Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."
Автор книги: Наталья Казакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)
Верховная власть над Ливонией принадлежала германскому императору (рижские архиепископы являлись князьями «Священной римской империи германской нации») и римскому папе (ему в силу церковной юрисдикции подчинялись магистр Ордена, рижский архиепископ и епископы). Однако вследствие слабости Германской империи (в силу ее феодальной раздробленности) власть императора над Ливонией была номинальной. Большим влиянием в ливонских делах пользовалась римская курия.
Внешняя политика Ливонии носила агрессивный характер, что было обусловлено, в частности, главенством (фактическим) в ней Ордена, духовно-рыцарской организации, предназначенной для завоевания и насильственного распространения католицизма. Объектом экспансии Ливонского ордена в XIV–XV вв. являлись русские земли. Русско-ливонская граница тянулась более чем на 500 км. С русской стороны она распадалась на два отрезка: новгородский протяженностью 20 км – от впадения р. Наровы в Финский залив вверх по ее течению до впадения в Нарову р. Плюсы; псковский протяженностью 480 км – от устья р. Плюсы вверх по Нарове, Чудскому и Теплому озерам и далее, перейдя на западный берег Псковского озера, к югу вплоть до литовской границы. С ливонской стороны граница состояла из трех отрезков: орденского, Дерптского епископства и Рижского архиепископства, причем орденский распадался в свою очередь на три части. По Нарове и северной части Чудского озера проходила граница орденских владений; по Чудскому и Теплому озерам и по суше к юго-западу от Псковского озера тянулась граница Дерптского епископства; к югу от пего вдоль русской границы были расположены последовательно орденская область (комтурство) Мариенбург, архиепископская область Пурнау (Purnouwe) и снова орденская область (адвокатура) Розиттен[67]. Поскольку на долю Пскова приходилась почти вся русско-ливонская граница (480 км из 500) и поскольку экономические и людские резервы Пскова были меньше, чем у Новгорода, постольку именно против Псковской земли были направлены основные удары ливонских феодалов в XIV–XV вв.
Крупнейшие города Ливонии – Рига, Дерпт, Ревель, – а также некоторые более мелкие являлись членами Ганзейского союза. Ганзейский союз, объединявший севернонемецкие города, представлял собой типично средневековый союз городов. Общеганзейским органом власти являлись ганзейские съезды, рассматривавшие вопросы торговли и взаимоотношений с иностранными государствами[68]. В промежутках между съездами текущими делами ганзейского купечества руководил рат Любека. В организационном отношении Ганзейский союз делился на несколько групп городов (города вендские, прусские, ливонские и др.). Города каждой группы собирались для обсуждения касавшихся их дел на свои съезды.
Сила и богатство Ганзейского союза зиждились на посреднической торговле между Восточной и Западной Европой, которая находилась в руках ганзейского купечества. В ряде европейских стран Ганзейский союз имел свои фактории, из которых важнейшими были фактории в Брюгге, Лондоне, Бергене и Новгороде. В странах, где существовали фактории ганзейцев, а также в некоторых других, например в Дании, ганзейцы, пользуясь слабостью национальных купечеств, сумели приобрести в XIII–XIV вв. большие привилегии. В условиях средневековья Ганзейский союз играл прогрессивную роль в экономической истории Европы, ибо способствовал развитию экономических связей и товарообмена между различными частями Европы. Но по мере развития экономики европейских стран стремление Ганзы к сохранению монополии на торговлю между Западом и Востоком Европы приходит в противоречие со стремлением национальных купечеств занять первенствующее положение во внешней торговле своих стран. Правительства складывающихся централизованных монархий начинают наступление на привилегии ганзейцев.
С середины XIV в. борьбу с Ганзой с целью сокрушения ее господства на Балтийском море повела Дания, в которой происходил процесс усиления королевской власти. Датский король Вальдемар IV Аттердаг в 1361 г. взял и разграбил Висби, центр немецкого купечества на Балтийском море. Действия Вольдемара IV послужили толчком к окончательной консолидации Ганзейского союза. В 1367 г. немецкие города в Кельне заключили союз для ведения войны против Дании. После блестящей победы Ганзейского союза в Штральзунде в 1370 г. был подписан позорный для Дании мир: подтверждались все привилегии ганзейских городов в Дании, Ганза получала крепости на южном берегу Скандинавского полуострова и право голоса при замещении датского престола. Штральзундский мир был вершиной могущества и блеска Ганзейского союза, но спокойно наслаждаться плодами своей победы Ганзе долго не пришлось.
Продолжательницей политики Вальдемара IV, политики усиления Дании, явилась его дочь Маргарита. Ей удалось добиться объединения трех скандинавских государств. В 1397 г. в Кальмаре была провозглашена уния Дании, Норвегии и Швеции: впредь три государства должны были иметь одного короля. Маргарита, действовавшая осторожно, в открытые столкновения с ганзейцами не вступала. Но начиная с ее преемника Эрика XIII (самостоятельное правление с 1412 г.) борьба с Ганзой стала политической программой униатских королей.
В период до создания единого Русского государства ведущая роль в сношениях русских земель с Ганзейским союзом принадлежала Новгороду. Самые ранние зафиксированные в источниках известия о торговле Новгорода с севернонемецкими городами относятся к XII в., ко времени, когда руководство немецкой торговлей на Балтийском море находилось в руках общины немецких купцов в городе Висби на Готланде; позже, с созданием Ганзейского союза, оно перешло в руки вендских городов, составивших первоначальное ядро Ганзы.
Торговля с Ганзой имела существенное значение для экономики Новгородской земли. Основными статьями новгородского экспорта являлись главным образом продукты крестьянских промыслов: пушнина и воск, импорта – продукция западноевропейских сукноделия и горнодобывающей промышленности: различные сорта сукон, серебро, цветные металлы. Наряду с ними ганзейцы поставляли в Новгородскую землю такой продукт широкого потребления, как соль, а также пищевые продукты: сельдь, мед, вина. Ганзейский спрос на продукты новгородских промыслов способствовал подъему последних. Торговля с Ганзой стимулировала также развитие некоторых отраслей новгородского ремесла – ювелирного, металлообрабатывающего, поскольку ганзейцы поставляли необходимое для них сырье в виде металлов. Вместе с тем привоз ганзейцами сукон, соли сковывал в какой-то степени развитие местного ткацкого ремесла и соледобычи[69].
Отношения между Новгородом и ганзейским купечеством регулировались договорами. Самый ранний из договоров датируется концом XII в., наиболее подробными были договоры Новгорода с Готландом, Любеком и немецкими городами 1262–1263 гг. и проект договорной грамоты Новгорода с Любеком и Готландом 1269 г.[70] Нормы этих договоров легли в основу новгородско-ганзейских торговых отношений.
Основополагающими являлись статьи договоров, содержащие для купцов каждой стороны гарантию безопасного проезда и свободы торговли во владениях другой стороны. Эти статьи носили двусторонний характер: новгородцам гарантировался безопасный проезд и свобода торговли в «Немецкой земле» и на Готланде, немцам – в Новгороде. Большая группа статей регулировала условия проезда и пребывания купцов на чужбине: определялись маршрут купцов, вознаграждение местным лоцманам и возчикам, размеры пошлин, устанавливались наказания за вред, причиненный купцам. Статьи этой группы (за исключением устанавливающих наказания за вред, причиненный купцам) носили односторонний характер: они были рассчитаны на пребывание ганзейских купцов в Новгородской земле[71]. Такой характер рассматриваемых статей объясняется, с нашей точки зрения, тем, что хотя новгородцы в XII–XIII вв. ездили на Готланд и в Любек,[72] но эти поездки были сравнительно редкими, и торговлю с ганзейскими купцами новгородцы вели главным образом у себя на родине, в Новгороде.
Ганзейские купцы имели в Новгороде свое подворье – двор св. Петра, или немецкий двор. С 1402 г. в их руки перешел на правах аренды и готский двор, принадлежавший ранее купечеству Готланда. Ганзейское подворье в Новгороде пользовалось полной автономией. Ганзейские купцы управлялись своими выборными должностными лицами – ольдерманами, позже – приказчиками (hovesknechte) на основе правил скры. Компетенции новгородских властей ганзейцы подлежали лишь в одном случае – при возникновении тяжеб с новгородцами. Тогда пристав тысяцкого вызывал немецких купцов на суд тысяцкого, который рассматривал все тяжбы по торговым делам.
Ганзейские купцы в Новгороде были освобождены от уплаты почти всех пошлин, как проезжих, так и торговых. Они уплачивали лишь одну проезжую пошлину – на пути в Новгород, в Гостинополье, размер которой определялся «стариной»[73]. Из торговых пошлин они должны были платить только весчее, пошлину за взвешивание товаров; величина ее была определена договором 1262–1263 гг.: от капи, а также от каждого положенного на скалвы товара взимались 2 куны[74]. Кроме этих пошлин, существовал, по-видимому в более раннее время, в период большего значения княжеской власти в Новгороде, сбор с ганзейского купечества в пользу князя. Однако с течением времени этот сбор потерял реальное значение и был заменен обязанностью ганзейских купцов участвовать в приеме великого князя, когда он приезжал в Новгород (дарить ему сукна, вина).
Еще в XIX в. в исторической науке было высказано мнение, что почти полное освобождение ганзейских купцов от пошлин в Новгороде являлось основной причиной больших доходов, извлекаемых ими из торговли с новгородцами[75]. Это мнение нуждается в коррективах. Хотя несомненно, что почти полная свобода от пошлин в Новгородской земле была чрезвычайно выгодна ганзейцам, но большие доходы приносила им также прибыль от торговых операций.
И. Э. Клейненберг, возражая М. П. Лесникову, выдвинувшему тезис о незначительности прибылей, получаемых ганзейцами от торговли о Русью, вследствие небольшой разницы цен на товары на новгородском и западноевропейском рынках,[76] считает, как мы уже отмечали, что основную прибыль ганзейцы получали натурой в виде части товара, остававшегося в их руках благодаря разнице реального содержания единиц веса на месте покупки товара и на месте его продажи. Это положение И. Э. Клейненберг иллюстрирует, в частности, следующими примерами. В Таллине ласт соли содержал 15 мешков, но, привезя соль в Новгород, ганзейцы продавали за ласт только 12 мешков, 3 мешка соли оставалось в руках ганзейского купца, что давало 20 % прибыли натурой. Такую же прибыль за счет уменьшения реального содержания единиц веса ганзейцы получали при торговле воском: на рубеже XIV–XV вв. шиффунт воска в Новгороде равнялся 480 фунтам (фунт в Новгороде – около 400 г), в Любеке шиффунт воска содержал только 320 фунтов (фунт в Любеке – 477 г); таким образом, в руках ганзейского купца, купившего в Новгороде как шиффунт 192 кг воска и продавшего в Любеке за шиффунт только 152.62 кг, оставалось 40 кг воска, что составляло 20 % прибыли натурой[77].
Мы считаем, что важным источником прибыли натурой (в виде части товара) для ганзейцев являлись существовавшие в Новгороде при заключении торговых сделок между новгородцами и ганзейцами правила покупки и продажи товаров.
Главными предметами экспорта из Новгорода были, как мы уже указывали, мех и воск. При покупке мехов немцы имели право осматривать их и требовать к ним наддачи (upgift) дополнительного количества, которое не засчитывалось в счет купленного меха. При покупке воска ганзейцы могли его «колупать» (bekloppen), т. е. откалывать куски воска для проверки его качества, причем отколотые куски в счет веса купленного воска не входили. Наддача к мехам и отколотые в результате колупания куски воска рассматривались как компенсация за возможную недоброкачественность купленных у новгородцев товаров. Размер наддачи к мехам, а также величина кусков воска, которые разрешалось колупать, не были установлены юридическим путем, а определялись лишь «стариной». Пользуясь этим, ганзейцы отколупывали большие куски воска, а к мехам требовали чрезмерных наддач. Благодаря системе наддач и колупания в руки ганзейцев попадала неоплаченная ими часть товара, которая образовывала натуральную прибыль[78].
Новгородцы же при покупке ганзейских товаров – сукон, соли, сельди, меда, вина – не имели права проверять их качество, а также взвешивать их или измерять. Сукна ганзейцы продавали кипами (stucke) и полукипами (terlinge), которые заключали в себе иногда до 17 поставов (taken) сукна[79]. Лакен сукна должен был содержать 44 локтя, но новгородец мог проверить его длину только дома, ибо при покупке разворачивать лакен и измерять его длину не разрешалось. Соль ганзейцы продавали мешками, сельдь, мед, вино – бочками. Нормальный вес заполненного мешка или бочки должен был составлять 20 лисфунтов (т. е. 10 пудов),[80] но при покупке взвешиванию они не подлежали. Легко представить себе, какие возможности наживы предоставляла ганзейцам подобная система и как от нее страдали новгородцы[81].
Итак, действовавшие в Новгороде при заключении торговых сделок между новгородцами и ганзейцами правила покупки и продажи товаров, которые не были оформлены в виде юридических норм, но, освященные «стариной», имели их силу и значение, ставили ганзейцев и новгородцев в неравное положение: первым они обеспечивали прибыль от торговых операций, вторым приносили ущерб.
Причины возникновения такого неравенства следует искать, на наш взгляд, в исторической обстановке, существовавшей в период оформления немецко-русских торговых отношений. В XII–XIII вв. экономические связи Новгорода с Западом были мало развиты, поездки новгородцев на зарубежные рынки случались редко, и экономика Новгорода в целом не достигла еще такого развития, как в последующие столетия новгородской самостоятельности. В это раннее время новгородской истории торговые сношения Новгорода с Западом осуществлялись через посредство ганзейского купечества, которое, используя свое положение единственного посредника, сумело установить на новгородском рынке выгодные для себя условия.
Ганзейское купечество прекрасно понимало, что для сохранения этих условий оно прежде всего должно было удержать монополию на торговлю с Новгородом. Именно поэтому Ганза всеми мерами стремилась не допустить установления непосредственных связей Новгорода с Западом, препятствуя как развитию активной торговли самих новгородцев, так и появлению в Новгороде иностранных купцов – неганзейцев. Уже во второй редакции скры, составленной в конце XIII в.,[82] ганзейским купцам запрещается вступать в компании с русскими и принимать их товары для перевозки и продажи на комиссионных началах; это запрещение распространялось и на компании с европейскими купцами, в первую очередь с предприимчивыми фламандцами и англичанами[83]. Во второй половине XIV в. в четвертой редакции скры указанное постановление было дополнено запрещением привозить на немецкий двор купцов-неганзейцев. § 72 четвертой редакции скры гласит: «Далее, никто, кто хочет пользоваться правами св. Петра, не должен привозить в страну (Новгород, – Н. К.) чужих гостей, будь то ломбардцы или фламандцы или какие иные люди; также не должен он их товар в страну привозить под угрозой штрафа в 50 марок и потери прав двора»[84]. Приведенное правило повторялось во всех последующих редакциях скры.
Удержанию монополии на новгородскую торговлю в ганзейских руках, сохранению существующих порядков должна была способствовать и та строжайшая регламентация торговой деятельности, которую проводила Ганза. Регламентация распространялась на все стороны торгового обращения: пути сообщения, предметы торговли, способы совершения торговых сделок. Поездки в Новгород разрешались только по определенным путям: согласно постановлению ганзейского съезда 1346 г., все товары, предназначавшиеся для Новгорода, должны были провозиться через порты Ливонии – Ригу, Ревель, Пернау[85]. На немецкий двор для продажи русским можно было привозить только определенные сорта товаров (это правило особенно касалось сукон). Вести торговые сделки с русскими разрешалось лишь наличным товаром – «наличное за наличное» (rede umme rede); торговля в кредит строжайшим образом запрещалась. Каждому немецкому купцу разрешалось привозить в Новгород товаров на сумму не более 1000 марок,[86] так как слишком большой привоз товаров мог вызвать упадок цен на них и дать возможность отдельным купцам совершать большие обороты в ущерб другим. Все эти постановления, регламентирующие торговлю ганзейских купцов в Новгороде, препятствовали развитию частной инициативы, появлению новых форм торговли. Консерватизм, свойственный средневековым корпорациям, пронизывал все стороны жизни двора св. Петра и являлся средством сохранения сложившейся системы новгородско-ганзейской торговли.
Однако, несмотря на явные выгоды этой системы для ганзейцев, неправильно было бы думать, что даже в первый период новгородско-ганзейской торговли Новгород был пассивным объектом деятельности ганзейских купцов и не предпринимал никаких мер для ее ограничения. Одним из таких наиболее ранних мероприятий, существование которого зафиксировано источниками XIII в., являлось обязательство ганзейских купцов при проезде через новгородские владения пользоваться услугами новгородских лодочников, возчиков и носильщиков[87]. Это правило, чрезвычайно стеснявшее ганзейцев, доставляло неплохой заработок определенной части новгородцев, занимавшейся извозом. Лоцманы, лодочники и носильщики, используя корпоративный характер своих объединений, принуждали ганзейских купцов хорошо оплачивать их труд.
По-видимому, в XIV в. Новгород ограничил деятельность ганзейского купечества пределами самого города. В более раннее время ганзейцы имели право торговать не только в Новгороде, но и в других пунктах Новгородской земли: факты, свидетельствующие о существовании этой торговли, отмечены в источниках[88]. Для XIV–XV вв. никаких сведений о торговле между новгородцами и ганзейцами в каких-либо пунктах Новгородской земли, помимо самого Новгорода, источники не дают[89].
В самом Новгороде ганзейские купцы также не располагали полной свободой торговли: им была запрещена торговля с купцами из других русских и нерусских земель; они могли заключать сделки с гостями только при посредстве новгородских купцов. Прямое указание на это мы находим в договоре Полоцка с ливонским магистром и Ригою 1405 г.: «А с новьгородци немецькому купцю торговати, а промежи има ходити нашему полочанину; занеже нас новьгородци не пустят у немечький двор торговати без своего новьгородца»[90].
Если для XII–XIV вв. вопрос о том, пользовались ли ганзейцы в Новгороде правом розничной торговли или нет, является спорным, то отсутствие у них этого права в XV в. не вызывает сомнений: в ганзейских документах XV в. встречаются жалобы на то, что в Новгороде ганзейским купцам запрещено вести розничную торговлю[91].
Таким образом, к концу XIV в. новгородцы провели ряд мероприятий, целью которых являлись ограничение деятельности ганзейских купцов и защита интересов новгородского купечества. Мы не знаем обстоятельств, при которых в Новгороде были введены эти меры. Источники не дают никаких материалов для суждения о том, вызвало ли введение их энергичное противодействие ганзейцев или же они сравнительно легко с ними примирились. Скорее можно предположить последнее, ибо, несмотря на все неудобства введенных для ганзейцев ограничений, они не затрагивали тех основ торговых отношений, которые позволяли ганзейскому купечеству извлекать значительные прибыли из торговли с Новгородом: важнейшие привилегии ганзейцев и монополия их на посредническую торговлю между Новгородом и Западной Европой оставались неприкосновенными.
Глава I
Русско-ливонские отношения в конце XIV – первой половине XV в.
Сачинский договор и война Ливонского ордена с Псковом 1406–1409 гг
В конце XIV в. на Руси сложилась напряженная внутриполитическая и внешнеполитическая обстановка. 1392 г. был ознаменован большим успехом в деле объединения русских земель: под власть великого князя Московского Василия Дмитриевича (1389–1425) перешло Нижегородское княжество. Но в попытке присоединить к своим владениям богатейшую колонию Новгорода Двинскую землю Василий Дмитриевич потерпел неудачу: в результате войны между Москвой и Новгородом 1397–1398 г. Двинская земля осталась за Новгородом. В 90-х годах над Русью вновь нависла угроза опустошительного вторжения с востока: в 1395 г. войска среднеазиатского деспота Тимура вступили в русские пределы, и от страшной опасности Русь была спасена лишь благодаря тому, что Тимур по каким-то причинам повернул от Ельца обратно.
В это тревожное время, когда на Руси происходила внутренняя борьба и когда у ее восточных границ появились грозные завоеватели, на западе началась подготовка совместного наступления Ордена и литовских феодалов. Как мы уже отмечали, Витовт, стремившийся к созданию сильного и независимого литовского государства, собирался осуществить свои планы, в частности путем территориальной экспансии против русских земель. Союзника в этом вопросе он нашел в лице Ордена.
Сближение Витовта с Орденом имело место в последние годы XIV в. Уже в 1397 г. между Витовтом и великим магистром Тевтонского ордена Конрадом фон Юнгингеном велись переговоры о заключении союза. Предполагалось совместное выступление против русских земель с целью их аннексии, причем к Литве должен был отойти Новгород, к Ордену – Псков.
Однако в процессе переговоров выяснилось, что Орден не склонен довольствоваться присоединением Пскова. Появление такого сильного союзника, как Витовт, пробудило у руководителей Ордена в Ливонии заглохшие мечты о подчинении Ордену хотя бы части Новгородской земли. 8 августа 1397 г. великий магистр Конрад фон Юнгииген дает инструкцию своему послу передать королю Венгрии, что задержка в переговорах с Витовтом произошла из-за сообщения Ливонского ордена о том, что находящаяся между Великим Новгородом и Ливонией земля, называемая Вотской, принадлежит Ордену; во время переговоров с Витовтом вопрос о Вотской земле не ставился, а теперь великий магистр хочет его поставить[92].
Присоединение Вотской земли было чрезвычайно заманчиво для Ордена не только потому, что таким образом раздвигались пределы орденского государства, но и по более конкретным причинам: 1) Орден, получив выход к берегам Невы, мог контролировать новгородскую торговлю; 2) граница между Новгородом и Орденом, проходившая по Нарове, отодвигалась на восток в область, не имевшую естественных рубежей. Оба эти обстоятельства позволяли Ордену держать Новгород под постоянной угрозой и усиливали позиции Ордена.
Однако такая перспектива для Витовта, в будущем князя Новгородского, согласно условиям проектируемого соглашения, была малоприятной, поэтому обсуждение вопроса о Вотской земле затянулось. Но великий магистр не снимал его с повестки дня. В апреле 1398 г. он писал ливонскому магистру, что надеется, после того как будут улажены главные вопросы, найти средство для разрешения вопроса о Вотской земле[93]. Надежды великого магистра оказались тщетными. Ни в прелиминарных условиях договора между Тевтонским орденом и великим князем Литовским от 23 апреля 1398 г., ни в самом договоре, заключенном на о. Салин (на нижнем Немане) 12 октября 1398 г., никаких статей о Вотской земле нет[94].
Салинский договор устанавливал вечный мир между Великим княжеством Литовским и Тевтонским орденом. Витовт уступал Ордену Жмудь и обещал оказывать Ордену некоторое содействие в утверждении своей власти над нею. Витовт отказывался также от всяких притязаний на Псков и в случае подчинения Пскова Ордену признавал навечно переход его под власть Ордена[95]. Орден в свою очередь отказывался от каких бы то ни было притязаний на Новгородскую землю (очевидно, и на входящую в ее состав Вотскую землю) и признавал в случае подчинения Новгорода Литве переход его навечно под власть последней. «Далее мы не должны иметь никаких притязаний на землю Великого Новгорода, – писал великий магистр в своей договорной грамоте, – и если она каким-либо образом будет подчинена нами, нашим Орденом или без нас, должна она принадлежать вышеназванному господину Александру (Витовту, – Н. Я.), его христианским наследникам и преемникам вечно, и в этом мы вышеназванному господину и его преемникам не должны никаким способом препятствовать с доброй верностью»[96].
Салинский договор означал серьезную угрозу для Руси. Заключение его знаменовало оформление военного союза орденских рыцарей и литовских феодалов и ставило Новгород и Псков перед возможностью объединенного наступления Ордена и Литвы. Но прошло несколько лет, прежде чем участниками Салинского договора была предпринята попытка его осуществления. Причины этого промедления были сложными.
Начало XV в. было ознаменовано героической борьбой жмуди за свою независимость (вооруженное восстание против Тевтонского ордена 1401 г.), которая отвлекала силы рыцарей и препятствовала таким образом организации наступления против русских земель. В то же время у Ливонского ордена существовало двойственное отношение к договору. С одной стороны, руководители Ордена рады были использовать представившийся случай и с помощью Литвы подчинить давний объект своих вожделений – Псков и даже, как вначале они надеялись, Вотскую землю. С другой стороны, они могли опасаться, что выполнение принятых на Салинском острове обязательств поведет к усилению Литвы за счет Ордена. В самом деле, если бы Салинский договор был осуществлен и Витовт стал новгородским князем, то Псковская земля почти со всех сторон оказалась бы окруженной литовскими владениями. Как правильно заметил П. Остен-Сакен, сохранение Пскова за Орденом в такой ситуации было бы маловероятным[97]. Естественно поэтому, что Орден занимал осторожную позицию, не начиная враждебных действий против Новгорода и Пскова и ожидая дальнейших шагов Витовта.
Между тем в 1399 г. Витовт предпринял меры, которые знаменовали, казалось, его решимость приступить к незамедлительному выполнению условий Салинского договора. Весною 1399 г. из Пскова выехал литовский наместник князь Иван Андреевич, внук Ольгерда, «крестное целование сложив»[98]. Очевидно, литовский наместник покинул Псков по велению Витовта, который тем самым засвидетельствовал готовность выполнить обязательство перед Орденом, касавшееся Пскова. В том же 1399 г. Витовт прислал Новгороду грамоту с объявлением войны. По словам Новгородской летописи, объявление войны Витовтом было вызвано отказом новгородцев признать его великим князем. «Обеществовалѣ мя есте, – приказал Витовт передать новгородцам, – что было вам за мене нятися, а мнѣ было вам княземъ великымъ быти, а вас мнѣ было боронити; а вы за мене [не] нялѣся»[99]. Однако за всеми этими крайними дипломатическими акциями, предварявшими обычно начало войны, военные действия не последовали: внимание Витовта было поглощено подготовкой к выполнению другого грандиозного плана, по отношению к которому условия Салинского договора играли лишь подсобную роль.
Витовт заключил союз с бывшим золотоордынским ханом Тохтамышем, разбитым Тимуром. Витовт обещал Тохтамышу помощь в возвращении золотоордынского престола, Тохтамыш Витовту – титул великого князя Московского[100]. В качестве такового Витовт становился и князем Новгорода, и Пскова. Именно это намерение приписывает ему составитель Новгородской летописи: «Хотѣл пленити Рускую землю и Новъград и Пьсков»[101]. Но намерениям Витовта не суждено было сбыться: в августе 1399 г. на берегах Ворсклы войска Тимура нанесли литовцам страшное поражение,[102] которое положило конец планам Витовта завладеть московским престолом и подчинить себе всю Русь.
Вскоре ухудшились и отношения Витовта с Орденом: с 1401 до 1404 г. они носили враждебный характер[103]. Само собой разумеется, что в этих условиях Салинский договор потерял свою силу. Правда, Орден вступил в союз с противником Витовта Свидригайло, стремившимся к овладению литовским престолом. В 1402 г. великий магистр Конрад фон Юнгинген и Свидригайло подтвердили Салинский договор. В отношении Пскова Свидригайло дал отдельную грамоту, подтверждавшую права Ордена на Псков[104]. Однако коалиция Свидригайла и Ордена для Новгорода и Пскова реальной опасности не представляла, ибо Свидригайло не имел за собой достаточных сил.
Все отмеченные изменения в политической и дипломатической ситуации в Восточной Европе и Прибалтике и обусловили длительное промедление с реализацией Салинского договора. Хотя ни Орден, ни Литва не приступали к осуществлению Салинского договора, обстановка для Новгорода и Пскова продолжала оставаться тревожной: над ними висела угроза возможного наступления Ордена и литовских феодалов. Создавшиеся условия побуждают Новгород и Псков принять меры к упрочению своего положения.
Новгород, верный политике лавирования между враждебными сторонами, предпринимает шаги для урегулирования отношений как с Москвою, так и с Литвою. Осенью 1398 г. после удачной для Новгорода войны с Василием Дмитриевичем из-за Двинской земли «ѣздиши послы из Новагорода» в Москву и «възяша миръ с великымъ княземъ по старине». Новгород поддерживал хорошие отношения с Москвою и в последующее время: Андрея Дмитриевича, брата великого князя, приезжавшего в 1399 г. в Новгород, новгородцы приняли с большой честью[105]. В то же время новгородцы хлопотали о нормализации отношений с Литвой: в 1400 г. новгородское посольство ездило в Литву и заключило с Витовтом мир «по старине»[106].
Если Новгород стремился упрочить свое положение путем лавирования и избежать таким образом войны, то Псков взял твердый курс на сближение с Москвою и на усиление своей обороноспособности в предвидении близкой войны. После отъезда из Пскова литовского князя Ивана Андреевича в 1399 г. псковичи посылали посольство к великому князю Московскому Василию Дмитриевичу и «испросиша себе» князя Ивана Всеволодовича, внука Александра Тверского. В 1401 г. в Псков приехал князь Даниил Александрович, как сообщает псковский летописец, «от великаго князя Василия Дмитреевича намѣстником»[107]. В условиях возросшей опасности с запада Псков тяготеет к Москве, как носительнице национальных интересов русского народа.
