Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."

Автор книги: Наталья Казакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

Любопытна следующая статья, уточняющая условия проезда новгородских купцов во владения дерптского епископа: «А что подъ пискуплимъ городомъ колода цересь рѣку за замъкомъ, а туды новгороцькому [купьцю] путь цисть»^[269]. По-видимому, в статье речь шла об упразднении для новгородцев своеобразного шлагбаума («колоды»), находившегося на р. Эмбахе. П. Остен-Сакен считает, что «колода» находилась у замка Варбек на Эмбахе^[270]. Был ли раньше вообще воспрещен новгородцам проезд за «колоду», или около нее новгородские купцы задерживались для уплаты пошлины, мы не знаем. Можно заключить лишь одно: существование «колоды» мешало свободной торговле новгородцев в Ливонии, и они добились при заключении договора 1392 г. свободного проезда за нее.

Нибуров мир разрешил все важнейшие вопросы новгородско-ганзейских торговых отношений. В основу решения частных споров были положены традиционное правило «истцу знать истца» и признание сторонами обязательства содействовать устранению причиненного вреда. При формулировке статей о разрешении тяжеб, невмешательстве купца в политические конфликты и гарантии «чистого пути» составители договора руководствовались также выработанными веками нормами торговых сношений. Единственное новшество, внесенное Нибуровым миром в практику новгородско-ганзейских торговых отношений, заключалось в разрешении новгородским купцам, проезжать за «колоду» на Эмбахе. Основанный на принципах традиционализма, Нибуров мир определял в духе этого традиционализма развитие новгородско-ганзейских отношений на последующий период.

Ганза и Новгород на рубеже ХІV–ХV вв.

В течение 10–15 лет после Нибурова мира торговля Новгорода с ганзейским купечеством протекала относительно мирно. По-видимому, длительная вражда, предшествовавшая заключению Нибурова мира, нанесла существенный ущерб как ганзейцам, так и новгородцам, и теперь они стремились возместить его, заботясь о поддержании нормальных торговых сношений и сохранении достигнутого мира.

Отсутствию распрей между Ганзой и Новгородом способствовала и пассивность торговой политики Новгорода. Собственно говоря, никаких сведений о политике Новгорода по отношению к ганзейскому купечеству за этот период нет. Но именно отсутствие сведений дает основание утверждать, что Новгород не предпринимал никаких шагов, направленных на пересмотр существовавших отношений, ибо, если бы такие шаги имели место, они безусловно нашли бы отражение в многочисленных документах, касающихся новгородско-ганзейских отношений этих лет. Пассивность торговой политики Новгорода в рассматриваемый период объясняется, по нашему мнению, той тревожной внешнеполитической обстановкой, которая создалась для него в результате заключения Салинского договора между Литвой и Орденом.

Период пассивности Новгорода ганзейское купечество стремилось использовать для закрепления своих позиций. Поэтому в фактах новгородско-ганзейской торговли этого десятилетия особенно выпукло выступают все стороны политики Ганзейского союза в отношении Новгорода.

Политика Ганзы по отношению к Новгороду на рубеже XIV–XV вв. характеризуется теми же чертами, что и раньше, а именно стремлением удержать в своих руках монополию на торговлю с Новгородом, сохранить существующий порядок торговли.

Для сохранения своей монополии на торговлю с Новгородом ганзейское купечество, как и в предыдущий период, принимает меры к тому, чтобы не допустить появления купцов-неганзейцев в Новгороде. В марте 1392 г. съезд ливонских городов в Дерпте, на котором присутствовали члены Нибурова посольства, выносит решение, повторяющее правило скры о том, что пользоваться правами купца во дворе св. Петра могут только бюргеры ганзейских городов^[271].

Это правило власти немецкого двора в Новгороде неукоснительно проводили в жизнь, применяя его не только к лицам негерманской национальности, но и к торговым представителям Ордена.

Тевтонский орден в конце XIV в. вел крупные торговые операции, являясь, по меткому выражению Э. Лависса, «торговым домом с обширными коммерческими связями»^[272]. Торговые агенты Ордена действовали во Фландрии, Англии, Ливонии и других государствах. Производили они торговые операции и в Новгороде, ввозя сюда серебро и вывозя главным образом пушнину, которая поступала затем на европейские рынки. Торговые представители ливонской ветви Ордена также появлялись в Новгороде.

Коммерческая деятельность представителей Ордена в Новгороде вызывала, как это показывает случай с купцом феллинского комтура, яростное противодействие властей немецкого двора в Новгороде. В 1396 г. на немецкий двор вместе с одним немецким купцом прибыл купец феллинского комтура, привезший в Новгород по поручению комтура серебро. Дворовые власти немедленно конфисковали у немецкого купца и купца комтура лошадей и серебро, обвинив их в незаконном привозе товара, принадлежавшего Ордену^[273]. По поводу этого дела между немецким двором, ливонскими городами и главой Ганзейского союза Любеком завязалась длительная переписка, закончившаяся, правда, возвращением серебра комтуру, но с замечанием, чтобы впредь подобные случаи не повторялись^[274].

Еще более решительно власти немецкого двора поступали в отношении купцов негерманского происхождения. В этой связи большой интерес представляют записи ревельского рата от 1402 г., касающиеся запрещенной торговли одного ломбардца в Новгороде. Ломбардец был задержан в Ревеле при возвращении из Новгорода. Он уже приезжал в Россию четыре года назад и сейчас снова побывал па немецком дворе в Новгороде, привезя с собой для продажи русским оружие, что запрещалось под угрозой лишения жизни и проклятия папы. Ревельские ратманы, рассматривавшие дело ломбардца, объявили ему, что он заслуживает строжайшего наказания – лишения жизни и товара, но затем они смягчились и даровали ломбардцу жизнь при условии, что он со своими слугами поклянется в том, что никогда больше не приедет в Россию^[275].

Здесь следует обратить внимание на два обстоятельства: во-первых, на повторность приезда ломбардского купца в Новгород, что свидетельствует до некоторой степени о стремлении негерманских купцов завязать постоянные сношения с Новгородом; во-вторых, на жестокость действий ревельского рата, которая безусловно была вызвана опасением перед проникновением неганзейских элементов в Новгород и возможностью подрыва монополии Ганзы на торговлю с Новгородом.

Ганза направляет свои постановления не только против неганзейцев, осмеливавшихся вести торговлю в Новгороде, но и против тех представителей ганзейского купечества, которые в интересах личной выгоды помогали им в этом. Так, ливонские города на съезде в Валке 29 марта 1405 г. принимают решение о том, что купцы, приведшие с собою в Новгород людей, не пользующихся правами ганзейских купцов, должны быть судимы согласно правилам скры. Участники съезда, очевидно, имели в виду § 83 пятой скры, гласящий, что если кто-либо из ганзейцев приведет с собой в Новгород ломбардца, или фламандца, или кого-нибудь другого, или же привезет принадлежащий им товар, то он наказывается штрафом в 50 марок и потерей прав двора^[276].

Если Ганзейскому союзу в целом было присуще стремление не допускать конкуренции неганзейских элементов в торговле с Новгородом, то для тех ганзейских городов, в чьих руках находилось руководство русской торговлей – заморских во главе с Любеком и ливонских, – была характерна еще более узкоэгоистическая политика: они стремились воспрепятствовать росту экономических связей между Русью и прочими городами Ганзейского союза и сохранить за собою главенствующее положение в новгородской конторе.

Эта политика нашла яркое выражение в отношении заморских и ливонских городов к требованиям прусских городов. Прусские города являлись членами Ганзы, однако купцы их не пользовались в немецком дворе в Новгороде равными с другими ганзейскими купцами правами. В начале 90-х годов XIV в. прусские города поднимают вопрос об уравнении своих купцов в правах в новгородской конторе, в частности о праве для них иметь своего ольдермана. Одновременно прусские города выдвигают требование о предоставлении их купцам права на беспрепятственный проезд в Новгород сухим путем через Ливонию и привоз польских сукон^[277].

Рассмотрением требований прусских городов занялся в марте 1392 г. уже упоминавшийся съезд ливонских городов в Дерпте, проходивший с участием членов Нибурова посольства. Все требования прусских городов были отклонены. Съезд отказал прусским городам в праве иметь в Новгороде своего ольдермана. Рецесс съезда указал также, что никакой товар не должен ввозиться в Новгород через Пруссию, Курляндию или Швецию по суше; привоз польских сукон тоже не может быть разрешен ввиду сходства их с фландрскими, вследствие чего торговля последними может пострадать^[278].

Отказывая прусским городам в праве иметь ольдермана, старые руководители торговли с Новгородом хотели сохранить свое привилегированное положение в немецком дворе в Новгороде. В запрещении сухопутных поездок в Новгород сыграла роль заинтересованность в этом вопросе ливонских городов, через порты которых – Ригу, Ревель, Пернау – согласно постановлениям ганзейского съезда 1346 г. должны были привозиться все товары, предназначавшиеся для Новгорода^[279]. Что касается привоза польских сукон, то разрешение его привело бы к сокращению спроса в Новгороде на фландрские сукна, что, конечно, задело интересы заморского ганзейского купечества, издавна занимавшегося посреднической торговлей между Фландрией и Новгородом.

В рассматриваемое время ганзейцы продолжали принимать меры для недопущения привоза в Новгород ряда товаров, снабжать которыми русских они считали нежелательным. Это относится прежде всего к материалам военного значения. Запрещение продажи оружия русским существовало с XIII в.^[280] О действенности его в XV в. ярко свидетельствует уже упоминавшееся дело о незаконной торговле ломбардца в немецком дворе в 1402 г. Ограничивался также вывоз лошадей из Ливонии в Россию, очевидно, потому, что они могли быть использованы в военных целях. Вывоз лошадей запрещают постановления ревельского рата, относящиеся к концу XIV в.;^[281] об ограничении вывоза лошадей собирались ходатайствовать перед своими ратами представители Риги и Ревеля, присутствовавшие на съезде ливонских городов в Валке в марте 1405 г.^[282] Неодобрительно Ганза смотрела и на продажу новгородцам благородных металлов. В 1402 г. немецкий двор в Новгороде жаловался Любеку на нарушение своих интересов в результате привоза по суше (из Пруссии) золота и серебра. В ответ ратманы ганзейских городов, собравшиеся в мае 1402 г. на съезд в Любеке, обратились к ливонским городам с просьбой принять меры к недопущению привоза товаров, торговля которыми противоречила обычаю и правилам скры^[283].

Ряд ганзейских постановлений этого периода о торговле с Русью касается ввозимых и вывозимых ганзейцами товаров, форм торговых сделок, путей сообщения и т. д. Ганзейские съезды и города, руководившие новгородской торговлей, вновь и вновь запрещают продажу новгородцам ранее не ввозившихся сортов сукон,^[284] торговлю в кредит,^[285] поездки в Новгород по неустановленным путям и т. д.

Этими постановлениями, регламентирующими все стороны торговой деятельности, Ганза хотела поддержать выгодный для нее порядок торговли. Борьба против всяких новшеств, сохранение «старины» являлись лозунгами ганзейской политики в Новгороде на рубеже XIV и XV вв.

Проследить политику Ганзы по отношению к Пскову в рассматриваемый период невозможно, так как от этого времени не сохранилось почти никаких известий о псковско-ганзейской торговле и псковско-ганзейских отношениях. Но вряд ли Ганза, препятствуя появлению в Новгороде купцов-неганзейцев, одновременно спокойно относилась к проникновению их в Псков, или же, не допуская привоза в Новгород оружия, ганзейские города разрешали свободную продажу его в Пскове. Скорее следует думать, что политика Ганзы в отношении Пскова была отмечена теми же чертами, что и в отношении Новгорода. Только в политике Ганзы по отношению к Новгороду эти черты проступали гораздо рельефнее, ибо в системе ганзейско-русской торговли Новгород занимал неизмеримо более важное место, нежели Псков.

Стремление Новгорода и Пскова в начале XV в. к установлению равных условий торговли с ганзейцами

С первых лет XV в. возрастает активность торговой политики Новгорода и Пскова. В основе этого процесса лежало развитие внешней торговли русских вечевых республик, а также усиление роли и значения местного купечества. Отдельные же колебания в торговой политике Новгорода и Пскова, которые имели место в XV в., увеличение ее активности или, наоборот, уменьшение, часто находились в зависимости от внешнеполитического положения.

В начале XV в. в связи с враждебными отношениями между Витовтом и Орденом (1401–1404 гг.) внешнеполитическая ситуация меняется в благоприятном для Новгорода и Пскова направлении. Временно ликвидируется угроза объединенной агрессии Ордена и литовских феодалов. Может быть, именно этим обстоятельством была обусловлена активизация торговой политики Новгорода и Пскова в рассматриваемое время.

Новгородцы и псковичи пытаются добиться отмены невыгодных для них условий торговли с ганзейцами. В первую очередь это касалось особенно обременительного для них правила о покупке у ганзейцев соли, меда, вина не по весу, а мешками и бочками, а также часто практиковавшейся «порчи» меда и вина путем разбавления их водой.

В феврале 1402 г. новгородские и псковские послы, присутствовавшие на съезде ливонских городов в Дерите, предъявили ряд жалоб на ганзейских купцов: сукна, покупаемые у них, «коротки»; бочки с медом слишком малы и до верха не наполнены, а мед недоброкачественный; мешки с солью маленькие и легкие, и не такие, какими они были исстари; сладкое вино тоже недоброкачественное, и винные бочки маленькие. Наряду с жалобами на вес, размер и качество ганзейских товаров новгородские и псковские послы принесли жалобы на поведение ганзейцев при покупке ими товаров у русских: немцы, покупая воск, слишком сильно «колупают» его, а при покупке мехов требуют к ним большой наддачи.

Вместе с претензиями и жалобами новгородские и псковские послы внесли предложения для устранения существующих злоупотреблений. Они предложили торговлю солью и медом производить по весу, для чего установить специальные весы^[286].

На все предложения и пожелания новгородских и псковских послов съезд ливонских городов в Дерпте ответил отказом. Съезд удовлетворился тем, что ознакомил русских послов со своим письмом к Любеку, в котором просил главу Ганзейского союза принять меры к тому, чтобы мешки для соли и бочки для вина и меда изготавливались согласно образцам, а вина не разбавлялись. В отношении осмотра мехов и колупания воска съезд указал, что эти правила вызваны недоброкачественностью русских товаров и что должно соблюдаться то, что установлено исстари^[287].

Таким образом, попытка Новгорода и Пскова добиться удовлетворения своих требований мирным путем, посредством переговоров с ганзейским купечеством, окончилась неудачей. Следующий, более решительный шаг в этом направлении Новгород сделал уже во время войны Литвы и Ордена против Пскова 1406–1409 гг.

Война Литвы и Ордена с Псковом лишний раз показала всю эфемерность постановления ганзейско-русских договоров о невмешательстве купца в политические столкновения, несмотря на то что накануне ее были приняты меры для обеспечения безопасности купцов и нормального течения торговли. В декабре 1405 г. на запрос Дерпта о том, желает ли Новгород соблюдать Нибуров мир, Новгород ответил, что он хочет соблюдать мир и крестоцелование, обещает заботиться о немецких купцах, как о собственных, и просит так же поступать в отношении его купцов, находящихся в Ливонии. В начале 1406 г., когда уже имели место военные действия между Литвою и Псковом, Новгород по просьбе Дерпта вновь гарантировал немецким купцам «чистый путь» в своих владениях; аналогичную гарантию дал и Псков^[288]. Однако, несмотря на все эти гарантии, отношения между Новгородом и Псковом и ганзейским купечеством в условиях начавшейся в Прибалтике войны стали неустойчивыми, достаточно было небольшого повода, чтобы они пришли в полное расстройство.

Уже весною 1406 г. в Пскове были задержаны немецкие товары, а в апреле Новгород запретил ганзейцам выезд в связи со слухом об аресте русских в Дерите^[289]. Отношения между Новгородом и ганзейским купечеством обострились в еще большей степени после ограбления русских купцов в Нарве в том же 1406 г.^[290] Летом 1406 г. в связи с ожидающимися репрессиями со стороны Новгорода немецкий двор решил отправить на хранение в Ревель свою документацию и драгоценности: печати, письма, скру, священнические одеяния, золотую посуду и прочие «ценности св. Петра»^[291]. Опасения ольдерманов двора оказались правильными: в декабре 1406 г. в виде репрессии за ограбление русских в Нарве вече вновь запретило немецким купцам выезд из Новгорода^[292].

Задержание немецких купцов в Новгороде само по себе было довольно частым явлением в практике русско-ганзейской торговли. Новгород смотрел на него как на средство давления на ганзейцев и прибегал к нему всякий раз, когда с его «детьми» что-нибудь случалось в Ливонии. На этот раз немецкие купцы были задержаны надолго, и задержание их сопровождалось резким ухудшением отношений между новгородцами и ганзейским купечеством, так как Новгород предпринял в это время новую атаку против привилегий ганзейцев. Пользуясь, возможно, тем, что война Ливонии с Псковом приняла затяжной характер, Новгород сделал попытку добиться того, на что ему не удалось получить согласия ливонских городов в 1402 г., – изменения условий торговли солью и медом.

В 1407 г. по распоряжению новгородских властей на торгу было объявлено, чтобы никто из новгородцев не торговал с немцами. Когда представители немецкого двора явились к тысяцкому за разъяснениями, то он сказал им, что запрещение торговли вызвано недостаточной длиной сукон и недостаточным весом соли; тысяцкий добавил, что новгородцы хотят у себя соль взвешивать, как в Дерпте и Ревеле, а бочки с медом иметь полными до краев^[293].

Вслед за этим Новгород пытался провести в жизнь свои требования. 1 июля 1407 г. ольдерманы двора сообщают в Ревель, что новгородцы постановили покупать соль у немцев только по весу, а мед – полными бочками под угрозой штрафа с нарушителей в 50 гривен серебром (by 50 stukke sulvers). Эти решения записаны в грамоте, составленной на вече (in deme dinge) и скрепленной печатями. В этом же письме ольдерманы указывают, что в ответ они запретили торговлю с русскими на новых условиях под угрозой штрафа в 50 марок и лишения прав двора^[294].

Для характеристики того, насколько сильным было раздражение Новгорода из-за постоянных злоупотреблений при торговле солью и медом и как в действительности велики были эти злоупотребления, интересно письмо немецкого двора Ревелю от 10 августа 1407 г. Власти двора сообщают о своих переговорах с тысяцким и новгородскими купцами в отношении торговли солью и медом. Тысяцкий и купцы заявили дворовым властям, что они хотят, чтобы соль продавалась в Новгороде по весу, а мед – полными бочками, указав при этом, что они распоряжаются в своем городе. Далее, представители Новгорода сказали, что немецкие купцы давно их обворовывают, ибо они берут в Ревеле 15 мешков соли за ласт, а в Новгороде дают 12 мешков; равным образом они получают 13 бочек меда за ласт, а дают 12 бочек. Свое письмо ольдерманы двора заканчивают просьбой позаботиться о благополучии купца, указывая, что если новгородцам удастся урезать права купца в этом вопросе, то то же самое они сделают и в других^[295]. Показателен страх ганзейского купечества перед возможным изменением порядка торговли.

В возникшей по поводу состояния дел в Новгороде переписке ливонские города дают немецкому двору указания не соглашаться ни на какие нововведения и следить за тем, чтобы торговля велась согласно старому обычаю и крестоцелованию. Чтобы заставить новгородцев пойти на уступки и отказаться от своих постановлений, города запрещают подвоз в Новгород соли и меда – тех товаров, из-за которых возникла вражда^[296].

Между тем отношения Новгорода с немецким двором и ливонскими городами еще более ухудшились после нового ограбления русских купцов у Нарвы летом 1408 г. Хотя это ограбление было совершено шведами, тем не менее оно послужило поводом к новым репрессиям Новгорода против ганзейцев. 24 марта 1409 г. власти двора пишут в Ревель, что русские конфисковали у ганзейцев меха, которые были помещены затем в церкви св. Ивана. В следующем письме ольдерманы сообщают, что уладить конфликт не удалось, и считают целесообразным, чтобы немецкие купцы воздержались от приезда в Новгород^[297].

Причинами конфликтов между Новгородом и ганзейским купечеством в 1406–1409 гг., с одной стороны, являлись стремление Новгорода изменить существующий порядок торговли солью и медом, с другой – ограбления новгородских купцов в Ливонии. Как закончилась борьба из-за порядка торговли солью и медом, источники прямо не говорят, но поскольку новгородцы позже опять поднимут вопрос о порядке торговли солью и медом, постольку можно предположить, что на этот раз они уступили. Ганзейское купечество оказалось сильнее и, прекратив подвоз соли и меда, добилось сохранения «старины». Но сама острота конфликта, попытка Новгорода впервые провести в жизнь свои требования силою показывают, какой шаткой стала эта «старина».

Что касается второй группы вопросов, из-за которых разгорелась вражда, – ограблений русских в Ливонии и на море и связанных с ними взаимных репрессий, – то они были разрешены договором Новгорода с ливонскими городами 1409 г.

Постоянные конфликты между новгородцами и ганзейцами, начиная с 1406 г., оказали отрицательное влияние на торговлю, приведя ее почти в полное расстройство, и летом 1409 г. у сторон возникает стремление к урегулированию всех недоразумений и восстановлению нормальных отношений. Урегулированию торговых конфликтов благоприятствовало и прекращение военных действий в Прибалтике – заключение летом 1409 г. мира между Ливонией и Псковом.

В августе 1409 г. в Новгород прибыли ревельские ратманы Иван Эппеншеде и Тидеманн Востгоф для переговоров о заключении мира. Переговоры протекали негладко. По-видимому, с целью создания действительно прочной основы для продолжения торговли Новгород заявил о своем желании получить от ливонских городов письменное удостоверение в том, что они не будут преследовать новгородцев, виновных в насилиях над ганзейцами; аналогичную гарантию Новгород готов был дать ливонским городам для тех лиц, по чьей инициативе был задержан новгородский товар в Ливонии. Ревельские послы отказались целовать крест на этих условиях, заявив, что у них нет соответствующих полномочий. Отказ вызвал раздражение Новгорода. Дело дошло до того, что ганзейцы готовы были запереть церковь св. Петра (главное место хранения товаров), а товары вывезти в Дерпт^[298]. В конце концов инцидент удалось уладить. Отдельные письменные гарантии, желаемые Новгородом, даны не были, но в договор, заключенный в августе 1409 г., была включена статья, гарантирующая неприкосновенность лиц, виновных в обоюдных насилиях.

Содержание договора 1409 г., заключенного послами ливонских городов от имени их и всех немецких купцов, сводится к следующему: 1) Новгород возвращает немецким купцам товар, который был у них конфискован и находился в церкви св. Ивана; 2) ливонские города возвращают задержанный новгородский товар; 3) немцы, задержавшие новгородский товар в ливонских городах, и новгородцы, задержавшие немецкий товар в Новгороде, не должны подвергаться преследованиям и могут торговать «на обеих сторонах» по старым грамотам и крестоцелованию; 4) немецким и новгородским купцам путь чист «на обе стороны» согласно старым грамотам и старому крестному целованию^[299].

Как показывает содержание договора, он был посвящен разрешению одного вопроса – о задержании немецких и новгородских товаров в 1406–1409 гг. В остальном он повторял обоюдную гарантию беспрепятственного проезда для купцов, ссылаясь на старые грамоты и старое крестоцелование. Так как под последним в рассматриваемое время обычно подразумевали «Нибурово крестоцелование», то весь договор можно считать в сущности подтверждением Нибурова мира.

В 1411 г. были восстановлены торговые отношения между Псковом и ганзейским купечеством, прерванные во время псковско-ливонской войны 1406–1409 гг. С немецкой стороны инициатива в ведении мирных переговоров принадлежала Дерпту,^[300] связанному с Псковом, как уже отмечалось, особенно тесными торговыми сношениями. Дерптский рат в письме в Ревель от 9 октября 1411 г. сообщает, что его послы заключили с Псковом соглашение: купцам обеих сторон гарантируется безопасность проезда и ведения торговли, а конфликтные дела согласно старому крестоцелованию должны касаться только истца и ответчика^[301]. По-видимому, это соглашение также восстанавливало Нибурово крестоцелование^[302].

От ближайших после заключения договора 1411 г. десятилетий сохранилось лишь одно известие о политике Пскова в отношении ганзейцев. В марте 1414 г. Дерпт писал Ревелю, что псковичи взяли за обычай немецкий воск, когда он взвешивается, колупать, чего раньше никогда не было; дерптским послам псковичи разъяснили, что поскольку продаваемый псковичами в ливонских городах воск колупают, постольку они хотят поступать так же в отношении немецкого воска в Пскове^[303]. По-видимому, псковичи рассчитывали таким путем добиться реализации своего давнего требования об отмене обычая колупания русского воска путем контртребования: применить этот обычай к импортируемому в каких-то размерах немецкому воску. Никаких других известий о торговой политике Пскова в отношении ганзейского купечества от 10–30-х годов XIV в. нет. Объяснение этому обстоятельству следует искать, на наш взгляд, не столько в плохой сохранности источников, сколько в относительной пассивности торговой политики Пскова в рассматриваемый период: находясь под угрозой со стороны Литвы, Псков в 1417 г. вынужден был пойти на заключение союзного договора с Ливонским орденом, договор же с последним сковывал попытки Пскова изменить условия торговли с ганзейцами; поэтому можно думать, что Псков занимал в отношении ганзейского купечества пассивную позицию.

Иной была линия поведения Новгорода. Ослабление позиций Ордена после Грюнвальдской битвы Новгород использует не только для давления на Орден с целью обеспечения интересов новгородской внешней торговли, о чем мы говорили выше, но и для новой атаки против привилегий ганзейцев. Значительный шаг в этом направлении был сделан в 1410 г., когда новгородское купечество с ведома, очевидно, новгородских властей ввело новые правила торговли для ганзейцев. Об этом шаге новгородцев ольдерманы немецкого двора писали: «Мы жалуемся вам теперь на то, что виднейшие новгородские купцы обманно и бесчестно приняли, утвердили и установили новые, нехорошие и неправильные постановления (nige, quade, falsche settinge) относительно купца и его товара, подобных которым никогда не было»^[304]. В чем заключались эти новые постановления, сказать с полной уверенностью мы не можем. Вряд ли они выражались на этот раз, как я в предыдущие годы, в требовании изменить порядок торговли солью и медом, с одной стороны, и мехами и воском, с другой; в источниках, когда речь идет о названном требовании, оно всегда раскрывается, что в данном случае не имеет места. Может быть, новые постановления состояли в попытке ввести на ганзейские товары определенные, таксированные цены. Думать так дает основание многозначность в средненижненемецком языке слова settinge: основное его значение «устав, положение», но оно встречалось также в значении «установленная цена»^[305]. Таким образом, мы можем полагать, что в 1410 г. новгородцы сделали попытку ввести на ганзейские товары твердые цены, которые нельзя было превышать.

Ганзейское купечество в Новгороде не согласилось продавать товары на новых условиях, отчего на немецком дворе образовалось большое скопление товаров. В приведенном письме ольдерманы сообщали, что «церковь заполнена товарами сверху донизу». Двумя неделями позже власти немецкого двора извещали Ригу, что новгородцы все еще продолжают держаться принятых постановлений, рассчитывая, что с приездом летних гостей, когда количество товаров, скопившихся на немецком дворе, еще больше увеличится, немецкое купечество пойдет на уступки и Новгород сможет осуществить свою волю^[306].

Власти немецкого двора со своей стороны приняли меры к тому, чтобы не допустить изменения существующих правил торговли и заставить Новгород отказаться от принятых постановлений. Сознавая, что большое количество товаров, находящихся на дворе, ухудшит положение, власти двора в марте 1410 г. просят ливонские города удержать летних гостей от поездок в Новгород, поскольку церковь полна товара и новгородцы хвалятся, что они взяли купца в мешок, связали его лыком и думают вскоре связать еще ремнями^[307]. В начале апреля 1410 г. ольдерманы повторяют свою просьбу о том, чтобы летний гость не следовал за зимним, так как 200 терлингов ткани еще лежат непроданными. Однако к концу апреля спор между немецким двором и Новгородом, был каким-то образом улажен, и Рига 22 апреля пишет Ревелю, что дальнейшее запрещение поездок в Новгород она считает нецелесообразным, так как торговля купцов в Новгороде теперь идет хорошо^[308].

В 1410–1414 гг. ганзейцам пришлось выдержать борьбу не только с новгородскими купцами, пытавшимися установить, как можно думать, определенные цены на ганзейские товары, но и с новгородскими лодочниками, возчиками и носильщиками, добивавшимися улучшения условий труда.

В 1410 г. купцы немецкого двора жаловались, что лодочники на Неве выносят постановления (по-видимому, в отношении оплаты своего труда), какие они хотят^[309]. В 1412 г. ганзейское купечество сообщает о новых постановлениях русских в отношении платы за использование лодей на Неве: с каждой ладьи, которая нанята и отправляется вверх по Неве, немцы должны были уплачивать V г марки в пользу лодейщиков, чьи лодьи остались пустыми^[310]. Таким образом, ганзейские купцы должны были в какой-то мере компенсировать и тех лодочников, которые выехали навстречу на Неву, но остались без работы.

Наряду с лодочниками на Неве активно действовали и новгородские носильщики: 15 июля 1412 г. власти немецкого двора жаловались, что носильщики сами не знают, во сколько оценить свой труд, и с каждым днем требуют с немецких купцов все больше и больше^[311].