Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."

Автор книги: Наталья Казакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

Следующие статьи содержат обязательство ливонских властей возвратить задержанных псковских купцов с их товарами, а также возвратить товар, захваченный у псковского посла^[889].

Часть статей раздела договора о торговле (о «чистом пути» и свободе торговли) была традиционной для русско-ливонских договоров. Другие статьи – о праве псковичей торговать в Ливонии оптом и в розницу, о «колупаньи» у них воска «понемногу», об упразднении «колоды» и еще некоторые – встречались уже в псковско-дерптском договоре 1474 г. (там они касались пребывания псковичей только в Дерптском епископстве). Возможно, что эти статьи имелись и в не дошедших до нас псковско-ливонских договорах 1474, 1481 и 1493 гг. Во всяком случае в псковско-ливонском договоре 1474 г. уже была, как это следует из изложения его Псковской летописью, статья об упразднении «колоды» для псковских купцов на территории Ливонии, а также статья, запрещавшая немецким купцам продавать крепкие напитки в Пскове. Запрещение на ввоз соли в Псковскую землю в псковско-ливонском договоре 1509 г. повторяло аналогичное запрещение новгородско-ливонского договора 1509 г.^[890] И наконец, такие статьи, как например о запрещении устанавливать цены на товары купцов другой стороны и ограничивать срок их пребывания, являлись совершенно новыми для практики русско-ливонских торговых отношений.

В целом раздел псковско-ливонского договора о вопросах торговли характеризуется обилием и детальностью статей, особенно касающихся пребывания и торговли псковских купцов в Ливонии. Следует отметить, что псковским купцам договор гарантировал такие важные права, как право розничной торговли, освобождение от уплаты таможенных пошлин, – права, которых ливонские купцы в Пскове не имели и которые в средние века иноземным купцам, как правило, не предоставлялись^[891]. Все это свидетельствует о большом внимании русских властей к развитию внешней торговли Пскова, в частности торговли псковичей в Ливонии.

Обширный раздел договора, трактующий вопросы юрисдикции и судопроизводства,^[892] вводил новые нормы в практику псковско-ливонских отношений. Эти нормы полностью воспроизводили соответствующие нормы новгородско-ливонского договора 1509 г. Поэтому, не повторяя сейчас их характеристики, мы напомним лишь, что новые принципы юрисдикции и судопроизводства, введенные по настоянию русской стороны, создавали более благоприятные условия для деятельности купцов, находившихся за границей.

Эту же цель в отношении псковских купцов в Ливонии преследовала и ставшая традиционной для русско-ливонских договоров (начиная с конца XV в.) статья с обязательством ливонских властей очистить русские церкви и держать их «по старине»^[893].

Ряд статей псковско-ливонского договора был посвящен регулированию посольских сношений; эти статьи, как и статьи о разборе «обидных дел» представителями обеих сторон на съезде, были аналогичны соответствующим статьям новгородско-ливонского договора 1509 г.^[894]

При сравнении псковско-ливонского договора с соответствующими разделами новгородско-ливонского договора бросается в глаза их одинаковая направленность – стремление к установлению прочного мира на границе и созданию условий, благоприятствующих развитию торговли, особенно торговли русских купцов в Ливонии.

Одинаковая направленность договоров, подчеркиваемая одними и теми же формулировками ряда статей, объясняется тем, что хотя Псков не вошел еще в состав Русского государства, но его политика определялась в значительной степени политикой великокняжеского правительства. Это относится и к договору 1509 г., который был заключен, как гласит его начальная формула, «по воле божьей и велению русского царя Василия…».

Значительный интерес для характеристики русско-ливонских отношений и внешней политики России начала XVI в. представляет анализ псковско-дерптского договора 1509 г.^[895] Наиболее раннее упоминание о заключении особого псковско-дерптского договора имеется в источниках под 1463 г.,^[896] первый сохранившийся текст договора датируется 1474 г.^[897] В конце XV – начале XVI в. отдельные псковско-дерптские договоры заключались каждый раз при заключении русско-ливонских договоров, но до нас дошел, помимо псковско-дерптского договора 1474 г.,^[898] только текст договора 1509 г.

Псковско-дерптский договор 1509 г. был заключен в Новгороде одновременно с двумя другими русско-ливонскими договорами. В заключении его с псковской стороны участвовал тот же состав посольства, что и при заключении псковско-ливонского договора, с дерптской – представители дерптского епископа Иоганн Кавер («Иван Ковер») и Керстен Зойе («Керстен Сюге»). В введении к договору указывалось, что он был заключен «по божой воле и по великого господара веленью цара руского Василья»^[899].

Первая статья договора устанавливала продолжительность заключенного мира – 14 лет. Вторая статья, на которой мы остановимся далее, обязывала дерптского епископа уплачивать дань великому князю Московскому. Следующая группа статей касалась границы: подтверждалась старая граница между Псковом и Дерптским епископством и предусматривалось недопущение различных случаев ее нарушения. Все эти статьи совпадают (лишь с незначительными изменениями формулировок) с соответствующими статьями договора 1474 г.^[900] Группа статей договора 1509 г. была посвящена вопросам торговли псковичей в Дерптском епископстве. Важнейшие из них следующие: псковичам гарантировался «чистый путь», а также право торговли всяким товаром оптом или в розницу; торговать псковичи могли в Дерптском епископстве не только с его купцами, но и с купцами других частей ливонской конфедерации (со «всяким гостем Лифлянтские земле»); для псковских купцов в Дерптской епископстве отменялись и таможенные сборы («колоде по всей Юрьевской земли не быти нигде, и гостинца от того не имати»)^[901]. Названными статьями, имевшимися уже в договоре 1474 г.,^[902] подтверждались важные права псковских купцов в Дерптском епископстве – право розничной торговли, гостевой торговли (с купцами из других частей Ливонии), свобода от таможенных сборов. Купцы Дерптского епископства, которым, в общей форме гарантировалась свобода проезда и торговли в Пскове и Псковской земле, подобных прав не имели. Более того, псковско-дерптский договор 1509 г. вводил для них, как и псковско-ливонский договор 1509 г. для всех ливонских купцов, запрет на ввоз соли в Псков и Псковскую землю. Договор 1509 г. повторял также имевшееся в более ранних псковско-дерптских договорах запрещение немецким купцам вести торговлю крепкими напитками в Пскове и Псковской земле^[903].

Созданию условий, благоприятствующих пребыванию и деятельности псковских купцов в Дерптском епископстве, должны были способствовать и статья о русских церквах в Дерпте, повторяющая соответствующую статью договора 1474 г., и вновь вводимые правила юрисдикции в отношении находившихся на чужбине купцов, аналогичные соответствующим нормам двух других русско-ливонских договоров 1509 г.^[904]

Ряд статей договора регулировал посольские сношения, а также различные случаи, возникавшие в практике пограничных отношений: вопрос о выдаче беглых холопов, воров и т. д. Источником этих статей являлись либо статьи более ранних псковско-дерптских договоров, либо новые нормы, внесенные в два других русско-ливонских договора 1509 г.^[905]

Для характеристики псковско-дерптского договора 1509 г. существенное значение имеет интерпретация его второй статьи: «А дань блатовернаго гооподара, цара руского, и старые залоги – и то честному бискупу юръевскому давать по старине, по крестному целованью»^[906]. Не останавливаясь вновь на вопросе о происхождении и характере юрьевской дани, упоминающейся в псковско-дерптских договорах, начиная с 1463 г., отметим, что связывать с юрьевской данью притязания России на верховную власть над Дерптским епископством, а расширительно над всей Ливонией (как это часто делают в литературе), можно только для середины XVI в., когда в связи с заключением русско-ливонских договоров 1554 г. правительство Ивана IV эти притязания действительно выдвинуло. Рассматривать же для более раннего периода статью о юрьевской дани как выражение притязаний России на верховную власть над Ливонией у нас нет никаких оснований: хотя статья о дани переходила из договора в договор, но дань не уплачивалась, и русское правительство относилось к этому совершенно спокойно. Статья о юрьевской дани псковско-дерптского договора 1509 г. не меняет вытекающую из всего содержания договора характеристику его как акта, цели которого ограничивались установлением мира на западных рубежах России и содействием развитию ее внешней торговли. По своей направленности псковско-дерптский договор 1509 г. совпадает с двумя другими русско-ливонскими договорами этого года.

Русско-ливонские договоры 1509 г. имели большое значение для России. Они устанавливали мир на всем протяжении русско-ливонской границы, причем прочность этого мира гарантировалась не только статьями о заключении 14-летнего мира между всеми членами Ливонской конфедерации, с одной стороны, и Новгородом и Псковом – с другой, но и содержащимся в введении к новгородско-ливонскому договору обязательством ливонских ландесгерров расторгнуть союз с великим князем Литовским и впредь в такой союз не вступать. Развитие событий в Прибалтике в конце XV – начале XVI в. показало, что в связи с созданием и укреплением единого Русского государства Орден не мог собственными силами осуществлять свои наступательные планы против русских земель. Для ведения военных действий против России он нуждался в союзнике (напомним, что, война 1501–1503 гг. была начата только после заключения Ливонией союза с великим князем Литовским), а благодаря указанному обязательству возможность иметь такого союзника исчезла; следовательно, исчезла и возможность возобновления экспансии Ордена против русских земель. Следствием принятого Ливонией по новгородско-ливонскому договору 1509 г. обязательства соблюдать нейтралитет в случае русско-литовского конфликта являлось также создание благоприятной обстановки для борьбы России за возвращение русских земель, остававшихся еще под властью Великого княжества Литовского. Таким образом, договоры 1509 г. не только закладывали действительно прочные основы для установления устойчивого мира на русско-ливонской границе, по и обеспечивали международное положение, способствовавшее решению важнейшей внешнеполитической задачи России.

Договоры 1509 г. предусматривали далее, как мы уже подчеркивали, возобновление и дальнейшее развитие русско-ливонской торговли и, что особенно важно, создание благоприятных условий для пребывания и деятельности русских купцов в Ливонии. Последнее означало укрепление позиций русского купечества во внешней торговле, усиление ее активного характера. Вместе с тем активизация деятельности русских купцов в городах Ливонии, через которые осуществлялись торговые сношения с Западной Европой, давала импульс дальнейшему развитию этих сношений.

Русско-ливонские договоры 1509 г. способствовали упрочению международного положения России как в политическом, так и в экономическом плане.

Заключение русско-ливонских договоров 1509 г. было обусловлено не только могуществом Русского государства, отчетливо выявившимся во время войн начала XVI в., когда ему не смогла противостоять литовско-ливонская коалиция, но и некоторыми факторами международной жизни. Одним из них являлось, как уже отмечалось, подписание в 1508 г. «вечного» мира между Русским государством и Великим княжеством Литовским, другим – позиция Империи. Весной 1508 г., когда Сигизмунд, король польский и великий князь Литовский, просил у Ливонского ордена военной помощи против России,^[907] император Максимилиан в специальном письме Плеттенбергу советовал воздержаться от военных действий против великого князя Московского, так как вражда с ним не была в интересах Империи, занятой войной с Францией и Венецией^[908]. Максимилиан исходил из совершенно правильной мысли, что новый конфликт между Россией и Ливонией (являвшейся частью Империи) осложнит международное положение Империи, активно участвовавшей в это время в итальянских войнах. Надо думать, что позиция императора учитывалась руководством Ливонского ордена при заключении в 1509 г. русско-ливонских договоров.

Хотя договоры 1509 г. и отвечали интересам России, рассматривать их как акты, имевшие отрицательные последствия для Ливонии, было бы неправильно. Договоры предусматривали невозможность повторения агрессии Ливонского ордена против России, и в этом плане они представляли собой дипломатическое поражение Ордена. Чрезвычайно болезненным для ливонских городов был введенный договорами запрет на ввоз соли в Россию. Но в то же время установление прочного мира между Россией и Ливонией, создание условий для дальнейшего развития русско-ливонской торговли (запрет на ввоз соли в Россию был вскоре отменен)^[909] явились предпосылками подъема, которым отмечена экономическая жизнь Ливонии первой половины XVI в.^[910]

Выгодой в конечном счете русско-ливонских договоров 1509 г. для обеих сторон было обусловлено повторение их норм в последующих русско-ливонских договорах первой половины XVI в.^[911] Значительное изменение содержания и формуляра до-говоров имело место лишь в договорах 1550 г. и особенно 1554 г., когда правительство Ивана IV готовилось поставить вопрос о необходимости для России получения выхода к Балтийскому морю^[912] путем овладения ливонскими портами.

Глава VI

Русско-ганзейские отношения в конце XV – начале XVI в.

Закрытие ганзейского двора в Новгороде в 1494 г.

Важнейшим событием в истории русско-ганзейских отношений 90-х годов XV в. является закрытие ганзейского двора в Новгороде Иваном III в 1494 г.

По поводу причин, обусловивших это событие, высказывались различные точки зрения. В русской дореволюционной историографии в ряде работ решающая роль в закрытии ганзейского двора приписывалась заключению русско-датского союза 1493 г., который был направлен против Швеции, находившейся в союзе с Ганзой^[913]. В немецкой историографии, посвященной истории Ганзы и русско-ганзейской торговли, широко распространено мнение о том, что поступок Ивана III находился в связи с его антиновгородской политикой. Как писал Э. Денель, Русское государство «хотело уничтожить все, что могло иметь значение для вновь подчиненного города», с этой целью оно «раздавило сначала русское, а потом немецкое купечество в Новгороде». Аналогичной точки зрения придерживался Л. К. Гетц^[914]. Иное мнение высказал Г. Козак: он считает, что причиной закрытия немецкого двора в Новгороде явились в первую очередь противоречия между Москвой и Ревелем, касающиеся состояния русской церкви в Ревеле, обращения там с великокняжескими послами и приговоров, вынесенных ревельским судом в отношении подданных великого князя; поскольку Ревель господствовал во дворе св. Петра в Новгороде, постольку мероприятия, неблагоприятные для существования двора, касались почти исключительно Ревеля^[915]. В советской исторической литературе получил развитие взгляд, согласно которому закрытие ганзейского двора в Новгороде было обусловлено стремлением русского правительства к ликвидации монополии Ганзы на посредническую торговлю между Россией и Западной Европой и к установлению непосредственных торговых сношений с европейскими странами^[916].

При всем различии изложенные точки зрения имеют общее: они трактуют закрытие ганзейского двора как результат намерения Ивана III покончить с торговлей ганзейцев в Новгороде, что было обусловлено определенным (тем или иным) аспектом его политики. Особое место занимает позиция А. И. Никитского. По его мнению, закрытие ганзейского двора в 1494 г. не являлось важным событием, связанным с политикой Ивана III: оно представляло собой лишь один из обычных в истории русско-ганзейских отношений конфликтов, когда ганзейские купцы в Новгороде арестовывались в ответ на насилия, чиненные русским купцам на чужбине^[917].

Чтобы разобраться в причинах и значении интересующего нас события, обратимся к источникам, его освещающим. Наибольший интерес из них представляют материалы ганзейского посольства в Россию осенью 1494 г., участники которого были не только современниками, но в известной мере и наблюдателями случившегося.

Причиной посольства послужили мероприятия, проведенные великокняжескими наместниками в Новгороде по отношению к ганзейцам в 1489–1494 гг.: запрещение продажи ганзейцами соли и меда без взвешивания, запрещение «колупать» покупаемый у новгородцев воск и требовать «наддач» к мехам, повышение весовой пошлины, взимаемой с ганзейцев, распоряжение о том, что ущерб, причиненный русским в ливонских городах, будет взыскиваться с приказчика немецкого двора (hovesknechte)^[918]. Эти мероприятия вызвали большую тревогу среди ганзейских городов. Ганзейский съезд в Бремене 25 мая 1494 г., обсуждавший письмо Ревеля о нововведениях в Новгороде относительно соли и меда, принял решение поручить ливонским городам ходатайствовать перед великим князем об отмене «необычных постановлений», направленных против привилегий ганзейского купечества; одновременно съезд постановил прекратить – с целью воздействия на русских – подвоз в Нарву соли и меда^[919] (из Нарвы ганзейские товары поступали в Новгород). В результате переписки между Ревелем и Дерптом в июне – июле 1494 г. было решено незамедлительно отправить к великому князю посольство, включающее одного ратмана от каждого города^[920]. В качестве посла от Дерпта был избран Томас Шрове, от Ревеля – Готшалк Реммелинкроде. Каждый из них оставил отчет о посольстве.

Отчет Томаса Шрове, сохранившийся полностью, освещает путешествие послов, переговоры и события, случившиеся во время посольства – от выезда Томаса Шрове из Дерпта до возвращения обратно. Отчет Готшалка Реммелинкроде дошел до пас в отрывке, включенном в письмо Готшалка к ревельскому бургомистру Иоганну Ротердту, написанное после задержания Готшалка в Новгороде. Сохранившийся отрывок передает наиболее интересную часть переговоров в Москве, а также обстоятельства закрытия ганзейского двора в Новгороде. Наличие отчетов обоих послов делает возможным сопоставление и взаимопроверку их сведений. Дополнением к отчетам послов служат их счета издержкам, имевшим место во время посольства: расходы на провизию, корм лошадям, перечисляются подарки, поднесенные великому князю и его окружению, взятки русским должностным лицам и т. д.^[921]

Материалы посольства освещают его историю следующим образом.

Томас Шрове 1 августа выехал из Дерпта и 4 августа прибыл в Нарву, где встретился с Готшалком Реммелинкроде. 7 августа оба посла выехали из Нарвы и 12-го были в Новгороде; там больше трех недель они ожидали разрешения на дальнейший путь. Из Новгорода послы выехали 4 сентября и 18-го были в Москве. 2 октября они имели первую аудиенцию у великого князя, во время которой передали ему от имени 73 городов статьи – «пункты» (как они названы в отчетах), содержавшие жалобы городов на действия русских властей и населения в отношении ганзейцев; «пункты» были переданы в письменной форме, так как послам было запрещено пользоваться услугами своего переводчика. После вручения «пунктов» великому князю состоялся обмен подарками, а затем послы были приглашены к трапезе великого князя^[922].

«Пункты», врученные великому князю, начинаются с жалоб ганзейских городов на нововведения новгородских властей. Города жаловались на постановление об обязательном взвешивании соли и меда, на запрещение «колупать» воск и брать «наддачи» к мехам, на распоряжение о том, что за ущерб, причиненный русским в Ливонии, ответственности будут подлежать власти немецкого двора в Новгороде. Основной мотив жалоб ганзейцев заключался в указании на противоречие этих нововведений «старине». В пятом пункте, излагающем возражения ганзейцев касательно намерения новгородских властей взыскивать за ущерб, причиненный русским в Ливонии, с приказчика немецкого двора и его помощника, указывалось дополнительно, что это намерение противоречит крестоцелованию, в котором стоит, что «истец должен знати истца»^[923]. Вслед за этими пунктами следуют жалобы по поводу различных конфликтных случаев: захвата русскими товаров с немецких судов, потерпевших кораблекрушение и прибитых к русскому берегу Наровы, высокой платы, запрашиваемой с ганзейских купцов новгородскими возчиками и носильщиками, застройки новгородцами берега у немецкого двора, случаев ограбления отдельных немецких купцов и т. д.^[924] Подобные случаи, отмечавшиеся и раньше, не представляли собой ничего нового в практике русско-ганзейских отношений.

5 октября ганзейские послы имели встречу с двумя великокняжескими дьяками – Федором Курицыным и Андреем Майковым. Содержание переговоров, происходивших во время встречи, отчеты послов излагают по-разному.

Согласно отчету Готшалка Реммелинкроде, во время встречи дьяки передали ответ великого князя на жалобы ганзейских городов. На желание ганзейцев отменить нововведения в торговле солью, медом, воском и мехами великий князь ответил категорическим отказом: дьяки от имени великого князя заявили, что он хочет, чтобы соль в Новгороде взвешивалась на весах, мед, привозимый ганзейцами, подлежал взвешиванию, как и привозимый из его страны и Литвы, «колупанье» воска и «наддачи» к мехам больше не имели места; что касается жалоб ганзейцев на недоброкачественность покупаемых у новгородцев мехов, то меха должны осматриваться при покупке. С возражением ганзейцев против намерения новгородских властей взыскивать за ущерб, понесенный русскими в Ливонии, с приказчика немецкого двора и его помощника, великий князь согласился, и дьяки от его имени сказали, что власти немецкого двора не будут привлекаться к ответственности. Дьяки передали ответы великого князя и на последующие «пункты», касавшиеся различных конфликтов. Почти во всех случаях великий князь намеревался дать указание провести расследование и поступить с немецкими купцами по справедливости; равным образом, как подчеркивалось в ответе великого князя, должны были поступить власти ганзейских городов в отношении русских жалоб^[925].

Томас Шрове ничего не сообщает об ответе великого князя на ганзейские жалобы. Согласно его отчету, представители великого князя Федор Курицын и Андрей Майков зачитали врученные великому князю жалобы ганзейских городов и попросили послов подтвердить правильность написанного, что они и сделали. Затем великокняжеские представители огласили жалобы русской стороны: ганзейские города, расположенные как в Ливонии, так и вне ее, обвинялись в том, что в них великокняжеским послам причинялся вред, с последних брались большие суммы за фрахтовку кораблей; случались также избиения и другие несправедливости в отношении великокняжеских людей, послов и купцов. По поводу жалоб русских послы сказали, что они не уполномочены на них отвечать; пусть русские пошлют своих послов в города, там им «дадут управу»^[926].

Хотя переговоры 5 октября в отчетах Томаса Шрове и Готшалка Реммелинкроде освещаются неодинаково, но противоречий между ними нет. Несовпадение объясняется, очевидно, тем, что каждый из послов запечатлел в своем отчете различные моменты переговоров: Готшалк Реммелинкроде фиксировал внимание на ответе великого князя на ганзейские жалобы, Томас Шрове – на жалобах русских. Взятые вместе, свидетельства обоих послов полно освещают ход переговоров 5 октября.

6 октября великий князь дал послам прощальную аудиенцию. Он сказал, что послы должны ехать в Новгород, а он пошлет указание новгородским наместникам Якову Захарьевичу и Петру Михайловичу разобраться во всех делах и «дать управу» «по старине» и крестоцелованию. Попросив передать ганзейским властям благодарность за подарки, великий князь отпустил послов.

После этого в течение 10 дней послы ожидали охранной грамоты. 16 октября дьяки, которые вели переговоры с послами, вызвали их на великокняжеский двор. Там находились два грека, Мануэль и Дмитрий, проезжавшие недавно в качестве великокняжеских послов через Ревель, которые заявили, что во время пребывания в Ревеле они подверглись «обидам» и им был причинен ущерб на сумму 360 (374, согласно отчету Реммелинкроде) венгерских гульденов и что Готшалк Реммелинкроде в качестве представителя Ревеля должен эту сумму уплатить. Две недели тянулись переговоры по этому вопросу между ганзейскими послами, в ходе которых требуемая с ревельского посла сумма была увеличена до 429 гульденов^[927]. На описании этих переговоров прерывается отчет Готшалка Реммелинкроде о посольстве. В письме к ревельскому бургомистру Готшалк добавил к включенному в него отрывку отчета лишь несколько соображений о причинах своего ареста и ареста немецких купцов в Новгороде, на которых мы остановимся далее. Согласно отчету Томаса Шрове, ревельский посол достал требуемую с него сумму у немцев, проживавших в Москве, и 20 октября вручил ее грекам на великокняжеском дворе.

31 октября послы получили охранную грамоту, 1 ноября выехали из Москвы и 14 ноября достигли Бронницы, расположенной около Новгорода. Здесь их встретил отряд из 200 человек во главе с новгородскими должностными лицами. Послы были разлучены и 15 ноября порознь доставлены в Новгород: Томас Шрове в сопровождении великокняжеского пристава на готский двор, Готшалк Реммелинкроде, взятый под стражу, – на немецкий двор. 17 ноября Готшалк со своими спутниками был переведен в темницу на епископском дворе. 18 ноября Томас Шрове был вызван к новгородским наместникам, которые следующим образом разъяснили происшедшее: «[Немецкие] купцы арестованы, потому что купцы князя из его страны в Ревеле и в вашей стране облагались поборами, избивались, их товар отнимался и они притеснялись и т. д. Товаром, который находится в церкви [немецкого двора], великий князь хочет уплатить своим, которые жаловались. И Готшалк, посол, арестован потому, что ревельцы несправедливо сожгли одного москвича; за это великий князь хочет с него взыскать. Это скажи своим старейшим в качестве ответа, а ты можешь ехать своим путем». Томас Шрове пытался взять на поруки арестованных, но безуспешно. Получив охранную грамоту, 23 ноября он выехал из Новгорода и 4 декабря возвратился в Дерпт^[928].

Таким образом, согласно отчету Томаса Шрове, получается, что причиной ареста ганзейских купцов послужили насилия над русскими в Ливонии, в частности в Ревеле (в число этих насилий входило, очевидно, и сожжение русского в Ревеле). Готшалк Реммелинкроде в письме к ревельскому бургомистру Иоганну Ротердту дает несколько иную интерпретацию причин, обусловивших случившееся. Он подчеркивает, что арест его действительно последовал в ответ на сожжение русского в Ревеле, но судьба немецких купцов в Новгороде была решена независимо от этого события: они были приговорены еще до того, как в Москву пришло известие о происшедшем в Ревеле^[929].

Материалы ганзейского посольства 1494 г. наиболее обстоятельно проанализированы Л. К. Гетцем^[930]. Он считает, что русское правительство с самого начала отрицательно относилось к ганзейскому посольству и не стремилось к урегулированию своих отношений с Ганзой. Об этом свидетельствуют, по мнению Л. К. Гетца, действия русских властей по отношению к послам: отнятие у них в бытность в Новгороде бумаг, лишение их по приезде в Москву собственного переводчика, взятки, бравшиеся русскими должностными лицами. Что касается решения великого князя передать дальнейшие переговоры новгородским наместникам, то оно означало по существу отказ Ивана III прийти к соглашению с Ганзой, так как послы отсылались «за управой» к тем самым наместникам, на которых они жаловались. С точки зрения Л. К. Гетца, закрытие ганзейского двора в Новгороде было решено Иваном III заранее во исполнение его плана устранения из торговли с Западом всех конкурентов Москвы: сначала Новгорода, а потом Ганзы. Удобный повод для закрытия ганзейского двора дало сожжение русского в Ревеле.

С выводами Л. К. Гетца вряд ли можно согласиться. Отдельные неприятные для ганзейских послов действия русских властей, которые имели место в Новгороде и Москве, не представляли собою исключительного явления в дипломатической практике того времени, поэтому они не могут служить основанием для вывода о преднамеренном решении русского правительства сорвать переговоры и закрыть ганзейский двор. Что касается самих переговоров с великим князем, то они протекали, как об этом свидетельствуют отчеты послов, в атмосфере дружелюбия. По отношению к послам была проявлена вся предписываемая московским этикетом любезность: им были вручены богатые подарки (каждый получил по 5000 мехов), они были приглашены к великокняжескому столу. Великий князь внимательно рассмотрел ганзейские жалобы и, ответив отказом на протесты ганзейцев против нововведений в торговле солью, медом, воском и мехами (в этих вопросах Иван III твердо стоял на страже интересов русского купечества), выразил намерение дать указание новгородским наместникам разобраться во всех остальных конфликтах и решить их путем переговоров. Для характеристики позиции русского правительства в отношении Ганзы показательно и то обстоятельство, что, несмотря на наличие в правительственных кругах недовольства положением русских в ливонских городах, Иван III ожидал (как это следует из отчета Томаса Шрове о переговорах 5 октября), что все инциденты и здесь будут урегулированы мирным путем. Отсылку ганзейских послов к новгородским наместникам нет оснований считать фарсом, разыгранным великим князем (если Иван III решил закрыть ганзейский двор, то непонятно, зачем ему было прибегать к этому фарсу): поступая так, он отдал дань традиции, согласно которой все дела с Ганзой решались в Новгороде новгородскими властями; возможно, что Иваном III руководило соображение о том, что Новгород ближе расположен к Ливонии и новгородским властям было легче разобраться во взаимоотношениях с ливонскими городами. Весь ход переговоров в Москве на первом этапе свидетельствует, на наш взгляд, об отсутствии у великого князя намерения ликвидировать ганзейский двор и о стремлении к мирному (без репрессий) урегулированию отношений с Ганзой.

Это стремление оставалось, как нам кажемся, в силе и тогда, когда произошел инцидент, вызванный жалобами греков, послов великого князя, на действия ревельцев. Несомненно, что жалоба греков вызвала раздражение великого князя и он запретил выезд ганзейских послов из Москвы до уплаты требуемой греками компенсации. Но после того как эта уплата была произведена, послам 31 октября была выдана охранная грамота и они выехали в Новгород, где должны были происходить дальнейшие переговоры.