Текст книги "Русско-ливонско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в."

Автор книги: Наталья Казакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Если сравнить изложение условий псковско-дерптского мира 1463 г. в Псковских первой и второй летописях, с одной стороны, и в Псковской третьей – с другой, то оказывается, что между ними имеется большое различие: в первых двух фигурирует урегулирование вопроса о Желачке, в последней – вопрос о юрьевской дани и русских церквах и конце в Дерпте^[495].

Несомненно, что урегулирование вопроса о Желачке входило в условия псковско-дерптского мира 1463 г. Об этом говорит не только то обстоятельство, что известие о нем читается в Псковских первой и второй летописях, близких по времени к описываемым событиям, но и то, что сама псковско-дерптская война 1458–1463 гг. возникает из-за Желачки. В Псковской третьей летописи при изложении условий мира 1463 г. вопрос о Желачке был выпущен, очевидно, потому, что летопись составлялась спустя столетие, в разгар ливонской войны, когда урегулирование давнего пограничного спора летописца не интересовало.

Труднее решить, входило ли в договор 1463 г. условие о юрьевской дани и русских церквах и конце в Дерпте. Отсутствие известия о нем в Псковских первой и второй летописях, почти современных описываемым событиям, и наличие сведений о включении этого условия в договор 1463 г. только в поздней Псковской третьей летописи невольно побуждают поставить вопрос: не является ли известие Псковской третьей летописи интерполяцией, навеянной русско-ливонской войной, в возникновении которой в 1558 г. столь большую роль сыграл вопрос о ливонской, первоначально юрьевской, дани?

Однако такой постановке вопроса противоречат статьи о юрьевской дани и русских церквах и конце, читающиеся в псковско-дерптском договоре 1474 г., текст которого сохранился. Эти статьи гласят: «Што светыи божьи церкви в Юрьевѣ у Рускомъ конъцы и рускии конецъ, а то честному бискупу юръевъскому, и посадникомъ юръевскимъ, и всемъ юръевъцомъ держати чисто, по старыне и по крестному целованью, и ни обидити. А дани благоверныхъ великихъ князей рускихъ царей, старый залоги, а то чесному бискупу юръевъскому за осмъ летъ отъдати в тотъ часъ, по крестъному целованью; а сего веремени, благоверными великимъ княземъ рускимъ царемъ на чесномъ бискупе юръевъскомъ дань своя имати, по старыне, по тому крестному целованью»^[496].

Как мы видим, договор 1474 г. обязывает дерптские власти русские церкви и Русский конец в Дерпте держать «по старыне и по крестному целованью». В этой формуле для обоснования рассматриваемой статьи используется, с одной стороны, «старина», т. е. обычное право, исстари существующие нормы, не зафиксированные в договорных грамотах, а с другой – «крестное целование», т. е. нормы договорных грамот, причем формула не уточняет, какое крестное целование имеется в виду. Чтобы уточнить этот вопрос, обратимся к тексту статьи о юрьевской дани.

Первая часть статьи предписывает дерптскому епископу выплатить просроченную за 8 лет дань великому князю «по крестному целованию». Вторая часть устанавливает, что впредь («сего времени») великим князьям взимать дань с дерптского епископа «по старыне, по тому крестному целованию». О каком крестном целовании здесь идет речь? Естественно, что не о настоящем (договоре 1474 г.), ибо тогда была бы употреблена обычная для русско-немецких договоров формула «по сей грамоте», «по сему крестоцелованию»;^[497] речь идет и не о старых договорных грамотах вообще – в таких случаях в договорах употребляется формула «по старому крестоцелованию» или просто «по крестоцелованию»^[498]. Наличие указательного местоимения «то» позволяет заключить, что в данном случае имеется в виду одно определенное крестоцелование, которое в недалеком прошлом предшествовало договору 1474 г. и было поэтому хорошо известно современникам, отсюда употребление формулы «то крестоцелование». Таким крестоцелованием мог быть только договор 1463 г., ибо между 1463 и 1474 гг. никакие псковско-дерптские договоры не заключались.

Итак, анализ формуляра статей о русских церквах и конце в Дерпте и о юрьевской дани договора 1474 г. показывает, что эти статьи уже имелись в тексте договора 1463 г. и наличие известий о них в Псковской третьей летописи отнюдь нельзя отнести за счет «примысливания» ее составителя. Вполне возможно, что составитель летописи располагал какими-то более ранними источниками, где имелись интересующие нас известия. Акцентировал же он на них внимание в связи с современной обстановкой, когда шла борьба за Ливонию, поводом к которой явился пресловутый вопрос о ливонской дани. Почему рассматриваемые статьи отсутствуют в изложении условий псковско-дерптского договора 1463 г. Псковскими первой и второй летописями, сказать трудно; может быть, потому, что эти статьи не касались непосредственно Пскова (они касались великого князя и дерптского епископа) и в силу этого не привлекали внимания псковского летописца, описывавшего историю родного края^[499].

Что же скрывалось за статьями договора 1463 г. о русских церквах и конце в Дерпте и о юрьевской дани? Попытаемся сначала ответить на этот вопрос применительно к русским церквам и Русскому концу в Дерпте, привлекая для более полного уяснения его не только ранние и современные договору сведения, но и известия несколько более поздних источников, относящихся к концу XV в.

Самое раннее упоминание о русских церквах в Дерпте мы находим в «Хождении на Флорентийский собор» – описании путешествия русского посольства на Ферарро-флорентийский собор 1438–1439 гг., составленном одним из участников посольства. Автор «Хождения», описывая Юрьев (Дерпт), отметил в частности: «Церкви же христианские бе у них две: святый Никола и святый Георгии; христиань же мало»^[500]. Итак, в Дерпте в 1438 г. существовали две православные церкви. По аналогии с Ригой и Ревелем, для которых существование православных церквей засвидетельствовано источниками XIV в., можно предположить, что возникновение православных церквей в Дерпте, часто посещаемом русскими купцами, относится также к более раннему, нежели XV век, времени. Две православные церкви в Дерпте – св. Николая и св. Георгия – названы и в русско-ливонском договоре 1481 г.^[501] По-видимому, одна из них – св. Николая– была церковью новгородцев, другая – св. Георгия – церковью псковичей. При церквах находились помещения (de woninge), где жили попы и дьяконы^[502]. Русские церкви в Дерпте владели селами: согласно русско-ливонскому договору 1481 г., власти Дерпта брали на себя обязательство «села тых церквей очистити по крестному целованью»^[503]. Вряд ли под селами русских церквей следует понимать феодальные вотчины, расположенные в сельской округе Дерпта. Скорее это были земельные участки в пригородной черте, обрабатываемые церковными служками для удовлетворения нужд притча^[504].

На основании всех этих отрывочных сведений можно заключить, что русские церкви в Дерпте были патрональными церквами новгородских и псковских купцов, посещавших город. Но церкви являлись не только местом отправления религиозного культа. Из переписки ливонских городов конца XV в. известно, что при русской церкви св. Николая в Ревеле был находившийся с нею под одной крышей дом, в котором хранились товары и устраивались пиршества^[505]. Надо думать, что для хранения товаров и устройства празднеств использовались и помещения, имевшиеся при русских церквах в Дерпте. Таким образом, церкви, за неимением в Дерпте русских купеческих подворий, являлись в какой-то мере объединяющими центрами русского купечества.

Для выяснения роли русских церквей в Дерпте представляет интерес одна сфрагистическая находка. В 1957 г. в Пскове была найдена печать, имеющая на лицевой стороне надпись «Печать юрьевская», а на оборотной – «Печать святого Георгия». Эта печать, датируемая серединой XV в., могла принадлежать, по справедливому предположению В. Л. Янина, только церкви св. Георгия в Дерпте^[506]. Несомненно, что юрьевская печать св. Георгия применялась в сфере церковных дел: ею скреплялись различные акты церковного характера. Но в то же время сфера применения ее была, как нам думается, более широкой. Печать могла использоваться ввиду отсутствия в Дерпте специальных организаций русского купечества и в сфере гражданских дел – для удостоверения различных актов, связанных с пребыванием и деятельностью русских купцов в Дерпте.

С вопросом о русских церквах в Дерпте в источниках тесно связывается вопрос о Русском конце. Наиболее точный ответ на вопрос о том, что представлял собой Русский конец в Дерпте, дает отчет ганзейских послов о русско-ганзейских переговорах 1498 г. Во время переговоров, на которых затрагивалось и положение русских в Дерпте, представители последнего заявили, в частности: «Дома и помещения (de huser und woninge), расположенные вокруг русской церкви (русских церквей?^[507]) в Дерпте, принадлежат горожанам Дерпта (oren borgeren), и нигде никто па них не имел прав, кроме тех, кто записан в городской книге; если в прежние времена некоторые русские, которые были горожанами Дерпта (?), в них жили, то они арендовали эти дома у горожан Дерпта (van oren borgeren), потому что дома находились около русской церкви (русских церквей?), и поэтому то место в их городе получило название Русского конца; равным образом и в Пскове Немецкий берег называется немецким только по имени, но когда какой-нибудь немец туда приезжает, то он должен давать арендную плату тому, кому дома принадлежат»^[508]. Из заявления дерптских представителей во время переговоров 1498 г. следует, что Русский конец в Дерпте – это часть города, расположенная около русских церквей, в которой издавна останавливались русские (несомненно, русские купцы), снимавшие здесь для себя помещения у местных горожан^[509]. В. Л. Янин на основе находки юрьевской печати св. Георгия полагает, что юрьевская печать была печатью Русского конца в Дерпте и что Русский конец имел свое самоуправление^[510]. Это предположение кажется нам преувеличенным. Поскольку русские, жившие в Русском конце Дерпта, являлись лишь съемщиками помещений у местных бюргеров, постольку трудно предполагать, чтобы органы самоуправления находились в их руках. Самоуправление в Дерпте, как во всех ливонских городах, принадлежало местным бюргерам. Что касается юрьевской печати св. Георгия, то она была, как мы уже отметили, печатью церковной, применявшейся в сфере церковных и купеческих дел.

По условиям псковско-дерптского договора 1463 г., как они переданы в Псковской третьей летописи, дерптские власти брали на себя обязательство «Роускии конецъ и святыа церкви… держать по старинѣ и по старым грамотам, а не обидеть»^[511]. Обязательство «держать по старинѣ и по старым грамотам» предполагало соблюдение, с одной стороны, обычного права, а с другой – норм старых договоров. Таким образом, согласно тексту Псковской третьей летописи, получается, что договору 1463 г. предшествовали какие-то более ранние псковско-дерптские договоры, в которых уже имелась статья о русских церквах и Русском конце в Дерпте.

Однако никакие более ранние псковско-дерптские договоры, за исключением соглашения 1448 г. о возвращении дерптцами псковичам их «старин» (по-видимому, спорных земель в районе Желачки), неизвестны. В договоре же 1474 г., где сохранилась статья о Русском конце и церквах, имеется ссылка лишь на «старину» и крестное целованье (одно), под которым следует понимать, как мы установили, договор 1463 г. Ссылка на «старые грамоты» в договоре 1474 г. отсутствует, а если бы таковые имелись, то несомненно, что ссылка на них была бы внесена в договор. Все это заставляет считать ссылку на «старые грамоты» в Псковской третьей летописи интерполяцией, связанной со стремлением показать в условиях Ливонской войны древность особых прав русских в Дерпте. На самом деле договор 1463 г. был первым в истории псковско-дерптских отношений, в текст которого была включена статья о Русском конце и русских церквах в Дерпте.

Реальное содержание обязательства дерптских властей «держать» русские церкви и Русский конец «по старине» и «не обидитъ» заключалось, очевидно, с одной стороны, в обязательстве обеспечивать неприкосновенность русских церквей, свободу отправления религиозного культа и деятельности русских купцов, связанной с церквами (хранение товаров, празднества), а с другой – в обязательстве гарантировать сохранность имущества и личную безопасность купцов, останавливавшихся в Русском конце в Дерпте.

Одной из причин, побудившей русские власти внести в договор 1463 г. рассматриваемую статью, являлись случаи повреждения русских церквей и нарушения сохранности имущества русских купцов в предшествующие годы^[512]. Но хотя эти случаи заставили русские власти обратить внимание на положение русских в Дерпте, их нельзя считать основной причиной, обусловившей появление в договоре 1463 г. указанной статьи. Эта причина была более глубокой. Она коренилась, на наш взгляд, в развитии торговли русских купцов в Ливонии, требовавшем обеспечения там интересов русского купечества, а также во вмешательстве в русско-ливонские дела великокняжеской власти, способной обеспечить эти интересы. Появление рассматриваемой статьи было обусловлено в конечном счете политическими процессами, происходившими в России, – объединением русских земель и усилением великокняжеской власти. Напомним в этой связи, что во время псковско-дерптской войны 1458–1463 гг. великокняжеское правительство оказывало деятельную поддержку Пскову и воевода великого князя Федор Юрьевич участвовал в заключении мирного договора 1463 г.

Другая статья договора 1463 г., появление которой также было связано с вмешательством великокняжеской власти в русско-ливонские дела, – это знаменитая статья о юрьевской дани. Напомним ее текст: «Тогда же и о послинѣ великихъ княжеи, что въ Юрьевѣ, а то пискупу великому князю давати цо старинѣ»^[513].

Вопрос о времени и причинах происхождения юрьевской дани и ее реальном значении является загадкой. Сведения по этому вопросу имеются лишь в поздних источниках, в частности в источниках, освещающих русско-ливонские переговоры 1554 г.,^[514] и в «Хронике» Ниенштедта, составленной в 1609 г. Как известно, в ходе переговоров 1554 г. правительство Ивана IV выдвинуло требование об уплате дани населением Ливонии за 50 лет в размере 1 марки с каждой души ежегодно. Русские представители настаивали на древности дани. Так, Висковатый заявил, что дань в течение 210 лет не уплачивалась, но 81 год назад обязательство о ее уплате было внесено в договор^[515] (имеется в виду псковско-дерптский договор 1474 г., о котором речь еще пойдет). Ливонские послы отрицали факт существования дани. Ниенштедт в своей «Хронике» при изложении переговоров, имевших место по окончании русско-ливонской войны 1501–1503 гг., сообщает, что в связи с требованием великого князя Московского уплатить дань было проведено «исследование», которое показало, что некоторые ливонские крестьяне имели обыкновение держать несколько ульев по ту сторону границы и уплачивали за это какую-то часть собранного меда владельцам земли^[516]. Таким образом, по Ниенштедту, получается, что пресловутая ливонская, точнее юрьевская, дань – это всего-навсего оброк медом, уплачиваемый некоторыми ливонскими крестьянами русским владельцам земли. С нашей точки зрения, данные «Хроники» Ниенштедта, как и материалы о русско-ливонских переговорах 1554 г., ввиду их позднего происхождения и тенденциозности не могут служить основанием для выяснения вопроса о происхождении юрьевской дани.

Исследователи пытались решать этот вопрос с помощью различного рода исторических экскурсов. С. М. Соловьев, исходя из факта поражения, которое войска великого князя Ярослава Всеволодовича нанесли ливонским военным силам под Юрьевом в 1234 г., считал, что в основе юрьевской дани лежало обязательство уплачивать дань русским великим князьям, которое, очевидно, было дано дерптским епископом после этого поражения. По мнению И. И. Юрьенса, истоки юрьевской дани следует искать в даннических отношениях к Пскову латышей Толовы, прослеживаемых по источникам еще в конце XIII в. и затем перешедших, как полагает исследователь, на дерптского епископа, поскольку он был слабым членом ливонской конфедерации^[517]. К. Штерн полагал, что Иван III для требования юрьевской дани использовал соглашение, существовавшее между дерптским ратом и Псковом, по которому рат должен был ежегодно передавать русским церквам определенную сумму, собираемую в виде налога с русского населения Дерпта^[518].

С нашей точки зрения, ни одна из приведенных гипотез не может быть признана окончательной. Из текста договора 1463 г. (в изложении Псковской третьей летописи) можно заключить лишь, что между Дерптским епископством и Псковом (или великими князьями) ко времени заключения договора существовали какие-то давние и неясные (ввиду отсутствия известий источников) отношения, связанные с уплатой епископом денежной суммы. Они не были зафиксированы в договорных грамотах и определялись «стариной», о чем говорят ссылка на «старину», читающаяся в статье о юрьевской дани договора 1463 г., и отсутствие ссылок на «грамоты» – договоры. Эти давние и, повторяем, неясные для нас отношения Иван III использовал для того, чтобы предъявить Дерптскому епископу требование об уплате дани и оформить его в виде соответствующей статьи договора.

В литературе широко распространено мнение о том, что с юрьевской данью великокняжеская власть связывала притязания на Ливонию и что требование уплаты дани являлось выражением стремления великих князей рассматривать Ливонию как свою древнюю отчину, лишь временно попавшую под иноземную власть^[519]. Нам представляется, что такое толкование правильно лишь по отношению к кануну Ливонской войны, когда во время русско-ливонских переговоров 1554 г. с требованием уплаты невыплаченной в течение многих лет дани русские представители действительно связывали вопрос об исторических правах России на Дерптскую область, а расширительно и на всю Ливонию^[520]. По отношению же к концу XV – началу XVI в. подобное толкование является, как мы полагаем, неправомерным, так как в источниках этого периода нет никаких указаний на стремление великокняжеского правительства связать с правом на юрьевскую дань какие-то особые права на Дерптское епископство, не говоря уже о всей Ливонии. Более того, сам факт равнодушного отношения русского правительства в первой половине XVI в. к многолетней невыплате дани свидетельствует о том, что сколько-нибудь серьезного значения последней не придавалось.

Включение статьи о юрьевской дани, как и статьи о русских церквах и конце в Дерпте, в договор 1463 г. было обусловлено в конечном итоге процессом объединения русских земель и усиления позиций великокняжеской власти. В идеологическом плане эти процессы находили выражение в идее о русском великом князе как главе всего православного мира – идее, еще не вылившейся в форму теории «Москва – третий Рим», но со времени Флорентийского собора и падения Константинополя приобретавшей на Руси все большую популярность. Отражением этой идеи в дипломатической практике русского правительства и являлись статьи о русских церквах и конце в Дерпте и о юрьевской дани, как бы подчеркивавшие стремление великого князя выступить в роли защитника православной веры и интересов русских, находящихся не только на родине, но и за ее пределами.

Сближение Новгорода с Ливонским орденом в 60-х – начале 70-х годов XV в.

Если великокняжеская власть оказывала активную помощь Пскову во время войны с Дерптским епископством 1458–1463 гг., то иную позицию занимало правительство Новгорода: «А новогородцы тогда не помогоша псковичемъ ни словомъ ни дѣлом противу Нѣмецъ; а псковичи много имъ биша челомъ, они же челобития пьсковскаго не прията»^[521].

Более того, в 1465 г., когда отношения между Новгородом и Псковом обострились из-за стремления псковичей освободиться от суда новгородского владыки, новгородское правительство просило ливонского магистра об оказании помощи против псковичей, обещая со своей стороны помогать Ордену против них. По словам составителя Псковской третьей летописи, новгородцы «съединишася съ Немци, что новогородчомъ съ единого с Немци на псковичъ стати». Однако дело до войны не дошло. В результате переговоров конфликт удалось уладить, и в 1465 г. Новгород и Псков заключили мир^[522].

Сближением Новгорода с Орденом было обусловлено заключение соглашения между Новгородом и нарвским ратом в 1468 г. об унификации вощаного веса в Нарве и Новгороде. Единицы вощаного веса в Нарве были тяжелее новгородских, из-за этого новгородские купцы – вощаники, торговавшие в Нарве, терпели убыток. В январе 1468 г. новгородский посол, купеческий староста Марк Панфильев, договорился с магистром о сличении нарвских весовых единиц для воска с новгородскими, в результате чего магистр отдал нарвским властям (напоминаем, что Нарва являлась орденским городом) соответствующее распоряжение. От нарвского магистрата Марк Панфильев потребовал, пользуясь свободой действий, полученной от магистра, введения новгородских вощаных весовых единиц^[523]. Так благодаря хорошим отношениям между Орденом и Новгородом было проведено важное для новгородского купечества мероприятие. Позиция Новгорода во время псковско-ливонских конфликтов 50–60-х годов, с одной стороны, и соглашение 1468 г. об унификации вощаного веса в Новгороде и Нарве – с другой, показывают, что Новгород в своей ливонской политике руководствовался только собственными интересами и не помышлял об общерусских интересах.

Для характеристики позиции правительства Новгорода в последние годы его самостоятельности исключительный интерес представляет письмо ливонского магистра Вольтуса фон Герзе (1470–1471) великому магистру от 13 августа 1471 г. Ливонский – магистр сообщал, что недавно (очевидно, после Шелонской битвы, но еще до заключения Коростынского мира^[524]) в Феллине побывали одно за другим два новгородских посольства, известивших о всех «притеснениях», которые новгородцы терпят от «московского короля» и псковичей. Они желали, чтобы мир между Ливонией, с одной стороны, и Новгородом и Псковом – с другой, срок которого истекал через год (имеется в виду договор, заключенный в 1448 г. в Нарве на 25 лет), был бы продлен на 10 лет или на сколько Орден захочет при условии исключения из него Пскова. По словам магистра, новгородцы настоятельно просили отказать Пскову в мире и удержать псковичей дома, в то время как сами они хотели достаточно подготовиться к войне с «московским королем»^[525]. Таким образом, после Шелонского поражения новгородское правительство не думало отказываться от борьбы с московским князем и искало союза с Ливонским орденом, который военной угрозой должен был сковать псковичей и развязать Новгороду руки для продолжения войны с Москвой.

В лице магистра Вольтуса фон Герзе правительство Новгорода встретило человека, готового пойти навстречу его планам. Вольтус фон Герзе принадлежал к числу тех деятелей Ордена, которые являлись особенно рьяными сторонниками борьбы с Русью^[526]. Еще в марте 1471 г. он присылал в Псков посольство с требованием отказаться («отступиться») в пользу Ордена от территории за Красным Городком^[527] – псковским пригородом, построенным в 1464 г. на р. Синей; псковичи это требование отклонили^[528]. Теперь, в августе 1471 г., обращение новгородцев с просьбой о помощи давало магистру удобный повод для вмешательства в русские дела. Свое отношение к просьбе новгородцев Вольтус фон Герзе выразил так: «Мы думаем, что для блага нашего Ордена и Ливонии не следует их оставлять без помощи, ибо если Новгород будет покорен московским королем и псковичами и покорен таким образом, что московский король станет, да хранит бог от этого, неограниченным господином Новгорода, тогда… господину рижскому архиепископу, господину епископу дерптскому и нашему Ордену в Ливонии воды и земли, которые псковичи у нас отняли во время доброго мира и до сих пор удерживают за собой,^[529] не только никогда не возвратить, но нам следует ожидать все больших нападений и притеснений. Нам кажется также, что если они таким образом объединятся, то мы попадем в тяжелое положение и должны будем с ними заключить мир по их воле и отказаться от всего, что псковичи отняли у нашего Ордена и других господ, или вести войну против всех них, что для нас будет очень тяжело»^[530]. Боязнь объединения русских земель под единой властью, стремление помешать этому объединению – вот те мотивы, которыми руководствовался ливонский магистр, излагая великому магистру свое мнение о необходимости оказания помощи Новгороду.

Но дать новгородцам сразу положительный ответ магистр счел нецелесообразным. В Новгород были отправлены его послы, которым надлежало получить от новгородских властей подтверждение их просьбы и предложить им прислать своих представителей на съезд на р. Нарову 8 сентября для окончательного решения вопроса. Магистр тем временем собирался обсудить предложение новгородцев с рижским архиепископом и дерптским и эзельским епископами, а также с рыцарством Гаррии и Вирландии. «Если новгородцы согласятся, – писал магистр, – подтвердить предложенные условия приложением печатей и крестоцелованием и если названные ливонские прелаты и рыцарство нашего Ордена в Гаррии и Вирландии их одобрят и посоветуют так поступить, то мы не сможем уклониться и начнется война». В заключение ливонский магистр просил великого магистра прислать помощь – 300–400 лошадей и сколько возможно пеших воинов^[531]. Орден, таким образом, готовился к войне с Москвой и Псковом, чтобы помешать подчинению Новгорода великокняжеской власти. Так боязнь новгородского боярства потерять свои привилегии и страх Ордена перед усилением внешнеполитического могущества Руси привели новгородское правительство и руководство Ордена к сближению, направленному против великого князя Московского.

Однако до оформления новгородско-ливонского военного союза, направленного против Москвы, дело не дошло, так как 11 августа 1471 г. между Иваном III и новгородским правительством был подписан мирный договор, предрешивший по существу вхождение Новгорода в состав великого княжества Московского. Но весьма возможно, что между Новгородом и Орденом была достигнута договоренность о продлении действия Нарвского договора еще на 10 лет. На эту мысль наводит отсутствие известий о каких-либо конфликтах между Новгородом и Ливонией вплоть до 1480 г.

Договоры Пскова с Ливонским орденом и Дерптским епископством 1474 г.

В связи с приближавшимся окончанием срока действия Нарвского договора (15 августа 1473 г.) Орден и Псков в начале 70-х годов вели переговоры о заключении мира. Была достигнута договоренность о съезде осенью 1472 г. представителей магистра и Пскова. Чтобы усилить свои позиции на предстоящем съезде, псковичи просили великого князя прислать для участия в съезде своего посла. Просьба была удовлетворена, и в Псков в качестве великокняжеского посла прибыл Андрей Тимофеевич. Однако, когда настал срок съезда, магистр сорвал его: 8 сентября в Псков приехал посол магистра и заявил, что «нынѣ князю местеру недосоугъ, на съездъ не быти, ни людей ему своихъ так же не слати»^[532].

В 1473 г. дважды происходили встречи псковских и ливонских послов: первый раз – на Нарове, второй – в Новгороде. Обе встречи закончились безрезультатно. После первого съезда, по словам псковского летописца, послы «розъехася розно, а оуправѣ не оучинивше никоея же». Во время второго съезда ливонский посол сказал, «что князь местеръ со Псковом и перемирье не ем лет по срочных лѣтех». Получив прямой отказ посла магистра возобновить мир, псковичи отправили своего посла к великому князю просить его, чтобы он «любо сам на конь оусселъ, любо сына послалъ за домъ святыа Троица». Помощь от великого князя не замедлила явиться.

В ноябре 1473 г. в Псков приехал князь Данила Холмский, а с ним и военная помощь – рати из 22 городов (Ростова, Дмитрова, Мурома, Костромы и т. д.). Псковичи вместе с войском великого князя намеревались предпринять поход на Ливонию, но неожиданная оттепель помешала этому, а вскоре отпала и надобность в военных действиях против Ливонии. Решительное выступление великого князя Московского в защиту Пскова заставило ливонские власти изменить свою позицию. 24 декабря 1473 г. в Псков прибыло дерптское посольство с предложением заключить пятилетнее перемирие, а 2 января 1474 г. – посольство от ливонского магистра для переговоров о мире^[533].

Мир между Псковом и Ливонским орденом был заключен в январе 1474 г. сроком на 20 лет. 7 января состоялось целование креста на договорной грамоте в Пскове, после чего послы Пскова выехали в Ригу, где крест на грамоте целовал магистр. Договорная грамота о мире не сохранилась, и нам известны в передаче псковского летописца лишь некоторые обязательства, принятые ливонским магистром. Составитель Псковской третьей летописи следующим образом изложил обращение к псковским властям ливонского магистра, содержание которого затем вошло в условия договора: «… яз князь великои и лифлямскои и ризскои воеводѣ великого князя челомъ бию, тако же и князю псковскомоу и Псковоу, своим соусѣдомъ, повѣстоую: чтобы ми есте миръ дали; а язъ князь местерь с воды и с земли сстоупаюся домоу святыа Троица и всего Пскова, моихъ соусѣдъ, да и за то имаюся, что ми к вамъ во Псковъ из своие волости корчьмы, пива и медоу не пущати, да и поуть ми псковскымъ посломъ и гостем держати чисто, а колода отложити по всей моей сдержаве»^[534].

Из приведенного текста следует, что псковско-ливонский договор 1474 г. касался пограничных вопросов, дипломатических сношений и торговли. Согласно договору Орден отказывался от притязаний на территорию, которую псковичи считали своей: очевидно, речь шла о территории за псковским Красным Городком, на которую Орден претендовал в 1471 г. Статья, касающаяся дипломатических сношений, содержала обычную для русско-ливонских договоров гарантию «чистого пути» для послов. Из статей, трактующих вопросы торговли, традиционной была статья о гарантии «чистого пути» для гостей. Две другие статьи были новыми. Согласно первой из них магистр брал на себя обязательство «во Псков из своие волости корчьмы, пива и медоу не пущати» («корчма» в древнерусском языке – крепкий напиток^[535]). Очевидно, по договору запрещался ввоз из Ливонии в Псков крепких напитков, типа меда и пива, изготавливавшихся в Ливонии. По второй статье магистр давал обязательство «колода отложити» по всей своей стране. По-видимому, здесь речь шла об освобождении псковских купцов от уплаты таможенных пошлин, взимавшихся у «колод» – шлагбаумов. Обе новые статьи о торговых сношениях и статья о разрешении пограничного спора были выгодны псковичам. Недаром русские летописи подчеркивают, что Орден заключил мир с Псковом «на всей воли пьсковскои»^[536]. Несомненно, что такой характер договора был обусловлен поддержкой, оказанной Пскову великим князем.