Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."
Автор книги: Наталья Казакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)
И Александр, и Плеттенберг сделали попытку заручиться поддержкой Ганзейского союза: Плеттенберг просил Ганзу оказать Ордену помощь и прекратить торговлю с русскими,[1005] Александр предложил Ганзе заключить союз о взаимопомощи, согласно которому Ганза должна была предоставить великому князю Литовскому помощь людьми и деньгами, а он в свою очередь брал обязательство в случае нападения с чьей-либо стороны (за исключением польского короля) на ганзейские города оказывать им необходимую помощь[1006].
Однако ганзейские города, несмотря на неудачу нарвских переговоров, не проявили энтузиазма в отношении полученных предложений. Ганзейский съезд в Любеке (28 мая – 15 июня 1498 г.), заслушав письмо магистра, принял решение торговлю с русскими в Ливонии в ближайшие годы не прекращать. До поводу же просьбы магистра о помощи послы вендских городов выразили в общей форме готовность не оставлять магистра без помощи; послы же других городов заявили, что они не имеют полномочий решать этот вопрос и должны запросить своих старейших, уклонившись, таким образом, от согласия на оказание помощи. Ответа ганзейских городов на предложение Александра заключить союз, с которым он прислал летом 1498 г. в Любек своего посла Юрия Шенке, мы не знаем, но очевидно, он был отрицательным, так как в своей переписке по поводу посольства великого князя Литовского Любек и ливонские города высказывались в том духе, что соглашаться на его предложение не следует[1007].
Более сложным было положение ливонских городов в отношении военных планов Плеттенберга: находясь в зависимости от ландесгерров, они не имели возможности совсем избежать участия в военных приготовлениях Ордена, но стремились долю своего участия сделать как можно более умеренной. Так, когда на ландтаге в Валке 3–6 июля 1498 г. обсуждался (по требованию Плеттенберга) вопрос о введении в Ливонии налога на военные нужды, послы городов дали уклончивый ответ: они заявили, что предполагаемый налог противоречит привилегиям городов, что города и так обременены различными расходами, и лишь в самой общей форме обещали, что в случае необходимости города будут вести себя «достойно»[1008].
Несмотря на все стремление ливонских городов отмежеваться от военных планов Ордена, военные приготовления не могли их не коснуться. На ландтаге в Валке 3–6 июля 1498 г. было принято решение запретить продажу русским меди; на ландтаге 9–12 сентября 1499 г. вопрос о запрещении продажи русским военных материалов обсуждался еще детальнее: было решено запретить продажу не только оружия и военных материалов (пушек, панцирей, селитры, серы, меди и т. д.), но и всего, что может быть использовано для военных нужд (медных котлов, железной проволоки и т. д.)[1009]. Из переписки городов явствует, что в числе запрещенных товаров значилась и различного рода металлическая посуда[1010]. Эти ограничения затрагивали, естественно, торговые интересы ливонских городов.
Военные приготовления Ордена не могли остаться незамеченными русским правительством. И это обстоятельство, очевидно, отразилось на судьбе задержанных в Новгороде ревельских купцов: летом 1498 г. они были отправлены вместе с частью ганзейских товаров в Москву[1011].
Несмотря на ухудшение политической обстановки в Прибалтике в последние годы XV в., русско-ганзейская торговля продолжалась в Пскове, Ивангороде и ливонских городах. Она продолжалась, пока в 1501 г. не вспыхнула война между Ливонским орденом и Русским государством. В мае-июне 1501 г. был ратифицирован союзный договор между Ливонией и Литвой, а вскоре после этого в Дерпте были арестованы псковские купцы – 150 человек: товар их был конфискован, а купцы брошены в темницу[1012].
Псковским послам дерптские власти объяснили свой поступок как ответную меру на ограбление русскими немецких церквей в Дерпте. Совершенно очевидно, что (даже если ограбление и имело место) такой массовый арест русских купцов был связан с решением Ливонии начать войну с Россией. Именно поэтому, несмотря па трехкратное посольство псковичей и дополнительное посольство новгородских наместников, дерптские власти не только не пошли на улаживание конфликта, но задержали псковского и новгородского послов[1013]. Вслед за арестом псковских купцов в Дерпте начались военные действия и торговые сношения были разорваны.
Но, как это обычно бывало во время русско-ливонских войн, Ливонскому ордену не удалось добиться полного прекращения торговых связей между Россией и Западной Европой. Запрещенная торговля продолжалась и, как всегда, осуществлялась через Выборг и подвластную ему область.
Материалы, сообщающие о торговле с Россией через Выборг во время русско-ливонской войны 1501–1503 гг., примечательны тем, что в качестве активных участников этой торговли они называют карельских крестьян. Осенью 1501 г. морская стража, высланная по приказу магистра, натолкнулась в устье Невы на флотилию судов, на которых карелы везли русским соль и другие товары. Карелы были арестованы и вместе с товарами доставлены в Ревель. При допросе они показали, что конфискованная у них соль в количестве 10 ластов (1 ласт = 125 пудам) была куплена у ревельцев. В завязавшейся по этому поводу переписке наместник Выборга Эрик Турссон заявил свой протест по поводу задержания подданных шведского короля – крестьян – и напомнил, что когда шведы воевали с русскими (имеется в виду русско-шведская война 1495–1497 гг.), то никто из шведов не препятствовал ливонским купцам и крестьянам вести торговлю с русскими. Эрик Турссон выразил надежду, что ливонские власти так же будут поступать в отношении шведских подданных, и добавил, что он не может запретить своим крестьянам торговать с русскими[1014].
В запрещенной торговле с русскими при посредничестве Выборга участвовали и ганзейские города: так, осенью 1502 г. ревельская морская стража задержала корабли с товарами, направлявшиеся из Риги и Данцига в Выборг[1015]. Торговлю с русскими вели и ревельские купцы, хотя на Ревель (в силу его географического положения) был возложен надзор за соблюдением запрета: Эрик Турссон в письме к рату Ревеля от 4 апреля 1503 г., протестуя против репрессий ливонских властей в отношении шведских подданных, торговавших с русскими, указывал, что из Ревеля в 1502 г. было отправлено на Неву для русских более 2000 ластов соли[1016]. О запрещенной торговле с русскими сообщает и ревельская хроника: в сохранившихся фрагментах хроники за 1501–1503 гг. излагается дело ревельца Ганса Мекинга, доставлявшего русским не только сукна, мед, соль, но товары, которые могли быть использованы для военных нужд – медь, серу, железную проволоку, селитру и т. д.; когда Мекингу предъявили обвинение в незаконной торговле, он заявил в свое оправдание, что в Ревеле на открытом рейде находится судно из Пруссии с 500 штуками красной кожи, предназначенной для русских, а в Выборге товаров, привезенных из Данцига и Любека, больше, чем их бывает в Нарве в мирное время[1017]. Все эти данные свидетельствуют о том, что экономические интересы прибалтийских городов, жизненно заинтересованных в торговле с Россией, брали верх над военно-политическими соображениями. Несмотря на условия военного времени, запрещенная торговля с Россией продолжалась.
Осенью 1502 г., когда для Литвы и Ливонии окончательно обозначилась вся бесперспективность продолжения войны против Русского государства, ганзейские города стали обсуждать вопрос о возможности восстановления в связи с предстоящим русско-ливонским перемирием нормальных торговых сношений с Россией. В письме к магистру Любек просил его, чтобы в случае, если дело дойдет до соглашения с русскими, иметь в виду интересы купечества и вопрос о задержанных в Новгороде купцах и конфискованных товарах. Одновременно Любек обратился с просьбой к Ревелю принять все меры к тому, чтобы ганзейцы остались бы в России при старых обычаях, свободах и привилегиях[1018]. Условием урегулирования отношений с русскими Ганза и на этот раз ставила сохранение привилегий ганзейского купечества. Однако ландтаг в Вольмаре, созванный в январе 1503 г. для рассмотрения условий мира с русскими, не желая, очевидно, осложнять предстоящие мирные переговоры вопросом о ганзейских привилегиях, ограничился лишь самым общим наказом послам магистра позаботиться о новгородской конторе, задержанных купцах и конфискованных товарах[1019]. В инструкцию послам магистра к великому князю Московскому был включен также лишь лаконично сформулированный пункт о необходимости освобождения задержанных в Новгороде купцов[1020].
Во время мирных переговоров между Ливонией и Русским государством, происходивших в Москве в марте-апреле 1503 г., представители великого князя на требование выдачи задержанных ревельских купцов отвечали, что последние задерживаются из-за насилий, которые творили над русскими в Ревеле, и если будет «дана управа» (имеется, очевидно, в виду компенсация пострадавшим и наказание виновных), то они будут освобождены; что касается конфискованных у ганзейцев товаров, то эти товары возврату не подлежат, так как после срыва переговоров в Нарве в 1498 г. они были распределены между русскими «жалобщиками» в виде компенсации за ущерб, причиненный им в ливонских городах. Русские представители требовали немедленной выдачи псковских купцов, задержанных в Дерпте. Под нажимом литовских послов, грозивших, что если ливонские послы не согласятся на выдачу русских купцов и сорвут переговоры, то литовцы обратятся с жалобой к папе, ливонские послы должны были согласиться с требованием русских: в грамоты о 6-летнем перемирии с Новгородом и Псковом были включены статьи об освобождении псковских и новгородских купцов, задержанных в Ливонии[1021]. Урегулирование же русско-ганзейского конфликта в целом было отложено до новых переговоров между Россией и Ганзой, в связи с чем ливонские послы получили от имени Ивана III охранную грамоту для ганзейского посольства[1022]. Таким образом, заключение перемирия с Ливонским орденом не привело к восстановлению русско-ганзейской торговли.
Это обстоятельство больно ударило по интересам ливонских городов, и после заключения русско-ливонского перемирия вопрос о восстановлении торговли с Россией становится центральным в политике городов. На ландтаге в Вольмаре, созванном в конце мая 1503 г., представители городов просили магистра постараться, чтобы торговля продолжалась «по старине», иначе заключенный мир для городов будет тяжелым; решено было, что вместе с послами магистра, которые должны были ехать в Новгород для утверждения перемирия, Дерпт и Ревель пошлют для урегулирования вопросов торговли своего представителя – молодого человека[1023]. Но посольство не привело к желательным для городов результатам. В ответной грамоте новгородских наместников, князей Д. В. Щени и В. В. Шуйского, указывалось, что торговля не может быть восстановлена, так как «правды в немець нет и они лжут»: согласно перемирию новгородские и псковские купцы, задержанные в Ливонии, должны были быть отпущены с товарами, а их отпустили «сухими головами, а товар их и грабеж им не отдали, ни управды ни в чем не учинили»; если ливонские власти и 73 города послам и купцам товар отдадут, церкви и русские концы «очистят» и пришлют бить челом о перемирии, то «мы тогда, посмотря по их исправленью и по их челобитью, да по государей наших царей русских веленью учиним о торгу, как будет пригоже»[1024].
Получив такой ответ от новгородских наместников, ливонские города пытались договориться с Псковом при посредничестве дерптского епископа: осенью 1503 г. епископ посылал посольство в Псков, которое должно было вести переговоры и по вопросам торговли. Однако посольство дерптского епископа не дало для городов никаких результатов[1025].
Съезд ливонских городов в Вольмаре в феврале 1504 г., специально занимавшийся рассмотрением вопроса о русско-ганзейских отношениях, вынес решение отправить в Новгород к наместникам великого князя новое посольство[1026]. В инструкции послам Дерпта (Герту Буку) и Ревеля (Юргену Баде) предписывалось выразить наместникам Новгорода удивление, почему, несмотря на заключение перемирия, торговля запрещена, и просить великого князя, чтобы во время перемирия торговля велась бы в Дерпте и Нарве; что касается конфликта между великим князем и 73 городами, то инструкция предписывала послам не говорить о нем, а получить охранную грамоту для большого посольства (merckliker badescop), которое будет вести соответствующие переговоры[1027]. Каков был ответ русских властей посольству Ревеля и Дерпта 1504 г., неизвестно, но Ревель в письме Любеку квалифицировал его как «оскорбительный»[1028]. В 1505 г. ливонские города предприняли еще один шаг для того, чтобы добиться восстановления торговли с Россией, на этот раз с помощью магистра: по просьбе Ревеля и Дерпта ливонский магистр летом 1505 г. послал посла к новгородским наместникам с письмом, в котором просил их оказать содействие в восстановлении торговли в Дерпте и Нарве[1029].
Ответ русских властей посольству ливонского магистра 1505 г. известен по изложению его в письме магистра Ревелю от 27 июля 1505 г. и в письме папского комиссара в Ливонии Эбергарда Сцелле Любеку от 30 июня 1505 г. Эбергард Сцелле, характеризуя взаимоотношения между Ливонией и Россией, отмечает, что на все старания восстановить «по старине» торговлю между Ливонией и ганзейским купечеством, с одной стороны, и Россией – с другой, русские дали «оскорбительный и невыносимый» ответ: когда магистр, ливонские прелаты и 73 ганзейских города пошлют послов и согласятся оплатить весь причиненный ущерб, освободить пленных, дома и церкви греческой веры «очистить» и отстроить, попросят о пожаловании и будут бить челом, тогда русские подумают, хорошо ли торговлю продолжать «по старине»[1030]. Плеттенберг в письме Ревелю сообщал, что его посольство, посланное в Новгород, должно было ожидать там ответа от великого князя, и этот ответ гласил следующее: после того как будут оплачены все товары (очевидно, захваченные у русских), и «дана управа по всем обидным делам», и Ливония откажется от союза с польским королем, следует послать послов в отчину великого князя Московского в Великий Новгород бить челом, чтобы тортовая была бы разрешена. Магистр, как и папский комиссар, расценил ответ русского правительства как проявление высокомерия со стороны русских[1031].
Анализ документов, связанных с посольствами ливонских городов и магистра в Россию в 1503–1505 гг., позволяет четко уяснить позиции сторон. Ливонские города, жизненно заинтересованные в торговле с Россией, стремились добиться частичного восстановления торговли – в Дерпте и Нарве, откладывая урегулирование русско-ганзейского конфликта до посылки «большого» ганзейского посольства. Но так как срок посольства не был определен и с организацией его ганзейские города, по-видимому, не спешили (во всяком случае охранная грамота, данная Иваном III для ганзейского посольства 2 апреля 1503 г., реализована не была), то позицию ливонских городов можно охарактеризовать как стремление возобновить торговые отношения с Россией, пусть с локальным ограничением их, но зато без пересмотра традиционных основ русско-ганзейских отношений.
Русское правительство, не соглашаясь на частичное восстановление торговли, вопрос о ее восстановлении связывало с вопросом об урегулировании русско-ганзейского конфликта в целом. Условиями такого урегулирования оно считало, как это следует из ответа новгородских наместников 1503 г. и ответа великого князя 1505 г., оказание «неправы» русским, пострадавшим в ливонских городах, и «очищение» русских церквей и концов в тех же ливонских городах. Иными словами, вопрос о ликвидации русско-ганзейского конфликта, следовательно и об открытии немецкого двора в Новгороде, русское правительство ставило в зависимость от согласия Ганзы взять на себя обязательства, которые должны были способствовать созданию более благоприятных условий для деятельности русских купцов в Ливонии. В этом отношении цели, которыми руководствовалось русское правительство в рассматриваемое время, являлись повторением программы, изложенной русскими представителями на Нарвском съезде 1498 г. и направленной на пересмотр существовавших норм русско-ганзейских отношений.
По сравнению с программой 1498 г. позиция русского правительства в 1503–1505 гг. имела два отличия. Во-первых, в ответе новгородских наместников 1503 г. и ответе великого князя 1505 г. отсутствовало требование о выдаче «злодеев» (под ними, как мы помним, подразумевались в первую очередь ревельские судьи), виновных в насилиях над русскими в ливонских городах. В этой связи отметим, что три ревельских купца (четвертый купец умер), которые задерживались в России с 1494 г. и освобождение которых ставилось в зависимость от выдачи «злодеев», были освобождены в конце 1505 г.[1032] Этот факт показывает, что отсутствие в ответах русских властей 1503 и 1505 гг. требования выдать «злодеев» не было случайностью: совершенно очевидно, что к этому времени русское правительство отказалось от своего требования, убедившись, по-видимому, в его нереальности. Но отказ русского правительства от требования выдать «злодеев» не означал, как мы постараемся показать далее, отказа от стремления добиться изменения юрисдикции, действовавшей в сфере русско-ливонских и русско-ганзейских отношений.
Во-вторых, в ответе великого князя послу магистра летом 1505 г. было требование об отказе Ливонии от союза с Литвой, которое впервые было высказано в грамоте Ивана III от 19 июня 1505 г. императору Максимилиану, присылавшему в Москву посла с просьбой освободить ливонцев, захваченных в плен во время русско-ливонской войны. В грамоте Максимилиану Иван III в качестве предварительного условия освобождения пленных ливонцев выдвинул требование об отказе Ливонии от союза с Литвой[1033]. В ответе посольству ливонского магистра летом 1505 г. это требование Иван III распространил и на сферу русско-ганзейских отношений, поставив в зависимость от его выполнения восстановление русско-немецкой торговли. Таким образом, в качестве одной из важнейших задач своей ливонской и ганзейской политики русское правительство выдвинуло в 1505 г. задачу расторжения ливонско-литовского союза. При той ситуации, которая существовала в сфере русско-литовских отношений, такая целеустремленность русского правительства была понятна: правительство Литвы смотрело на переход к России Северской Украины, Гомеля, Брянска и других городов (согласно перемирию 1503 г.) как на отторжение принадлежавших Литве земель, русское же правительство стремилось добиться возвращения России и других русских земель, находившихся еще под властью Литвы. Неизбежность новой войны с Литвой была очевидной, и для великокняжеского правительства было крайне важно обеспечить нейтралитет Ливонии, для чего использовались, как мы видели, и политические, и экономические рычаги.
Плеттенберг счел требования Ивана III, изложенные в его ответе послу Ордена летом 1505 г., неприемлемыми и расценил ответ, как мы уже отмечали, как проявление высокомерия со стороны русских. Очевидно, такой же была и реакция ливонских городов.
При констатации твердого нежелания русского правительства соглашаться на частичное восстановление торговли, предлагаемое в 1505 г. ливонскими городами, встает вопрос: что позволяло ему проявлять такую твердость? Ведь, казалось бы, разрыв русско-ганзейских торговых отношений, от которого так страдали ливонские города, не мог быть безразличным и для России? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к материалам, освещающим торговлю, совершавшуюся «по обходным путям».
Прежде всего это была, как всегда, торговля через Выборг, через который западноевропейские товары поступали в Россию, а русские – на Запад, в частности в ганзейские города. Помимо торговли через Выборг, после заключения русско-литовского перемирия оживились торговые сношения с Великим княжеством Литовским и через его территорию:[1034] в письмах ливонских городов, относящихся к первым годам перемирия, содержатся постоянные жалобы на то, что запрещенная торговля совершается по «обходным путям» через Выборг и Литву. Ливонские города особенно подчеркивали, что в то время как постановлениями ландтагов строжайше запрещалось продавать русским товары, которые могли бы быть использованы в военных целях, эти товары (медь, олово, проволока, металлическая посуда и т. д.) поступали в Россию через Выборг и Литву[1035]. Через Польшу-Литву ввозилось в Россию и серебро,[1036] в котором русское правительство нуждалось для чеканки монет и которое тогда занимало значительное место в ганзейском импорте в Россию. Возможно, что серебро, ввозившееся в Россию через Польшу-Литву в первые годы XVI в. во время разрыва торговых отношений с Ганзой, поступало из Центральной Европы[1037]. В ответ на жалобы ливонских городов на развитие торговли через Выборг и Литву Любек и вендские города принимали в 1503 и 1505 гг. постановления о строгом соблюдении рецессов ганзейских съездов 1447 и 1470 гг., специально направленных против нарушений запретов торговли[1038]. Но эти постановления выполнялись спустя рукава.
Наряду с активизацией в связи с разрывом русско-ганзейских отношений русско-шведской и русско-литовской торговли более интенсивными становятся и торговые сношения между Россией и Данией. Дания, бывшая во вражде с Ганзой, по-видимому, в значительных размерах поставляла военные материалы России. Так, известно, что в 1507 г. король Дании Иоанн отправил в Россию корабль с 30 ластами военного снаряжения (медь, олово, свинец, ядра и порох для пушек, а также формы для отливки орудий); на корабле находились и 4 пушечных мастера из Шотландии, имевшие опыт в отливке орудий[1039]. Известие об отправке этого корабля интересно не только для характеристики русско-датских связей начала XVI в., но и как наиболее раннее сообщение о поездке в Россию специалистов из Шотландии, которых Иоанн Датский завербовал, очевидно в силу дружественных отношений, существовавших между Данией и Шотландией, скрепленных родственными связями датского и шотландского королевских домов[1040].
Центром русско-скандинавской торговли в первое десятилетие XVI в. стал Ивангород. Ревель в 1505 г. писал Любеку, что датчане, шведы, странствующие купцы и пользующиеся обходными путями по желанию великого князя посещают Ивангород и что если они будут там продолжать торговлю, то это приведет Ревель к гибели. Вопрос о торговле в Ивангороде купцов «чужих наций» и неганзейцев обсуждался на съезде ливонских городов в Ваве в 1506 г.; съезд отметил, что эта торговля совершается во вред Дерпту и Ревелю. В 1507 г. Нарва писала Ревелю, что шведские купцы на русской стороне ведут нехристианскую торговлю с русскими и шведский корабль находится у русского берега; если шведы пробудут здесь все лето, то это не принесет добра стране (Ливонии)[1041]. Все эти известия свидетельствуют о быстром росте в первые годы XVI в. торгового значения Ивангорода, который в силу своего приморского положения охотно посещался скандинавскими купцами.
Торговые сношения со скандинавскими странами в начале XVI в. приняли такой интенсивный характер, что в правительственных кругах Москвы обсуждался даже одно время проект передачи немецкого двора в Новгороде шведам: наместник Выборга Эрик Турссон в письме шведскому государственному совету от 11 января 1508 г. писал, что великий князь по поводу немецкого двора готов дать добрый ответ и русские власти обещают предоставить шведам свободный проезд в Новгород и обратно[1042].
Своеобразную роль в торговле России с Западом в начале XVI в. играло село Норовское. Впервые упомянутое в переписной оброчной книге Шелонской пятины 1498 г., село Норовское было довольно значительным: оно насчитывало 62 двора. Будучи расположено в устье Наровы при впадении в нее р. Росоны, село Норовское являлось своего рода морскими воротами России. Его жители занимались не только рыболовством и земледелием, но держали постоялые дворы для торговых гостей и, встречая купеческие караваны, служили для них лоцманами, вводили иностранные и русские суда в Нарову и выводили их на воды Балтики[1043].
Развитию русско-скандинавской и русско-литовской торговли в начале XVI в. способствовала торговая политика России. Стремясь к упрочению международных экономических связей, русское правительство принимало меры к установлению и расширению непосредственных торговых контактов с европейскими странами, минуя посредничество Ганзы. Этой цели отвечали статьи русско-литовских договоров 1503 и. 1508 гг., создававшие благоприятные условия для торговли между Россией и Литвой,[1044] а также постоянно проявлявшаяся во время посольских сношений забота русского правительства об охране интересов русских купцов в Литве[1045]. Развитию русско-западных экономических контактов, минуя посредничество Ганзы, содействовали и торговые статьи русско-датских договоров. Первый русско-датский договор, заключенный в 1493 г. между Иоанном Датским и Иваном III, предоставлял датским купцам в России и русским в Дании гарантии беспрепятственного проезда и торговли, защиты со стороны местных властей и справедливого суда. В связи с восшествием на престол Василия III в 1506 г. был заключен новый русско-датский договор, повторявший условия договора 1493 г. Торговые статьи русско-датских договоров, как видно из приведенных материалов, успешно реализовывались[1046].
Приведенные данные о русско-скандинавской и русско-литовской торговле начала XVI в. позволяют, как нам кажется, сделать вывод о том, что благодаря этой торговле Россия сохраняла экономические связи с Западной Европой и имела возможность компенсировать в какой-то мере ущерб, наносимый ее экономике разрывом русско-ганзейских отношений. И в этом следует, на наш взгляд, искать одну из причин твердой позиции русского правительства в затянувшемся конфликте с Ганзой[1047].
Ганзейские города, не сумев достигнуть с правительством Ивана III договоренности ни о восстановлении торговли в полном объеме на старых основаниях, ни о частичном восстановлении ее в Дерите и Нарве, стали возлагать надежды на переход московского престола к новому великому князю. В феврале 1505 г. фогт Нарвы писал магистру, что, по донесениям некоего шпиона, после смерти старого великого князя престол должен перейти к его сыну Василию, но что русские больше склоняются к внуку великого князя, находящемуся в заточении; поэтому возможно, что в России вспыхнет междоусобица. В переписке ливонских городов конца 1505 – начала 1506 г. все время подчеркивается необходимость получения достоверных сведений о том, как решился вопрос о престолонаследии и к кому – к Василию или Дмитрию – перешло великое княжение[1048]. Любек в письме к Данцигу от 22 февраля 1506 г. на основе сведений, полученных из Ливонии, выражал надежду, что после смерти великого князя, может быть, удастся найти средство восстановить новгородскую контору[1049]. Подробно вопрос о внутреннем положении России и возможных в связи с этим перспективах для Ганзы обсуждался на ганзейском съезде в Любеке 21 мая – 23 июня 1506 г. На съезде было зачитано письмо Дерпта, в котором сообщалось, что после смерти великого князя можно ожидать разделения страны и вражды между его сыном Василием и внуком Дмитрием, благодаря чему удалось бы, быть может, получить разрешение на посещение новгородской конторы; но о внуке великого князя нет никаких известий, поэтому следует опасаться, что вся власть останется в руках Василия, сына великого князя[1050].
Приведенные документы чрезвычайно интересны, они показывают, как внимательно ганзейские города следили за событиями в России и как интуитивно правильно оценивали их значение для развития русско-ганзейских отношений: междоусобная борьба привела бы к ослаблению внешнеполитического положения России и сделала бы возможной восстановление прежних позиций Ганзы; централизация означала, как это, по-видимому, понимали ганзейские города, продолжение политики противодействия монополии Ганзы па посредническую торговлю между Россией и Западом (не случайно Дерпт в своем письме подчеркивал, что следует опасаться сосредоточения власти в России в одних руках).
Надежды ганзейских городов на внутренние раздоры в России оказались тщетными. Убедившись в этом, города решили обратиться к новому великому князю. На съезде ливонских городов в Пернау в феврале 1507 г. от имени 73 ганзейских городов было составлено письмо к Василию III с просьбой возвратить ганзейцам товары, которые были конфискованы при его отце[1051]. 28 марта посол городов Ганс Рихардес передал письмо наместнику Ивангорода для пересылки в Москву великому князю[1052]. Василий III в ответной грамоте от 8 апреля писал, что предыдущие ганзейские посольства на просьбу о возвращении конфискованных товаров получали отрицательный ответ, потому что магистр, епископы и вся Ливония, а также 73 ганзейских города вступили в союз с Литвой и нанесли большой ущерб землям Новгорода и Пскова; великий князь требовал, чтобы этот союз был расторгнут, ущерб возмещен, и тогда города могут послать посольство к новгородским наместникам для переговоров о мире[1053]. В грамоте Василия III ничего не говорится об «очищении» русских церквей и концов в ливонских городах и других требованиях, направленных на создание благоприятных условий для развития русской торговли в Ливонии, о чем речь шла на Нарвском съезде 1498 г. и в ответах русских властей посольствам ливонского магистра и городов в 1503–1505 гг. В грамоте Василия III ганзейским городам предъявляется лишь одно требование – отказаться от союза с Литвой. Думается, что это обстоятельство не означало отступления правительства Василия III от политики содействия развитию русской торговли в Ливонии. Просто на какой-то момент эта задача отошла на задний план по сравнению с другим насущным требованием: обеспечить в канун войны с Литвой (военные действия начались в 1507 г.) нейтралитет Ливонии и Ганзы и изолировать Литву. В этой связи отметим, что хотя Ганза не являлась подобно Ливонии союзницей Литвы, но основания опасаться возникновения такого союза были: великий князь Литовский Александр еще в 1498 г. обращался к Любеку с предложением заключить литовско-ганзейский союз, Сигизмунд, великий князь Литовский и польский король, в 1507 г. вновь выразил готовность вступить в союз с Ганзой против России[1054]. И правительство Василия III использовало все имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы не допустить создания этого союза. Реакция ганзейских городов на грамоту Василия III неизвестна. Но поскольку в источниках нет никаких сведений об организации городами в соответствии с предложением Василия III посольства к новгородским наместникам, постольку мы вправе предположить, что требование Василия III о принятии обязательства в отношении Литвы города принять не согласились.
