Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."
Автор книги: Наталья Казакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)
В условиях полнейшего разброда внутри Ливонии для Плеттенберга особенно важен был вопрос о получении помощи извне, в первую очередь от Польши – Литвы. Еще около 20 сентября 1501 г., после возвращения из похода в Псковскую землю, Плеттенберг послал к Александру, великому князю Литовскому, посла Иоганна Гильдорпа с жалобой на отсутствие литовских войск во время похода и с настоятельной просьбой выполнять союзные обязательства[801] (в условия литовско-ливонского договора о союзе входил, как мы указывали, пункт о совместном походе против России). С просьбой о помощи Плеттенберг обращался к Александру и к наместникам Вильны и Полоцка и во время похода русских в Ливонию в ноябре-декабре 1501 г.[802] Вновь ливонские власти просили наместника Полоцка о помощи во время вторжения ливонцев в Псковскую землю в марте 1502 г.[803] (см. далее). Александр через своего посла Альберта Горского в марте 1502 г. передал Плеттенбергу заверения в верности союзу и обещания лично приехать в Литву, чтобы подготовиться к совместному походу против русских[804]. В июне Александр прислал Плеттенбергу новое письмо, в котором повторил заверения в своем желании исполнить союзные обязательства[805]. Но несмотря на эти заверения, Литва, поглощенная войной с Россией, не могла выделить силы для участия на ливонском театре военных действий. Более того, успешные действия русских войск заставили правящие круги Литвы задуматься над целесообразностью дальнейшего продолжения войны, и когда в 1502 г. от русского правительства последовали мирные предложения, сейм в Новогрудке в июне – августе вынес решение начать мирные переговоры с Москвой[806].
Сложной в отношении войны, происходившей между Россией, с одной стороны, и Литвой и Ливонией – с другой, была позиция Пруссии. Ливонский орден являлся ветвью Тевтонского ордена, и последний был, таким образом, естественным покровителем Ливонии. Но вместе с тем Пруссия не была заинтересована в поражении России, ибо победа Литвы в войне усилила бы позиции Литвы – Польши и увеличила бы опасность полного подчинения Пруссии Польше. Поэтому великий магистр Тевтонского ордена Фридрих Саксонский (1498–1510), развивая, казалось бы, энергичную дипломатическую деятельность, имевшую цель помочь Ливонии, в то же время эффективной реальной помощи ей не оказывал. В декабре 1501 г., после получения известия о походе русских в Ливонию, великий магистр созывает в Кенигсберге ландтаг для обсуждения вопроса о помощи Ливонии, на котором было решено ввести налог на города для содержания кнехтов, предназначенных для Ливонии[807]. Одновременно великий магистр обращается к папе с просьбой об организации крестового похода против русских; эту просьбу он повторяет весной 1502 г.[808] Однако великий магистр ограничивается посылкой в Ливонию летом 1502 г. всего 200 кнехтов[809].
Ватикан, поглощенный организацией отпора Турции и заинтересованный в участии в нем России,[810] оставался безучастным к просьбе Ордена об объявлении крестового похода против русских. Не имело успеха и обращение Ордена к Империи. Посольство Ордена, обратившееся к императору с просьбой, чтобы ганзейские города помогли Ливонии против России (а собираемые в них по случаю юбилейного года деньги были бы переданы Ордену для нужд борьбы с русскими), получило отрицательный ответ. Советники императора ответили, что просьба Ордена противоречит решению папы, императора и курфюрстов о борьбе с Турцией[811]. Империя отнюдь не была заинтересована в том, чтобы втягиваться в войну против России.
Отсутствие помощи извне, оппозиция внутри Ливонии – все это должно было, казалось, побудить Плеттенберга прекратить войну. Но верный своему курсу, Плеттенберг делал ставку на ее продолжение. Во исполнение решения Вольмарского ландтага об организации похода в Россию во время поста Плеттенберг в марте 1502 г. организует два вторжения в русские пределы – из Нарвы и из Розиттена[812].
Вторжением из Нарвы руководил комтур Ревеля, который в письме Плеттенбергу от 12 марта 1502 г. описал состоявшийся поход. По его словам, около Ивангорода произошло сражение е русским войском, численность которого комтур определяет в 1600 человек; на поле боя осталось около 200 русских; орденские отряды преследовали русских почти до Ямгорода, но затем прекратили преследование, так как лошади устали; опустошив местность вокруг Ивангорода, рыцари возвратились в Ливонию[813]. В московских летописных сводах начала ХVІ в. о вторжении ливонцев под Иван-город весною 1502 г. лишь лаконично сообщается: «Приходиша Нѣмци на Иваньгородъ; тогда Лобана Колычева убиша». В более поздних Воскресенской и Никоновской летописях читается пространная версия, согласно которой «нѣмци пришли многи» и около Ивангорода напали на русский отряд, находившийся в заставе «не с многими людьми»; в сражении был убит 21 русский воин[814].
Вторжением из Розиттена руководил ландмаршал Ливонии Иоганн Платтен. В письме к Плеттенбергу от 22 марта, после возвращения из похода, он рассказывает, что войско, вторгшееся в Псковскую землю, в течение 7 дней опустошало местность вокруг Вельи и Красного Городка; два дня, 17 и 18 марта, оно осаждало Красный Городок и трижды штурмовало его, но взять не смогло[815]. Продолжатель Псковской первой летописи также сообщает об осаде Красного Городка и о бегстве врагов потому, что им почудилась за рекой Синей «сила велика» (имелось в виду, очевидно, подошедшее к Красному Городку псковское войско)[816].
Оба вторжения – в Новгородскую и Псковскую землю, – во время которых военные действия локализовались в пограничных районах, не принесли Плеттенбергу желаемого перелома в ходе войны[817].
Летом 1502 г. последовали набеги русских на ливонскую территорию. По своему характеру это были мелкие пограничные нападения, сопровождавшиеся разорением местности и уводом скота[818]. Россия, в чьи намерения война с Ливонией, как мы указывали, не входила и чьи силы были сосредоточены на литовском театре военных действий, не собиралась проводить крупных наступательных операций против Ливонии[819]. Более того, летом 1502 г. русское правительство проявило мирную инициативу: дерптский епископ получил письма великого князя Московского, где тот писал, что если магистр попросит мира, то он его получит[820]. Но Плеттенберг не откликнулся на проявленную инициативу: он готовился к новому походу против России. На этот раз Плеттенберг решил не делить свои силы, а, собрав их вместе, нанести сокрушительный удар[821].
О походе Плеттенберга осенью 1502 г. сохранились довольно подробные сведения в русских и немецких источниках. Продолжатель Псковской первой летописи рассказывает, что войско магистра, подошедшее 2 сентября к Изборску, пробовало его взять, но неудачно. Из Изборска рыцари направились к Пскову и подошли к Завеличью утром 6 сентября. Псковичи сами сожгли свой посад в Завеличъе. Здесь произошел бой орденских отрядов с псковичами, после которого противник переправился через Великую и подошел к Пскову со стороны Полониша. По словам летописца, враги «много къ стены лѣзли, а псковичи ждали силѣ великого князя; и Нѣмцы стояв на Полонищи два дни, а на третей день прочь отошли тѣм же поутем, а псковичъ богь оублюде и святая троица». Когда осаждавшие отошли от Пскова, подошли новгородские наместники князья Д. В. Щеня и В. В. Шуйский «с силою московскою». Великокняжеские воеводы и псковичи последовали за ливонским войском и нашли его «в Озеровах на могильникѣ». Здесь произошло сражение. Псковичи, а вслед за ними и московские отряды ударили по обозу противника и разграбили его, а «Нѣмцы в то время сступишася с москвичи и со псковичи, и бысть с Нѣмцы сѣча, а не велика»[822]. Так описывает события псковский летописец. В московских летописных сводах начала ХVІ в. известий о битве у озера нет. Читается только лаконичное известие о походе рыцарей на Псковскую землю: «Того же лѣта Нѣмци приходиша ко Пскову». Автор более поздней Воскресенской летописи уточняет место битвы – у оз. Смолин. При этом он сообщает, что русское войско, подходившее к Смолину, получило известие о бегстве противника и «люди великого князя многие исъ полковъ погониша, а полки изрушали и кошевных людей нѣмецкихъ многыхъ побили»; но оказалось, что известие о бегстве врага было ложным: его полки стояли вооруженные и в битве избили «не многыхъ» людей великого князя, которые пришли «изрывкою», «а сами ея отстояли, потому что у великого князя въеводъ полъки ся изрушали». Эта же версия читается в Никоновской летописи[823].
Если русские летописи указывают на сравнительно небольшие масштабы сражения у оз. Смолин и незначительность потерь, понесенных русскими, то немецкие источники изображают его как большую победу Ордена. Автор «Schonne hysthorie» называет сражение у Смолина «самой большой и трудной, главной битвой господ Ливонии с русскими». По словам «Schonne hysthorie», магистр и архиепископ решили выступить в поход против вражеской страны, имея 2 тыс. всадников, не считая крестьян и обоза. Войско подошло к Пскову, где напрасно ожидало прихода литовцев. Между тем двое пленных русских сообщили, что должно подойти многочисленное войско из русских и татар, посланное великим князем. Магистр приказал ливонскому войску расположиться на открытом поле и ожидать врага. 13 сентября, когда подошли русские войска, началась битва. Немецкие рыцари трижды пробивались через превосходящие силы русских; ливонское войско потеряло обоз, но в конце концов обратило русских в бегство. Однако преследовать их рыцари были не в состоянии. Рассказ «Schonne hysthorie» положил в основу своего повествования о битве у Смолина Руссов. Он также подчеркивает доблесть рыцарей и называет «чудом» победу их над врагом, войско которого исчисляет в 90 тыс. человек[824].
Из немецких источников наибольшую ценность имеет письмо неизвестного по имени ливонского комтура, участника похода, комтуру в Германии. По словам ливонского комтура, Плеттенберг 27 августа выступил из Гельмеда, имея при себе 25-тысячное войско, в том числе 2500 всадников. Опустошая все на своем пути, войско направилось к Пскову. Не дойдя до него, Плеттенберг оставил часть войска, а сам с 2500 всадниками, 2500 ландскнехтами и артиллерией приступил к Пскову и в течение трех дней осаждал его; были сожжены три псковских предместья. 8 сентября военные действия были прекращены, и между сторонами начались переговоры. Начальник вспомогательного прусского отряда Клаус фон Бах, ведший переговоры с ливонской стороны, потребовал, чтобы Псков подчинился магистру; при этом он сказал, что если требование не будет выполнено, то Псков ожидает такая же участь, какая постигла его предместья. Псковичи отказались принять мир, предложенный им на условии подчинения власти магистра. Между тем двое пленных русских показали, что в Пскове имеется 8 тыс. всадников и много пеших и ожидается прибытие еще 3 тыс. всадников. Узнав это, Плеттенберг отошел от Пскова и со своим 5-тысячным отрядом стал ожидать русское войско. Подошедшее русское войско насчитывало 18 тысяч. В происшедшем 13 сентября сражении рыцари одержали победу: на поле боя осталось 8 тыс. убитых, но потери Ордена были невелики. После сражения орденское войско вернулось в Ливонию. Плеттенберг решил не распускать свои силы, полагая, что русские совершат ответный поход[825]. Как мы видим, в письме ливонского комтура фигурируют более правдоподобные цифры: общие силы ливонцев, участвовавших в походе, определяются в 25 тыс. человек, участвовавших в сражении – 5 тыс. человек, русских – 18 тыс. человек.
Сопоставляя известия источников и принимая во внимание присущую им в той или иной степени тенденциозность (особенно при описании битвы у оз. Смолин), основные моменты похода Плеттенберга можно представить так: главной целью похода являлось овладение Псковом; однако неудачные попытки штурма Пскова и воздействия на псковичей путем переговоров, а также известие о приближении к Пскову помощи заставили Плеттенберга отойти от города; в сражении у Смолина Плеттенберг одержал победу, но развить успех не смог; поняв, очевидно, что у него нет шансов на ведение дальнейших успешных действий на псковской территории, Плеттенберг возвратился в Ливонию.
Весь ход войны показал, что, несмотря на отдельные победы Ордена, Ливония не в состоянии была вести успешную войну против России. Победы Плеттенберга имели тактический характер и не предопределяли исхода войны. Плеттенберг не смог добиться реального успеха, хотя Россия вела войну на два фронта, и ее основные силы оттягивала Литва. Но литовское правительство, понявшее, очевидно, всю бесперспективность продолжения войны, пошло, как мы указывали, на мирные переговоры. И это обстоятельство решило исход русско-ливонской войны. Плеттенберг должен был прекратить развязанную им войну и согласиться на переговоры, поскольку одна Ливония не могла противостоять военной мощи России. Что касается России, то поглощенная борьбой за возвращение русских земель, находившихся под властью Великого княжества Литовского, она не собиралась в рассматриваемый период воевать против Ливонии и добиваться ее подчинения (последнее утверждают прибалтийско-немецкие историки[826]). Именно это обстоятельство, а отнюдь не военные победы Плеттенберга позволили Ливонии заключить мир с Россией и продлить еще на полстолетия свое существование.
Перемирие 1503 г.
В декабре 1502 г. к Плеттенбергу прибыл посол от польского короля и великого князя Литовского Александра с предложением прислать к 5 января 1503 г. в Смоленск своих послов, чтобы они вместе с литовскими направились в Москву для переговоров о мире. Плеттенберг в ответном письме срок встречи послов предложил передвинуть на 25 января, так как в начале января он намеревался созвать ландтаг для обсуждения вопроса о мире[827]. На ландтаге, заседавшем в Вольмаре с 6 по 10 января, было решено согласиться с предложением польского короля и начать мирные переговоры с великим князем Московским[828].
Каковы были условия мира, желательные для Ливонии, позволяет установить инструкция ливонским послам к великому князю Московскому. Инструкция предписывала послам добиваться заключения мира на 20 лет. Трижды в инструкции затрагивался вопрос о русско-ливонской границе: подчеркивалось, что Ливонии должны быть возвращены отторгнутые у нее русскими земли и воды[829]. О каких землях и водах шла речь, сказать трудно. Возможно, что о спорных территориях у Же лачки на о. Пириссар и у построенного псковичами в 1464 г. Красного Городка (которые были закреплены за Псковом договорами 1463 и 1474 гг.), а также о спорном районе основанного псковичами в 1476 г. Вышгородка[830].
Стоит отметить также пункт инструкции, гласивший, что дерптский епископ должен состоять в общем мире;[831] этот пункт был направлен против традиционной практики заключения отдельных псковско-дерптских договоров и имел целью создание единого фронта ливонской конфедерации в вопросах сношения с Россией.
Один из пунктов инструкции гласил, что если великий князь Московский скрепит крестоцелованием перемирную грамоту с польским королем, то также следует поступить и в отношении перемирной грамоты с Ливонией, так как Ливония и Литва находятся в союзе[832]. Выдвигая это требование, руководители ливонской конфедерации хотели добиться изменения существующего порядка, при котором договоры с Ливонией заключались не в Москве великим князем, а в Новгороде его наместниками; этот порядок ливонские власти рассматривали как унижающий престиж Ливонии.
Специальный пункт инструкции касался русско-ганзейских отношений; согласно этому пункту конфискованный в 1494 г. у ганзейцев в Новгороде товар, а также три задержанных ревельских купца должны были быть освобождены[833]. Предстоящее заключение мира руководители ливонской конфедерации стремились использовать для того, чтобы добиться урегулирования русско-ганзейского конфликта на основаниях, отвечавших требованиям Ганзы.
Названные пункты инструкции ливонским послам и составляли, по-видимому, программу-максимум, с которой послы должны были выступить во время предстоящих переговоров.
Снабженные инструкцией, ливонские послы Иоганн Гильдорп и Клаус Гольстевер выехали в Полоцк, где 24 января 1503 г. встретились с польскими послами, и затем вместе с ними продолжали дальнейший путь; 27 февраля в Смоленске к ним присоединились литовские послы. 5 марта польско-литовское и ливонское посольства прибыли в Москву[834].
В Москве они застали находившегося здесь с 29 декабря 1502 г. венгерского посла Сигизмунда Сантая, который прибыл с официальным поручением способствовать заключению мира между Литвой и Москвой с тем, чтобы привлечь великого князя Московского к борьбе с турками. Сантай привез грамоты соответствующего содержания от папы Александра VI, от папского легата кардинала Регнуса и от венгерского короля Владислава, брата польского короля и великого князя Литовского Александра. Сантай пытался побудить Ивана III примкнуть к антитурецкой лиге, указав, что таким путем «царства греческого приобретение будет». Иван III, не желавший вовлекаться в тяжелую борьбу с Турцией, не соответствовавшую интересам России, хладнокровно отнесся к идее византийского наследия и ограничился лишь общим заявлением о том, что он хочет против «поганства» стоять[835]. Не добившись согласия на вступление России в антитурецкую лигу, Сантай принял деятельное участие в происходивших в Москве переговорах, так как важнейшей целью его миссии являлось содействие заключению мира между Литвой-Польшей и Россией.
Ход переговоров о мире освещают отчет ливонских послов о посольстве в Москву и статейный список посольских сношений между Иваном III и Александром 1501–1503 гг.
Оба источника отмечают, что в Москве ливонские послы встретили холодный прием. Статейный список, сообщая об обеде у великого князя 7 марта, на который были приглашены все послы, подчеркивает, что венгерского, польских и литовских послов великий князь «посылал… потчивати», а «немецкого посла князь великий потчивати не посылал, не потчивал его никто». После обеда у великого князя ливонские послы фактически были отстранены от переговоров. Переговоры велись с польскими и литовскими послами при участии венгерского посла, а ливонские послы находились на своем подворье. Лишь 18 марта ливонские послы были приглашены к великому князю и им было сказано, что магистр во время мира (с Россией) стал помогать польскому королю, врагу великого князя, и нанес стране великого князя большой ущерб[836]. Очевидно, взглядом на Ливонию как на сторону, заключившую враждебный России союз с Литвой и начавшую войну, и был обусловлен в значительной степени тот прием, который ливонские послы получили в Москве.
Другая причина игнорирования ливонских послов русскими властями на первом этапе переговоров заключалась в том, что важнейшим вопросом внешней политики России являлся, как мы неоднократно подчеркивали, вопрос о взаимоотношениях с Литвой, а по сравнению с ним русско-ливонские отношения играли второстепенную роль. К тому же если бы с Польшей – Литвой было достигнуто соглашение о перемирии, то это сделало бы неизбежным и заключение русско-ливонского мира, так как одна Ливония возобновлять войну с Россией не стала бы.
Статейный список посольских сношений между Иваном III и Александром сообщает, что, после того как был согласован текст грамот о перемирии между Россией и Литвою сроком на 6 лет, Иван III 29 марта призвал ливонских послов и начал с ними переговоры. 1 апреля ливонским послам были вручены тексты перемирных грамот. О самих русско-ливонских переговорах в статейном списке почти ничего не сообщается, отмечается лишь, что требование Ивана III о заключении мира с новгородскими наместниками и псковским князем и о включении в перемирные грамоты формулы о челобитье вызвало возражение ливонских послов. По поводу же хода переговоров в целом статейный список ограничивается замечанием, что «те речи все писаны в неметцком ящике»[837]. Очевидно, имелся в виду ящик Посольского приказа, где хранились статейные списки сношений с Ливонией. Но эти списки до нас не дошли.
Более подробно переговоры освещает отчет ливонских послов. Послы приглашались для переговоров с великокняжескими представителями 27 и 29 марта. 29 марта представители великого князя от его имени заявили послам, что если дерптский епископ уплатит просроченную дань, если Великому Новгороду и Пскову будет возмещен причиненный во время мира (по смыслу во время войны, начатой Ливонией до истечения срока мирного договора 1493 г.) ущерб, если будут освобождены задержанные с товарами русские купцы и «дана управа» по поводу всех людей великого князя, сожженных и умерщвленных, и если будут очищены русские церкви, то тогда великий князь Московский пожалует магистра, архиепископа и всю Ливонию и даст перемирие на 6 лет, которое «по старине» должно быть утверждено в Новгороде[838].
В заявлении великокняжеских представителей была изложена точка зрения русского правительства в отношении предстоящего перемирия с Ливонией. Значительное число русских требований имело целью ликвидировать последствия войны: требование о возмещении Новгороду и Пскову убытков, причиненных во время мира, об освобождении задержанных русских купцов (войне предшествовал, как мы указывали, арест русских купцов в Дерпте), об очищении русских церквей (возможно, что в связи с войной русские церкви в ливонских городах были закрыты).
Характерной чертой русских требований являлась забота об интересах русских подданных (ими были преимущественно купцы), находившихся в Ливонии. Это нашло свое выражение в пункте о русских церквах, бывших организующими центрами русского купечества за границей, а также в требовании «управы» по поводу сожженных и умерщвленных людей великого князя. Согласно правилам, действовавшим в сфере русско-немецкой торговли с конца XII в., купцы, находившиеся на чужбине, за совершенные проступки подлежали юрисдикции местных властей. В соответствии с этим правилом осенью 1494 г. в Ревеле двое русских, виновных в уголовных преступлениях, были жестоко казнены: один был сожжен, другой сварен в котле. В ответ на эти казни Иван III закрыл немецкий двор в Новгороде. В конце 90-х годов, во время переговоров с ливонским магистром и ганзейскими городами, в качестве одного из условий открытия ганзейского двора и возвращения ганзейцам конфискованных у них товаров русское правительство выдвигало требование о наказании «злодеев», виновных в казни его подданных. Выдвигая требование о наказании ревельских судей, поступивших в соответствии с существующей юрисдикцией, русское правительство тем самым заявляло о своем отказе ее признавать (подробнее см. далее). Логическим следствием этого отказа должно было быть требование пересмотра действовавшей юрисдикции, однако оно русской дипломатией еще не было сформулировано. Повторив во время мирных переговоров с Ливонией 1503 г. требование «об управе» по поводу сожженных и умерщвленных людей великого князя, русское правительство тем самым вновь подтвердило намерение не признавать существующую юрисдикцию, исходя из интересов своих подданных, находившихся в Ливонии.
В своем ответе на заявление русского правительства ливонские послы попытались оспорить прежде всего желание великого князя, чтобы перемирие было бы заключено «по старине» в Новгороде. Они заявили, что хотят в соответствии с полученной ими от ливонских властей инструкцией, чтобы договор был утвержден в Москве самим великим князем и чтобы в нем не было формулы о челобитье. Заявление ливонских послов вызвало чрезвычайное раздражение великокняжеских представителей. Не встретило оно сочувствия у польско-литовских и венгерского послов. Последние, боясь, что позиция ливонских послов отрицательно отразится на достигнутой договоренности о заключении русско-литовского перемирия, всячески воздействовали на ливонских послов, побуждая их отказаться от своих требований[839]. Под давлением польско-литовских и венгерских послов ливонские послы должны были это сделать, после чего вопрос о русско-ливонском перемирии был быстро согласован: если на русско-литовские переговоры потребовалось три недели, то русско-ливонские заняли всего несколько дней.
2 апреля состоялось крестоцелование на русско-литовских перемирных грамотах. 4 апреля ливонским послам были вручены проекты русско-ливонских перемирных грамот, которые затем должны были быть утверждены в Новгороде и Пскове. 7 апреля послы выехали из Москвы[840].
В результате переговоров между Россией и Ливонией в соответствии с традицией были заключены три договора: между Новгородом и Ливонией, между Псковом и Ливонией, между Псковом и Дерптским епископством[841]. Сохранились тексты двух первых договоров. Договор о перемирии между Псковом и Дерптским епископством до наших дней не дошел.
Грамота о перемирии между Новгородом и Ливонией представляет собой проект договора, который был утвержден в Новгороде в июле 1503 г.[842] Грамота начинается с традиционных для русско-ливонских договоров конца XV в. формул о заключении мира по божьей воле и велению великого князя и о приходе в Великий Новгород к наместникам великого князя немецких послов с челобитьем. Срок перемирия устанавливается на 6 лет. Граница подтверждается старая: от Чудского озера «стержнем» Наровы-реки «в Соленое море»; запрещаются взаимные нарушения границы. Указывается, что во время перемирия стороны должны собрать съезд об «обидных делах» на р. Нарове, на старом месте, во время которого «добрым людям» надлежит «исправу дать и взять с обеих сторон»; очевидно, предусматривалось разрешение путем полюбовного соглашения конфликтов, возникших ко времени заключения мира между подданными обоих государств. Устанавливалось также, что впредь по поводу «обидных дел» новгородские наместники должны «ссылаться» с магистром и «давать исправу с обеих сторон». Послам каждой из сторон гарантировался «чистый путь» во владениях другой стороны; подтверждалась отмена вознаграждения проводникам со стороны послов. Вопросов торговых сношений касалась лишь одна статья, гласившая, что новгородские купцы, задержанные в Дерпте, должны быть освобождены со своими товарами, а если какой купец умер или убежал, то его товар следует возвратить новгородцам[843]. Весь же сложный комплекс вопросов русско-ливонских торговых отношений, прежде всего вопросов о возобновлении прерванной во время войны торговли, остался вне рамок договора о перемирии.
В перемирной грамоте между Псковом и Ливонией сообщается о приезде в Новгород к новгородскому наместнику князю Данилу Васильевичу «по воле божией и по указу великого государя царя русского Ивана» псковских послов: Григория Яковлевича Кротова, псковского посадника Федора Гаврилова, псковских бояр Леонтия Олфериевича Языкова, Андрея Кирилловича Изразцова, Максима Ивановича Понарина, Федора Павловича Квасова, Якова Мокеевича Еропкина, купеческих старост Фомы Александрова, Тимофея Макарьина, Труфана Козла и городского писца Василия, а также немецких послов: Клауса Гольстевера и Дидерика Лоде, которые докончали перемирие «за князя магистра лифляндского и архиепископа рижского… и за все их города и всю державу» на 6 лет. В течение этих 6 лет запрещалось всякое нарушение мира. Подтверждалась старая граница. Устанавливалось, что на оз. Великом псковичи должны ловить рыбу у своего берега, а немцы – у своего, в случае если ветер отнесет рыбака на противоположную сторону, то «на то не гневаться». Указывалось, что по поводу «обидных дел» «честные люди» с обеих сторон должны собраться на съезд на р. Нарове и «исправу дать» и «взять с обеих сторон»; впредь в течение 6 лет по поводу «обидных дел» псковский князь должен «ссылаться» через послов с магистром и архиепископом и «исправу давать с обеих сторон». Послам каждой из сторон гарантировался «чистый путь» и беспрепятственный проезд во владениях другой стороны, отменялась плата за постой. Устанавливалось, что если у Пскова возникает «нелюбовь» к магистру или у магистра к Пскову, то следует отослать мирные грамоты и только через месяц после этого можно начинать войну. Так же как в договоре Новгорода с Ливонией, в псковско-ливонском договоре есть только одна статья, касающаяся торговых сношений, – об освобождении задержанных в городах магистра и архиепископа псковских купцов и их товаров и о возвращении товаров умерших в темницах или убежавших псковских купцов[844]. Вопрос о восстановлении торговли в псковско-ливонском договоре, как и в новгородско-ливонском, не ставился.
Договорная грамота о перемирии между Псковом и Дерптским епископством 1503 г., как мы указывали, не сохранилась. Но, исходя из содержания новгородско-ливонской и псковско-ливонской грамот о перемирии 1503 г., можно предположить, что псковско-дерптская грамота тоже включала статьи, подтверждающие нерушимость границы, беспрепятственность проезда послов, и, кроме того, статьи, устанавливающие порядок разбора «обидных дел». Надо думать, что в псковско-дерптской грамоте о перемирии 1503 г. находилась и статья об уплате дани великому князю Московскому дерптским епископом: эта статья встречается во всех псковско-дерптских договорах начиная с договора 1463 г. Отметим в этой связи ошибочность распространенного в литературе вплоть до последнего времени мнения о том, что, согласно перемирию 1503 г., Орден принял на себя обязательство об уплате великому князю Московскому юрьевской дани[845]. Ливонский орден никогда, за исключением последних русско-ливонских договоров 1554 г.,[846] не давал обязательства уплачивать дань великому князю. Эту дань должен был уплачивать дерптский епископ, начиная, как мы это отмечали, с псковско-дерптского договора 1463 г.
В каком же отношении находились условия перемирных грамот 1503 г. к тем требованиям, которые выдвигались русской и ливонской стороной накануне и в период переговоров о перемирии?
Ливонская сторона добивалась отмены практики заключения новгородско-ливонских договоров с новгородскими наместниками и устранения формулы о челобитье – и формула, и практика заключения договоров в Новгороде были сохранены; ливонская сторона желала, чтобы отдельные псковско-дерптские договоры больше не заключались – псковско-дерптский договор был заключен; руководители ливонской конфедерации хотели достигнуть изменения в интересах Ливонии существующей русско-ливонской границы – граница была подтверждена прежняя; ливонская сторона стремилась добиться урегулирования русско-ганзейского конфликта на основе удовлетворения требования Ганзы о возврате конфискованных в Новгороде товаров и освобождении задерживаемых ревельских купцов – товары не были возвращены. Единственно, чего смогли достигнуть ливонские представители, это обещания со стороны великокняжеских представителей освободить трех задержанных в Новгороде с 1494 г. ревельских купцов после того, как будут освобождены задержанные в Ливонии русские купцы с их товарами[847]. Все же важнейшие, ливонские требования остались нереализованными. Это обстоятельство лишний раз показывает несостоятельность курса Плеттенберга, начавшего войну с Россией в расчете на ее ослабление и изменение благодаря этому отношений между Россией и Ливонией.
