335] но каждый раз ей противодействовали ливонские города, особенно Ревель. Позиция Ревеля объясняется просто – боязнью конкуренции. Нарва была необычно выгодно расположена для ведения торговли с Новгородом и Псковом. Из Нарвы в Новгород вели два водных пути: один – по Финскому заливу, Неве, Волхову, другой – вверх по Нарове и через оз. Чудское в Псков, а из Пскова старая торговая дорога шла через Великую, Череху, затем по суше до Узы, вниз по Узе в Шелонь и оз. Ильмень[336]. Кроме того, из Нарвы в Новгород вела сухопутная дорога, особенно часто используемая в зимнее время, когда открывалось санное сообщение. Если бы Нарва стала ганзейским городом, то благодаря своему географическому положению и удобству путей сообщения она в большом количестве привлекла бы новгородских купцов, и Ревель от этого проиграл бы[337].
Даже не пользуясь привилегиями ганзейских городов, Нарва вела оживленную торговлю с русскими землями, особенно с Новгородом. Одним из главных предметов этой торговли была соль, которую из Нарвы в Новгород везли летом по Финскому заливу и Неве, а зимой санным путем[338]. Наряду с крупною оптовою торговлей, какой была торговля солью, жители Нарвы вели на границе с новгородскими владениями мелкую торговлю железом, мясом, рыбой, рожью и другими товарами[339].
Большое развитие получила торговля русских купцов в самой Нарве. Они производили там крупные торговые операции. Так, из письма ревельского бургомистра, зимою 1415 г. посетившего Нарву, известно, что в это время в Нарве находилось много русских, которые закупили половину всей имевшейся там соли[340].
Удельный вес Нарвы в новгородской торговле был значителен еще и потому, что, не будучи ганзейским городом, Нарва служила местом встречи новгородцев с неганзейскими купцами, в частности со шведами. Из письма фогта Разеборга рату Ревеля, относящегося к началу XV в., мы узнаем, что крестьяне из числа подданных шведского короля ездили в Нарву и вели там торговлю с русскими[341]. В письме фогта Нарвы зарегистрирован другой факт торговли шведов с русскими: на острове в устье Наровы шведы продали русским лошадей[342].
Особенно расцветала торговля Нарвы с Новгородом во время ганзейских запретов.
Все отмеченные выше особенности положения Нарвы в системе русско-немецкой торговли ярко сказались во время торговых запретов 1416–1417 гг. Летом 1417 г. рат Ревеля обратился к Нарве с просьбой соблюдать постановления городов в отношении русской торговли и прекратить продажу русским соли на Неве. В ответном письме рат Нарвы оправдывался: соль на Неву вывозится для нужд ловцов осетров. Власти Нарвы выражали согласие выполнять постановление городов при условии, если нарвским купцам в новгородском дворе будут предоставлены права, равные с купцами других городов[343].
Ливонский магистр защищал интересы Нарвы (Нарва была орденским городом) и поддерживал ее притязания на получение прав в немецком дворе в Новгороде. В письме к Ревелю от 18 июля 1417 г. магистр указывал, что поскольку Нарва не пользуется правами ганзейских городов, постольку от нее нельзя требовать выполнения постановлений этих городов[344]. Однако заступничество магистра не помогло: ливонские города не соглашались на предоставление ганзейских прав Нарве, запретная торговля Нарвы с Новгородом и Псковом продолжалась.
Во время запрета торговли 1416–1417 г. активизировалась торговля Новгорода со Швецией. Еще Ореховецкий договор 1323 г. гарантировал свободу сношений как для шведских купцов, отправлявшихся в Новгород, так и для новгородцев, даже если бы они пожелали ехать не только в пределы Финляндии, но и за море[345]. О поездках шведов в Новгород и новгородцев в Швецию говорят документы конца XIV – начала XV в. Новгородцы ездили не только в ближайшие шведские порты, но и в Стокгольм: в конце XIV в. новгородцами в Стокгольме разрешались тяжбы по поводу товара, отнятого у них на море[346].
Особенно большое значение для Новгорода во время ганзейских запретов имела торговля через Выборг. Жители Выборга покупали в ливонских городах (преимущественно в Ревеле) товары, которые затем переправлялись на Неву, где велась запрещенная торговля с русскими. Во время запрета 1416–1417 гг. Ревель принимал меры к тому, чтобы прекратить движение товаров через Выборг в Новгород: жителям Выборга разрешалось вывозить товары из Ревеля только при условии принесения ими клятвы, что эти товары не предназначаются для продажи русским[347].
Помимо Нарвы и Выборга, запрещенную торговлю с Новгородом в 1416–1417 гг. вели прусские города, причем роль посредников выполняли шведы. В 1417 г. рат Нарвы писал Ревелю, что жители Нарвы видели суда с солью и сельдью, которые из Данцига направлялись в Выборг, а «это все равно что в Россию»[348]. В 1419 г. между ратом Ревеля и шведскими властями возникла длительная распря из-за действий подданного шведского короля некоего Клауса Дока. Один из проступков Клауса состоял в том, что он хотел во время запрета провезти соль из Пруссии в Россию[349].
Однако все мероприятия ливонских городов, направленные к прекращению шведско-русской торговли во время запретов 1416–1417 гг., оказались безрезультатными. Шведская торговля Новгорода, которая составляла ганзейцам «как бы бельмо на глазу»,[350] продолжалась и развивалась все больше, как и торговля Новгорода с Нарвой. Этому способствовала и позиция самого Новгорода, заинтересованного в развитии торговли с Западом, минуя посредничество Ганзы.
«Чистый путь за море» – требование новгородцев в 20–30-х годах XV в.
В 20–30-х годах XV в. характер торговой политики Новгорода меняется. Вопросы, из-за которых происходили конфликты в течение первых двух десятилетий XV в. – о порядке торговли солью, медом, сукнами, об условиях оплаты труда лодочников и носильщиков, о розничной торговле ганзейских купцов, – отодвигаются на задний план.
Главной целью торговой политики Новгорода становится получение гарантии «чистого пути за море», понимаемой новгородцами как принятие ганзейцами на себя ответственности за ограбления новгородцев во время их поездок по морю. Выдвижение этого требования диктовалось, как нам кажется, развитием заграничной торговли новгородцев, следовательно, и увеличением поездок новгородцев по морю, так как для проезда на иноземные рынки новгородские купцы пользовались в значительной мере морскими путями.
Вопрос о степени развития в XIV–XV вв. торгового мореплавания новгородцев является спорным. Э. Денель считает, что стремление Ганзы воспрепятствовать поездкам русских за море увенчалось успехом, и к концу XIV в. плавания русских на Готланд прекратились[351]. Р. Гаусманн решал вопрос в еще более категорической форме: по его мнению, после XIII в. русские дальше Ревеля не плавали[352]. А. И. Никитский, впервые обративший внимание на активный характер новгородской торговли, отметил, что, несмотря на противодействие ганзейцев, торговая деятельность новгородцев (речь идет об их торговых плаваниях) не только не прекращалась, но в известной степени даже развивалась[353]. Автор настоящей работы в одной из своих ранних статей высказала мнение о том, что с конца XIV в. торговое мореплавание новгородцев значительно возрастает[354]. К аналогичной точке зрения пришел и В. В. Мавродин, специально занимавшийся историей русского мореходства на Балтийском море[355].
Приведем некоторые факты, подтверждающие это положение.
В 1395 г. пираты захватили судно, на котором находились товары новгородцев и немцев; фогт Або обещал Ревелю принять меры к установлению местонахождения этих пиратов[356]. В 1396 г. Яков Абрамссон, житель Ревеля, освободил из рук пиратов – Виталийских братьев – новгородцев, захваченных вместе со своими товарами[357]. В 1419 г. между Ревелем и Уве было захвачено русское судно с товарами[358]. В 1424 г. русские, схваченные на море в 8 милях от Ревеля, были высажены на берег и ограблены[359]. В 1434–1435 гг. произошли новые ограбления новгородцев между Ревелем и Невой[360]. В 1441 г. власти Новгорода жаловались Ревелю, что у новгородца Петра «взялѣ лодью на морѣ с товаромъ и головы посѣкли»[361]. Во всех этих случаях речь идет, по-видимому, об ограблениях новгородцев в пределах Финского залива, следовательно, о поездках их либо в ливонские города, либо в шведские, расположенные по северному берегу Финского залива (Выборг, Або).
Но новгородцы в интересующее нас время плавали и дальше в шведские владения. В конце XIV в. новгородские послы ездили в Стокгольм по поводу товаров, отнятых у новгородцев на море[362]. В одном из документов, датируемом 1373 г., упоминается о взятии у новгородцев товара «у Стеколмѣ» (у Стокгольма)[363].
Помимо Швеции, новгородцы плавали и в Пруссию, о чем свидетельствует очень интересный документ – письмо ливонских городов Данцигу от 15 декабря 1398 г.: «Мы слышали, что русские ради своей торговли начали ездить по морю, чего раньше никогда не было… Мы настоятельно просим, чтобы вы с уважаемым господином великим магистром говорили и просили его милость, чтобы было постановлено так, чтобы русских и их товар в ваших (прусских, – Н. К.) гаванях никто не брал на суда и не возил»[364]. Здесь сразу бросается в глаза указание ливонских городов на то, что «русские ради своей торговли начали ездить по морю, чего раньше никогда не было». Очевидно, в конце XIV в. произошло настолько резкое увеличение поездок русских по морю, что это дало возможность ливонским городам считать эти поездки чем-то противоречащим обычной практике.
В XV в. наряду с развитием заморских поездок новгородцев происходит изменение их направления. В XII–XIII вв. новгородцы с торговыми целями посещали Данию, Любек, Готланд. В XIV–XV вв. Дания и Любек как цель заморских поездок новгородцев совсем не упоминаются[365]. Готланд встречается в последний раз в договоре 1392 г. (Нибуров мир). Вместо них документы называют Швецию, Пруссию и особенно часто Ливонию. Это было вызвано теми изменениями, которые произошли в немецко-русской торговле за истекшие столетия. В XIV–XV вв. достигает расцвета торговля ливонских и прусских городов, территориально и экономически связанных с Русью и Польшей – Литвой. Вместе с тем падает значение Любека и Готланда как руководителей торговли Ганзы с русскими землями и как центров заморской торговли новгородцев. Поездкам в далекий Любек, сопряженным с большими опасностями из-за сильного развития пиратства на Балтийском и Северном морях, новгородцы предпочитали поездки в ливонские города. Что касается Готланда, то в конце XIV в. вследствие превратностей исторической судьбы оказывается окончательно подорванным его былое значение главного торгового центра на Балтийском море. Разграбление Висби датским королем Вольдемаром в 1361 г., опустошения, причиненные Готланду пиратами – Виталийскими братьями, завоевание Готланда Орденом в 1398 г. привели к его запустению и упадку. Страной, в городах которой новгородцы вели оживленную торговлю и куда они совершали поездки, сухопутные и морские, становится Ливония. За нею следовали Пруссия и Швеция.
Требование о предоставлении новгородцам «чистого пути за море» впервые было выдвинуто в проекте договора с Орденом, который новгородские послы представили орденскому капитулу, заседавшему в Вендене в августе 1420 г. Это требование Орден отклонил самым решительным образом[366]. Несмотря на неудачу первой попытки, Новгород на протяжении ряда лет, вплоть до начала 40-х годов, когда надвигавшаяся война с Орденом оттеснила на задний план все остальные вопросы внешней политики, с удивительной настойчивостью вновь и вновь предъявлял Ганзейскому союзу требование, чтобы ганзейские города приняли на себя ответственность за ограбление новгородских купцов во время их поездок по морю.
Требование Новгорода вызывало противодействие Ганзы и приводило к длительным распрям между Новгородом и ганзейскими городами. Первая крупная распря возникла в 1420 г. Поводом к ней послужило ограбление новгородцев в этом году на Неве. Новгородские купцы были захвачены разбойниками и доставлены в Висмар. В числе грабителей оказались лица шведской национальности и бывшие граждане Любека[367]. Новгород потребовал, чтобы новгородские купцы были освобождены, а товар, отнятый у них, найден и доставлен в Новгород. До возвращения захваченных новгородцев и их товаров ганзейским купцам был запрещен выезд из Новгорода[368]. Возникший конфликт обсуждался на ганзейских съездах в Любеке в апреле и июне 1421 г.[369] В качестве контрмеры за задержание ганзейцев в Новгороде было принято постановление о запрещении поездок в Новгород[370].
Однако запрещение торговли с Новгородом, как обычно, не привело к полному разрыву торговых связей Новгорода с Западом. Этому способствовали активность новгородских купцов и позиция Нарвы и ливонского магистра. Уменьшение притока европейских товаров в Новгород новгородские купцы пытались возместить покупкой их в Нарве и Пскове[371]. Попытка Ревеля добиться прекращения торговли с русскими в Нарве успеха не имела: рат Нарвы ответил Ревелю, что между Орденом и русскими существует крестоцелование, по которому купцам обеих сторон гарантируется свободный и безопасный путь, и это крестоцелование Нарва нарушить не может[372]. Ливонский магистр Зигфрид Ландер фон Шпангейм также отказался присоединиться к запрету, ссылаясь на заключенный в начале 1421 г. мир с Новгородом[373].
Запрет торговли с русскими не соблюдали не только Орден и Нарва (не являвшаяся членом Ганзы), но и купцы других ливонских городов. Съезд ганзейских городов в Штральзунде в сентябре 1421 г. указал ливонским городам, что некоторые из их купцов ведут торговлю с русскими вопреки существующему постановлению[374]. Таким образом, распрю между Ганзой и Новгородом ливонские города стремились использовать для развития своей собственной торговли с Новгородом. Это стремление отвечало потребностям Новгорода, нуждавшегося в западных товарах, и способствовало усилению экономических связей Новгорода с Ливонией.
Выдвижение в русско-ганзейской торговле на первый план ливонских городов постепенно получило признание со стороны других ганзейских городов: ганзейский съезд в Любеке в мае 1422 г. поручил ливонским городам урегулировать конфликт с Новгородом.
Представители ливонских городов в августе 1422 г. в Нарве передали уполномоченным Новгорода освобожденных из рук разбойников новгородских купцов (захваченных в 1420 г. на Неве и затем доставленных в Висмар)[375]. В январе 1423 г. для окончательного урегулирования конфликта в Новгород прибыли послы ливонских городов: от Риги – Эггерд Беркгофф, от Дерпта – Тидеман Фос и Герман Бутеншоне, от Ревеля – Иоганн Пальмедаг. В течение 17 дней (с 22 января по 8 февраля) послы вели переговоры с властями Новгорода, происходившие большей частью на дворе новгородского епископа[376]. В результате переговоров 8 февраля 1423 г. был заключен договор.
Договор 1423 г. разрешал конфликт, возникший между новгородцами и ганзейцами из-за ограбления новгородских купцов Мирона, Терентия и Трифона на Неве в 1420 г. Ганзейские города должны были возвратить ту часть товара Мирона и его товарищей, которая попала в Висмар, а именно 14 корабельных фунтов и 8 ливонских фунтов воска; товар, оставшийся у разбойников, города должны были искать и, что найдут, возвратить новгородцам; за товар, который ганзейским городам найти не удастся, Новгород не должен был «взыскивать» с ганзейских купцов[377]. Таким образом, основной вопрос спора – об ответственности Ганзы за ограбления новгородцев на море – решался путем компромисса: ганзейские города брали на себя обязательство искать захваченный у новгородцев товар, новгородцы же обещали не подвергать репрессиям ганзейцев из-за товара, который найти не удастся.
Далее договор объявлял законченной ту «нелюбовь», которая была между Новгородом и ганзейским купечеством из-за того, что новгородцы на Неве были ограблены, а 11 «немецких детей» закованы в железо в Новгороде. Ганзейские города должны были оберегать новгородцев, «как своих немцев», и давать им «управу» по всем «обидным делам» согласно крестоцелованию; равным образом должен был поступать Новгород в отношении немцев. Гостю с обеих сторон гарантировался «чистый путь горою и водою». В последней статье договора разрешался вопрос о компенсации немецкого купца Арнда, у которого новгородский возчик Степан увез меха.
На договорной грамоте целовали крест от имени Новгорода посадник Василий Никитич и тысяцкий Аврам Степанович, от имени 73 ганзейских городов – представители ливонских городов Эггерд Беркгофф, Тидеман Фос, Герман Бутеншоне, Иоганн Пальмедаг[378]. Договор 1423 г. был первым договором, заключенным послами ливонских городов от имени всего Ганзейского союза. Ливонские города действовали на основе полномочий, предоставленных им ганзейским съездом в Любеке в мае 1422 г.
В договор не попал ряд вопросов, выдвигавшихся как русской, так и ганзейской стороной во время переговоров, предшествовавших заключению договора. Так, послы ливонских городов жаловались, что двое немецких юношей, находившихся в Новгородской земле для изучения русского языка, были убиты, что лодочники и носильщики приняли постановления, невыгодные для немецких купцов, что новгородцы застраивают участок, принадлежащий немецкому двору, и т. д. Новгородцы предъявили свои старые обвинения: сукна «коротки», а бочки с медом меньше установленного размера.
По некоторым из этих вопросов была достигнута устная договоренность. Новгород дал обязательство наказать тех, кто был виновен в убийстве юношей, изучавших русский язык, не застраивать участок двора и т. д. В отношении же жалоб новгородцев на размеры сукон и бочек меда ливонские послы ответили, что они напишут Любеку и другим городам, чтобы были приняты меры для изготовления сукон и бочек «по старине»[379]. Ливонские послы исполнили свое обещание, и на ганзейском съезде в Любеке в июле 1423 г. был поставлен вопрос о размере бочек. Съезд постановил написать Бремену, Гамбургу и другим городам, чтобы были приняты меры к изготовлению бочек должного размера[380]. Само собой разумеется, что эта мера большого эффекта дать не могла.
Хотя вопросы о сукнах, меде, лодочниках и носильщиках опять всплыли во время переговоров 1423 г., но то малое внимание, какое им было уделено (а это видно из отчета ливонских послов), лишний раз свидетельствует, что не они являлись главной причиной распри с ганзейским купечеством. Основным вопросом, из-за которого разгорелась вражда, был вопрос об ответственности ганзейцев за ограбления новгородцев на море. Договор 1423 г. разрешал этот вопрос путем компромисса. Компромиссность решения делала неизбежным возникновение новых недоразумений, так как в связи с развитием заграничной торговли и поездок новгородцев по морю Новгород не склонен был довольствоваться половинчатым обязательством ганзейцев о возвращении того товара, который удастся найти. Он желал, чтобы ганзейцы дали ручательство в безопасности плавания новгородцев по морю и возвращении всех ограбленных у них товаров.
Поводом к тому, чтобы Новгород вновь выставил эти требования, явилось ограбление новгородских купцов летом 1424 г. у берегов Ливонии. В 8 милях от Ревеля на судно, на котором находились новгородцы, было совершено нападение: купцов высадили на берег, а товар их увезли в глубь страны[381]. Новгородскому послу ливонские города заявили, что они не причастны к ограблению и не знают, кто его совершил[382]. Не получив удовлетворения, новгородские власти в начале 1425 г. задержали всех ганзейских купцов в Новгороде, 150 человек[383]. Условия задержания были очень суровыми: купцам строжайшим образом запрещался выход с территории двора. Только после того как послы ливонских городов, приезжавшие в Новгород в апреле 1425 г., обещали, что вскоре прибудут «большие послы», облеченные полномочиями для решения всех дел, новгородцы разрешили немецким купцам покупать продукты питания и ходить из одного немецкого двора в другой[384]. Послам Дерпта и Ревеля, бывшим в Новгороде в июне, новгородские власти заявили, что они освободят немецких купцов только после возвращения своих братьев и их товаров[385].
На задержание ганзейских купцов в Новгороде Ганза ответила обычной контрмерой – запрещением торговли с Новгородом[386]. Для большей эффективности запрета ганзейские города решили обратиться к государям соседних с Новгородом государств с просьбой прекратить торговлю с новгородцами. Дерптские послы, бывшие в октябре 1425 г. на собрании орденского капитула в Вендене, просили магистра и сановников Ордена, чтобы они «во имя любви и верности христианству» прекратили торговлю с русскими до тех пор, пока не изменятся отношения между немецким купечеством и русскими. Магистр ответил, что он исполнит просьбу городов, если к запрету присоединятся король Дании и ливонские прелаты. Когда дерптские послы обратились с такою же просьбой к рижскому архиепископу, он обещал выполнить их просьбу. Так же поступил и дерптский епископ[387]. Если ливонские города хлопотали о присоединении к запрету магистра и ливонских прелатов, то Любек собирался при первой возможности ходатайствовать перед королем Дании о том, чтобы из его государства к русским не вывозились товары. Об этом же он намеревался просить и великого магистра[388].
