Текст книги "Эдера 3"
Автор книги: Мирослав Адамчик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
ГЛАВА 4
Андреа Давила покинул офис Рафаэля со смешанным чувством. Ведь то, о чем сообщила симпатичная секретарша, никак не вязалось с обликом Рафаэля – того Рафаэля, которого Андреа знал еще по студенческой скамье. Рафаэль всегда был удивительно пунктуален и если случались какие-то неотложные дела, успевал предупредить.
На этот раз предупредила секретарша. Она конечно-же извинилась за своего босса, объяснив, что Андреа не сможет встретиться в ближайшее время со своим другом, потому что тому по делам пришлось спешно вылететь в Испанию. Он даже не успел предупредить всех тех, кому были назначены встречи на сегодня.
Андреа шел по улице Римини, смотрел на пестро одетых туристов и сам чувствовал себя точно таким же. Многие женщины поглядывали на Андреа Давила с восхищением, ведь он был статный и привлекательный мужчина, а пестрая шелковая рубашка подчеркивала его загар.
«Что же делать? – раздумывал Андреа.– Скорее всего, Эдеры в гостиничном номере не будет, ведь я предупредил ее, что уйду часа на два-три».
Возвращаться в гостиницу не было смысла и, чтобы как-то скоротать время и не ходить под жарким средиземноморским солнцем, Андреа решил заглянуть в кафе.
Первое кафе, попавшееся на его пути, было переполнено, да к тому же оно показалось Андреа не очень уютным.
«Надо найти что-нибудь получше, ведь я собираюсь посидеть час или полтора».
Мужчина свернул с набережной, поднялся на террасу и вошел в небольшое кафе. Все столики, как на зло, были заняты.
Но тут как из-под земли появился услужливый официант.
– Сеньор, вы хотите посидеть? – сразу же узнав в Андреа своего соплеменника, быстро заговорил молоденький итальянец.– Проходите сюда,– он указал на столик, находящийся в тени.
Андреа глянул.
За столиком сидел мужчина лет шестидесяти пяти. Он был одет довольно аккуратно. Мужчина попыхивал сигаретой и с интересом поглядывал на молоденьких девушек, которые расхаживали внизу по набережной.
А позади набережной был пляж. Время от времени мужчина прикладывал к глазам ладонь козырьком, всматриваясь в смуглые девичьи тела, и тут же, как по мановению волшебной палочки, на его лице появлялась сладкое выражение. Он щурил глаза и откидывался на спинку кресла.
Андреа Давила уселся напротив мужчины и поприветствовал его. Мужчина, до этого сидевший в одиночестве, тут же оживился.
– Присаживайтесь, сеньор, здесь очень хорошо. Прохладно, да и вид отсюда просто замечательный.
Андреа согласно кивнул.
Официант продолжал стоять, ожидая заказа. И то ли Андреа Давила так понравился своему соседу по столику, то ли у пожилого мужчины было прекрасное настроение, полностью соответствующее замечательному теплому дню.
Он посмотрел на официанта и коротко бросил:
– Нам, пожалуйста, два мартини со льдом. Только будьте добры, в высоких стаканах.
Андреа хотел было отказаться, но мужчина положил свою ладонь ему на руку.
– Позвольте, я вас угощу. У меня сегодня праздник.
– Какой?
Мужчина улыбнулся.
– Вы еще молоды, а я прожил довольно долгую жизнь. Мне уже под семьдесят, но я все еще люблю жизнь. Я приехал в Римини не отдыхать, я приехал в Римини, чтобы вспомнить молодость.
Андреа заинтересовался, хотя ему и не очень хотелось слушать чужие исповеди.
– Меня зовут Антонио. Антонио Кварнеги,– уточнил немолодой мужчина и протянул Андреа руку.
– А меня Андреа Давила.
На столе появились стаканы, в которых позванивали кубики льда. Мужчина поднял свой и, взглянув в глаза Андреа, улыбнулся.
– За вас. Ведь у вас впереди еще долгая жизнь.
Андреа улыбнулся в ответ, и мужчины пригубили изумительно вкусный напиток.
– Так вот, молодой человек, позвольте мне, старику, так к вам обращаться.
– Да вы совсем не старик,– улыбнувшись, заметил Андреа.
– Бросьте, не говорите такое, я сам прекрасно знаю, что выгляжу на все свои годы. У меня была нелегкая жизнь, но очень интересная. Здесь, в Римини, родилась и жила одна очень привлекательная женщина. И когда-то у меня с ней был роман. Женщина очень любила рассказывать об этом городе и поэтому я приехал сюда.
– Она еще жива? – спросил Андреа.
– Я, честно признаться, даже не знаю. Мы с ней расстались лет сорок назад и после этого больше не встречались. Но воспоминания о нашей встрече я храню в своем сердце.
Мужчины еще выпили, и Андреа уже с интересом слушал рассказ собеседника. Казалось, тот только и ждал, перед кем выговориться, перед кем излить душу.
– Так-вот, сеньор Давила, право, нет ничего легче, чем быть лифтером. А я свою жизнь начал именно с того, что поступил на работу лифтером.
Андреа не удивился. Ведь всякие профессии существуют на свете. Кто-то должен быть лифтером.
– Той гостиницы, в которой я начинал свою трудовую жизнь, уже нет. Ее разрушили и построили бетонный фешенебельный отель. Это случилось лет двенадцать назад. И после этого я уже оказался без работы. Тот отель был в Милане, где я родился.
– Милан красивый город,– заметил Андреа Давила.
– Да, сеньор, конечно, красивый, но тогда у меня не было времени любоваться его красотами. Это сейчас я свободен и люблю расхаживать по улицам, заходить в соборы, любоваться старинными памятниками. А тогда я был молод. Чтобы быть лифтером, учиться почти ничему не надо. Мне выдали красивую ливрею, которой я очень гордился. И, судя по некоторым взглядам великосветской клиентуры, которая останавливалась в том старинном отеле, я нравился женщинам. И от их взгляда я ощущал прилив бодрости и искренне радовался своей нехитрой работе.
Андреа Давила оперся локтями на стол и попытался вообразить себе этого пожилого мужчину юношей в яркой ливрее. Ему это почти удалось.
Пожилой мужчина заулыбался.
– Знаете, сеньор Давила, я догадался, о чем вы думаете. Да-да, это правда, я ходил в пестрой ливрее. Сейчас, конечно, это довольно сложно вообразить, но тогда я был стройным и гибким, – сеньор Кварнеги откинул со лба седую прядь.– Мне, знаете ли, приходилось работать по шестнадцать часов подряд, за вычетом тех немногих минут, когда персонал гостиницы завтракает, обедает и ужинает, кстати сказать, из рук вон плохо – в тесном помещении между залом ресторана и кухней. Пища, которой нас кормили, была собрана из всевозможных неаппетитно приготовленных остатков. Мне лично эти сомнительные рагу и фрикассе, к которым подавалось немного кислого местного вина, всегда казались опасными для жизни. Должен прямо заметить, что более безрадостно мне приходилось питаться только в тюрьме.
– Как, вам довелось даже побывать в тюрьме? – воскликнул Андреа Давила, проникаясь все большим интересом к своему собеседнику.
– Да, пришлось, но об этом не хочется вспоминать.
Сеньор Кварнеги уперся локтями в стол и продолжил:
– Итак, проводя шестнадцать часов на ногах в про-питанной духами тесной кабине, вертя ручку, то и дело глядя на доску с выскакивающими на ней номерами этажей, впуская и выпуская пассажиров, ежеминутно останавливая машину при подъеме и спуске, я только удивлялся дурацкому нетерпению постояльцев, которые непрерывно трезвонили из вестибюля, не понимая, что я не могу в мгновение ока слететь к ним с четвертого этажа, если на каждой площадке мне приходится выходить, чтобы с учтивым поклоном и любезнейшей улыбкой впустить торопящихся вниз пассажиров.
Сеньор Кварнеги прикурил сигарету, жадно затянулся. На его лице было довольно странное выражение – одновременно радостное и очень грустное.
– Так вот, мне приходилось непрерывно улыбаться и говорить: мадам, сеньор, господин, осторожнее... что в общем-то, было совершенно бессмысленно. К концу первого же дня я научился останавливать лифт точно вровень с площадкой или, по крайней мере, мгновенно его выравнивать. Я, собственно, говорю вам об этом потому, что сейчас уже нет тех замечательных старинных лифтов. А тогда все делалось вручную. Пожилых дам я учтиво поддерживал под локоть, словно выход из лифта был невесть каким трудным делом. И нередко получал в награду слегка сконфуженный, а иногда меланхолично-кокетливый взгляд, которым отцветшая жизнь поощряет учтивую молодость. Другие напротив, подавляли в себе чувство невольного восхищения или даже не подавляли, так как их сердца уже давно очерствели и кроме высокомерия в них ни для чего не оставалось места. Иногда мне приходилось оказывать те же услуги молодым женщинам. Они слегка краснели и бормотали благодарность за внимание, что несколько разнообразило мою унылую работу. Представляете, вниз-вверх, вниз-вверх... И так шестнадцать часов.
– Тяжело представить,– кивнул Андреа Давила, уже понимая, что рассказ мужчины будет довольно длинным.
– Позвольте, сеньор Давила, я еще закажу вина? – и Антонио Кварнеги подозвал официанта и сделал заказ.– Все то время, что я ездил в лифте, я думал лишь об одной женщине. И беглое заигрывание с другими было лишь репетицией, желанной встречей с ней. Я ждал ту, которая зримо жила в моих мыслях и в своих носила мой образ. Я говорю об одной очень богатой даме, которая постоянно останавливалась в нашем старинном отеле и за которой был зарезервирован один из лучших номеров. И вот однажды, под вечер, часов в пять, эта женщина появилась в вестибюле с вуалью поверх шляпы. Мы с моим коллегой, таким же юным лифтером, стояли у своих кабин. Она шла по вестибюлю затем замедлила шаг, заметила меня и широко раскрыла глаза, даже чуть покачнулась, не зная, какой лифт ей выбрать. Ее несомненно потянуло к моему, но мой напарник уже оступил от двери и сделал пригласительный жест. Поэтому она вошла к нему, перед этим взглянув на меня через плечо, и унеслась ввысь. Больше ничего в тот день не произошло, если не считать, что при новой встрече внизу я узнал ее имя. Ее звали Джулия Висконти, она была замужем за каким-то очень богатым человеком. А жили они то в Риме, то во Флоренции. Вам интересны мои воспоминания, сеньор Давила? – немного просящим взглядом пожилой мужчина посмотрел на Андреа.
– Да-да, говорите, я вас слушаю.
– Так вот, на другой день в тот же самый час, когда остальных лифтов на месте не было и только я еще стоял, дожидаясь пассажиров, она вновь прошла через вертящуюся дверь, на сей раз в норковом пальто и в берете из того же прекрасного меха. Наверное, она ездила по магазинам, так как в руках у нее было несколько небольших, элегантного вида пакетов, а одну какую-то коробку она прижимала к себе локтем. Завидя меня, она удовлетворенно кивнула, улыбкой ответила на мой возглас: сеньора, пожалуйста! – сопровождавшийся учтивым поклоном и скорее походившим на приглашение к танцу, шагнула и оказалась вместе со мной в ярко освещенной кабине, тут же взмывшей вверх. Тут же послышался звонок с четвертого этажа.
– На второй, не так ли, сеньора? – тут же осведомился я, ибо она не давала мне никаких указаний.
– Да,– подтвердила сеньора,– на второй. А откуда вы знаете?
– Просто знаю,– немного смутившись, ответил я.
– А вы, наверное, новый лифтер?
– Да, я работаю совсем недавно.
У сеньоры Висконти был мягкий, нервно вибрирующий альт. Но не успел я этого подумать, как она заговорила о моем голосе.
– Мне хочется похвалить вас за приятный голос.
– Я бесконечно рад, сеньора, если мой голос не оскорбляет ваше ухо.
– Знаете, у меня музыкальный слух. Впрочем, слух – это не единственное из моих чувств, которое обладает восприимчивостью,– немного кокетливо улыбнувшись, сказала сеньора Висконти.
«Удивительная женщина» – подумал я.
Затем поддержал ее под локоть, словно ей грозила какая-то опасность, и сказал:
– Разрешите, сеньора, освободить вас от этого груза, донести его до вашей комнаты.
С этими словами я стал брать у нее из рук один пакет за другим. И, бросив свой лифт на произвол судьбы, пошел вслед за ней по коридору. Мы сделали не больше двадцати шагов. Она открыла двадцать третий номер по левой руке и вошла впереди меня в спальню, откуда распахнутая дверь вела в гостиную. Это была роскошная спальня с паркетным полом, устланным персидским ковром, с мебелью вишневого дерева, сверкающим туалетным прибором, с широкой металлической кроватью, покрытой стеганым атласным одеялом, и серой бархатной качалкой. На эту качалку и на стеклянную доску маленького столика я положил пакеты.
Мадам в это время снимала берет и расстегивала шубу.
– Моя служанка не знает, что я пришла, ее комната находится этажом выше. Не будете ли вы так любезны и не поможете ли мне снять пальто?
– С величайшим удовольствием, – отвечал я, принимаясь за дело.
Пока я снимал с ее плеч подбитый шелком мех, еще хранивший тепло ее тела, она повернула ко мне голову с пышными каштановыми волосами и волнистой седой прядью, задорно выбивавшейся на лоб и казавшейся еще светлее по сравнению с копной темных волос, широко раскрыла глаза, потом мечтательно зажмурила их и сказала:
– Ты раздеваешь меня, отважный слуга?
Невероятная женщина, сеньор Давила! И как это было сказано!
Ошарашенный, я все же сумел собраться с духом для ответа.
– Если бы богу было угодно, сеньора, и если бы время позволило, я с наслаждением продолжил бы это прелестное занятие.
– А сейчас у тебя нет для меня времени?
– Увы, сеньора, в настоящую минуту нет. Лифт стоит на втором этаже с открытой дверью, его требуют снизу и сверху. Да и здесь перед ним собралось, наверное, уже немало народу. Я потеряю место, если тотчас же не вернусь к своим обязанностям.
– А будь у тебя время, нашлось бы оно для меня? – задала вопрос сеньора Висконти и загадочно улыбнулась.
Теперь, прожив долгую жизнь, я знаю цену этим улыбкам, но тогда, поверьте, она взволновала меня несказанно и придала уверенности.
– Да, конечно же, и бесконечно много времени, сеньора.
– Так когда же у тебя будет время для меня? настойчиво спросила она, глаза ее широко открылись, приняли хмельное выражение, и она вплотную подошла ко мне в своем серо-голубом, облегающем фигуру английском костюме.
– В одиннадцать моя работа кончается,– тихо ответил я.
– Хорошо, буду тебя ждать,– так же тихо ответила сеньора Висконти.– Вот тебе залог.
И прежде, чем я успел опомниться, моя голова оказалась между ее ладоней, а рот ее прижался к моему для поцелуя, да такого проникновенного и глубокого, что он доподлинно стал связующим нас залогом.
Конечно же, если бы Андреа Давила был священником, то подобных исповедей, возможно, он слышал бы тысячи. Но ведь он им не был и подобное слышал впервые, поэтому с каждой следующей фразой на лице Андреа Давила появлялось все более и более заинтересованное выражение, а глаза начинали сверкать.
И сеньор Кварнеги это почувствовал. Он закинул ногу за ногу, сделал несколько глубоких вздохов, затем залпом допил свой мартини и погасил сигарету.
Андреа Давила подумал:
«Какая же великолепная память у этого уже немолодого мужчины! Он помнит все настолько отчетливо и изъясняется так ясно и литературно, что его рассказ даже может вызвать зависть».
А сеньор Кварнеги подался вперед.
– Наверное, я был несколько бледен, когда положил на качалку ее жакет, который все еще держал в руках, и направился к двери. У лифта, действительно, полные недоумения, стояли три человека, перед которыми я поспешил извиниться не только за свое отсутствие, но и за то, что прежде, чем их везти вниз, мне пришлось подняться с ними на четвертый этаж, откуда вызывали лифт и где уже никого не было. Внизу мне наговорили немало грубостей за учиненный мной беспорядок, но я тотчас пресек их, объяснив, что одна дама внезапно почувствовала приступ слабости и мне пришлось проводить ее до номера. Сеньора Висконти и слабость... – заулыбался рассказчик.– Понимаете, она была женщина прыти необыкновенной. Правда, то, что этой прыти немало способствовала существенная разница в возрасте и мое подчиненное положение, которое она охарактеризовала так необычно и высокомерно – «отважный слуга». Так назвала она меня. Это слово весь вечер не шло у меня из головы, все те шесть часов, которые надо было прожить прежде, чем у меня будет время для нее. Оно немного уязвило меня, это слово, но с другой стороны, преисполнило гордости. Я был доволен отвагой, которой, собственно, не обладал, но которую она навязала. Можно сказать, продиктовала мне. Так или иначе, но в тот момент ее у меня было в избытке. Эта женщина вдохнула в меня отвагу и, прежде всего, через тот связующий поцелуй.
В семь часов я вез ее вниз, к обеду. Она вошла ко мне в кабину, где уже было несколько пассажиров в вечерних туалетах, спускавшихся в ресторан из верхних этажей. Она была одета в восхитительное платье из белого шелка с коротким шлейфом и кружевами. Платье было перетянуто в талии черным бархатным поясом. На шее у нее было колье из молочно-белых, мерцающих и безупречно ровных жемчужин. Оно удивительно шло к ее облику. Так вот, тогда, сеньор Давила, я был поражен ее высокомерным невниманием ко мне. И это после столь проникновенного поцелуя! И я тотчас же отомстил ей, поддержав за локоть не ее, а разряженную, похожую на призрак старуху. Мне почудилось, что Джулия Висконти смеется над моей милосердной галантностью. В котором часу вернулась она в свою комнату, я так и не узнал. Но время близилось к одиннадцати – к часу, когда продолжала работать только одна подъемная машина, а другие лифтеры были свободны. В тот день я был одним из двух. Чтобы после рабочего дня освежиться для свидания, я прошел вначале в наш умывальник, а затем спустился по лестнице на второй этаж, коридор которого был устлан заглушавшим шаги красным ковром. В это время коридор уже был погружен в тишину и спокойствие. Я счел нужным постучать в дверь гостиной сеньоры Висконти. Но мне никто не ответил. Тогда я открыл дверь ее спальни, вошел в маленькую прихожую, легонько стукнул во внутреннюю дверь и приложил к ней ухо. В ответ послышалось вопросительное и даже слегка удивленное:
– Войдите.
Я воспользовался приглашением, пропустив мимо ушей его удивленный оттенок. Комната покоилась в красноватом полумраке, освещенная только лампочкой на ночном столике. Мой быстро оценивающий положение взгляд обнаружил ее отважную обитательницу в кровати, под пурпурным шелковым одеялом – в роскошной кровати, стоявшей изголовьем к стене неподалеку от плотно занавешенного окна. Да, там лежала моя путешественница, закинув руки за голову, в батистовом ночном одеянии с короткими рукавами и глубоким вырезом, вокруг которого пенились кружева. На ночь она заплела косы и венком уложила их вокруг головы. Седая вьющаяся прядь была откинута с ее лба, уже тронутого морщинками.
Едва успев затворить за собой дверь, я услышал, как защелкнулся замок, соединенный с кроватью автоматическим устройством.
Джулия Висконти широко раскрыла золотистые глаза на одно мгновение, как обычно. Но налет какой-то нервозной лживости все еще лежал на ее лице, когда она воскликнула:
– Как! Это еще что такое! Слуга, мальчишка из простонародья врывается ко мне в час, когда я легла спать!
– Но ведь это было ваше желание,– отвечал я, подходя к ее ложу.
– Мое желание?! Да неужели?! Ты говоришь, мое желание, вместо того, чтобы сказать – приказ, который дама отдала слуге, мальчику-лифтеру. И в невероятной своей дерзости, в своем бесстыдстве подразумеваешь под этим вожделение, влечение, пламенное и страстное?!
Да, именно такой смысл бесцеремонно и безоглядно вкладываешь ты в это слово, потому что ты молод и красив, так молод, так красив и так нахален! Но скажи, предмет моих желаний, отважишься ли ты при всей своей дерзости хоть немного разделить со мной это желание?
Признаться вам, сеньор Давила, я все чаще и чаще вспоминаю эту женщину и наше с ней свидание. Не знаю, может быть, это возраст, а может, что-нибудь еще. Ведь я тогда был удивительно молод, собственно говоря, мальчишка. Но уже тогда я чувствовал, что не всегда буду лифтером, что это лишь только первая ступень в моей жизни.
– Дальше, дальше,– попросил Андреа, поднимая свой стакан, в котором уже растаяли кубики льда.
– Я вижу, вам интересно.
Откинувшись на спинку стула, Антонио Кварнеги прикрыл глаза и пустился в дальнейшие воспоминания.
– Так вот, она потянула меня за руку, я поневоле опустился на металлическую кромку кровати. Чтобы сохранить равновесие, мне пришлось опереться на спинку, так что я оказался склоненным над ее наготой, едва прикрытой тончайшим батистом и кружевами. На меня пахнуло душистым теплом. Слегка уязвленный, не могу не признаться в этом, ее настойчивым подчеркиванием моего низкого положения, зачем это было ей нужно и чего она хотела этим добиться, я молча нагнулся еще ниже и прижал свои губы к ее губам. И она ответила мне поцелуем еще более проникновенным, еще более страстным, чем тот, предвечерний. Стоит ли говорить, что я отозвался на него. Сняв мою руку, с опоры, она сунула ее за вырез своей сорочки, под груди. Они пришлись мне как раз по руке, и она стала водить ею так, что все мое мужское естество напряглось.
Растроганная, она сострадательно-радостно и нежно проворковала:
– О, милая юность! Насколько же ты лучше того тела, которому выпало счастье разжечь тебя,– обеими
руками, с неимоверной быстротой стала расстегивать крючки и пуговицы на моей куртке.
– Прочь, прочь, зачем это? И вот это тоже, – слетали с ее губ торопливые слова.– Снимай, сбрасывай, сбрасывай! Я хочу видеть бога. Да не мешкай же, раздевайся! Скорее! Я считаю мгновения! Ой ля-ля, вот такую любовную связь я понимаю, иди же ко мне, иди ко мне, мой слуга!
Никогда я не встречал женщины, так владеющей словом. То, что она восклицала, было песней, музыкой.., И она продолжала непрерывно говорить до тех пор, пока я оставался с ней. Такая уж у нее была манера – все облекать в слова. В своих объятиях она сжимала питомца и предпочтенного ученика. Он дарил ей счастье и слышал из ее уст подтверждение этому:
– О, сладчайше! О, ты ангел любви, исчадие страсти! А, дьявол! Ладно, мальчик, как ты это делаешь? Мой муж ни на что не способен, совсем ни на что! О, будь благословенен... ты меня убиваешь... мне нечем дышать от счастья! Ты меня разрываешь... я умру от твоей любви!
Она кусала мои губы, шею.
– Говори ты, – простонала она уже в последних содроганиях. – Называй меня на ты, не церемонься, унижай меня! Я обожаю унижения, обожаю... о... и тебя обожаю, глупый маленький раб, обессиливший меня!
Она изошла, я тоже. Я отдал ей все. Наслаждаясь сам, честно заплатил ей. Но разве мог я не сердиться на то, что она бормотала об унижении, называла меня «глупым маленьким рабом». Мы лежали еще сплетенные, еще в тесных объятиях. Но задетый этим «маленький рабом», я не отвечал на ее благодарные поцелуи.
Уткнувшись в мою грудь, она еле слышно шептала:
– Скажи мне «ты», живо! Я еще не слышала твоего «ты». Мы здесь лежим и любимся, а ведь ты простой слуга. Какое чудное бесчестие, меня зовут Джулия, но ты должен называть меня шлюхой. Скажи отчетливо: «милая моя шлюха».
– Милая Джулия,– ответил я.
– Нет, скажи «шлюха»! Дай мне упиться, услышав от тебя это слово.
Я высвободился из ее объятий. Мы лежали рядом, и наши сердца продолжали еще учащенно биться. И я сказал:
– Нет, Джулия, таких слов ты от меня не услышишь, не жди. Должен сознаться, мне очень горько, что ты в моей любви видишь унижение.
– Не в твоей,– воскликнула она, притягивая меня к себе,– в моей любви к вам, ничтожные мальчишки! Ах, дурачок, ты этого не понимаешь.
Джулия схватила мою голову и несколько раз стукнула ею о свою.
– Имей в виду, я писательница, интеллектуальная женщина, Джулия Висконти. Конечно же, ты не слыхал этого имени и никогда не читал моих книг. Но это тебя не портит, мой маленький слуга. Да, мой раб, твоя Джулия – женщина-писательница и если я влюбляюсь, то до безумия, до самоотрицания, до самоотречения. Влюбляюсь в красоту, в божественную глупость, падаю ниц перед нею, молюсь на нее в сладострастном порыве самозабвения и самоуничижения. Я пьянею от счастья, когда меня оскорбляют.
– Ну, милое мое дитя... – тут я все-таки был вынужден прервать ее. – За такого уж простака ты меня все же не считай. Пусть я не читал твоих книг...
Она не дала мне договорить, придя в восторг, для меня нежелательный.
– Ты назвал меня «милое дитя»? – крикнула она, бурно обнимая и зарываясь ртом в мою шею.– Ах, как это хорошо, еще лучше, чем «милая шлюха»! Это блаженство во сто крат лучше того, чем то, которое ты, кудесник любви, заставил меня пережить. Голый маленький лифтерик лежит со мной в постели и называет меня «милое дитя» – меня, Джулию Висконти! Это необыкновенно, это меня уносит! Я не хотела сказать, что ты как-то особенно глуп, красота всегда глупа, потому что она просто бытие. Боже, до чего же ты красив, мой маленький слуга!
– Ну что ты несешь, Джулия? Как раз наоборот, меня твоя красота...
– Вздор! Вздор! Это ты себе внушил, мы, женщины, должны быть счастливы, что вам нравится наш набор округлостей. Божественная прелесть, перл творения, эталон красоты... Это вы, совсем еще юные мужчины, с ногами, стройными и худыми...
Я смешался и покраснел. На секунду у меня мелькнуло смутное подозрение. Но я взглянул на нее и оно рассеялось. Да и слова, которые она, прижимаясь губами к моему локтю, зашептала, то взволнованно возвышая голос, то нараспев, меня вполне успокоили.
– Веришь ли, любимый, что с тех пор, как я научилась чувствовать, я любила только тебя, тебя одного. Ну, не тебя, конечно, но идею такого, как ты – ту идею, которая в тебе воплотилась. Можешь считать это извращенностью, но мне противен мужчина в годах с бородой и волосатой грудью, зрелый, быть может, даже значительный человек. Умный мужчина – это ужасно, это гадость! Только вас, мальчишек, я и любила всю жизнь. Девочкой тринадцати лет я влюблялась до умопомрачения в своих сверстников. С годами для меня, конечно, слегка менялся их возрастной ценз, но за пределы восемнадцати лет мои стремления, моя любовь ни разу не перешагнули. Тебе сколько лет?
– Двадцать,– соврал я.
– Ты выглядишь моложе. Для меня ты уже чуть– чуть староват.
– Я для тебя староват?
– Ладно, ладно, такой, какой ты есть, ты мое блаженство. Сейчас я тебе скажу: может быть, эта страсть объясняется тем, что я никогда не была матерью, матерью сына. Я бы его боготворила, будь он не совсем дурен собой. Но где уж там сын от моего мужа! Может быть, вот эта страсть и есть всего лишь неутоленное материнство, тоска по сыну. Ты говоришь, извращенность? Ах, это не извращенность. Вообще, любовь – насквозь извращенное чувство. И другой она быть не может...
Сеньор Кварнеги закашлялся и уже заговорил каким-то совсем другим голосом, уставшим и как бы надтреснутым.
– Я помню каждое слово той женщины. Я даже помню выражение лица, с которым она произносила эти слова. Я тогда многого не понимал, я был слишком молод и слишком глуп, чтобы понимать все то, о чем говорила эта умная образованная женщина. Позже, много позже, я прочел многие из ее книг. Конечно, они были куда хуже, чем она сама, а вот те свидания я помню отчетливо. Я помню даже складки на простыне, будто это произошло не много лет назад, а сегодня утром или самое большое, вчера ночью. Я даже сам не знаю, почему моя память все это фотографически запомнила и сейчас легко воспроизводит. Может быть, и во мне, сеньор Давила, погиб писатель, может быть. Но если быть честным, мне никогда не хотелось писать, мне больше нравится вспоминать, прокручивать то, что со мной происходило. И вы, наверное, первый человек, кому я решился открыться, рассказать эту, в общем-то, пустяковую историю.
– А по-моему, сеньор Кварнеги, ваша история довольно любопытная.
– Но вы еще не знаете, чем все кончилось. Думаю, что вы даже не можете представить финала.
– Нет, не могу, – признался Андреа и, подозвав официанта, заказал еще мартини.
Сеньор Кварнеги благодарно кивнул, прикрыл глаза и продолжил воспоминания. Его голос вновь стал звонким, как будто сеньор Кварнеги сбросил лет пятьдесят.
– Она без устали называла меня «маленьким рабом» или «маленьким слугой», она мне исповедалась. Она говорила так, я помню почти дословно:
– Я живу своей так называемой извращенностью, любовью. Она для меня – основа того, что есть. Я живу восторгом и горечью убеждения, что среди всего необъятного мира природы нет ничего, равного по прелести юной мужественности. Превыше всего для меня любовь к вам, к тебе, мой раб, чью красоту я целую, покорно смиряясь духом. Я целую твои жадные губы, сомкнувшиеся над белыми зубами, которые ты обнажаешь в улыбке, целую твою нежную грудь. Но скажи, откуда у тебя этот бронзовый оттенок кожи? Ведь глаза у тебя синие, волосы белокурые. Ты сводишь меня с ума, сводишь с ума!
Моей душе не отрезветь
Сгустится смерти ночь,
Но мне и в смертный час
Страстей не превозмочь.
И ты – моя мечта.
Так уснем с тобою оба
Свинцовым вечным сном
Под черной крышкой гроба.
Но юношей красота из мира не уйдет
И тот же сто сердец пронзит небесный свод...
– Что ты такое говоришь, Джулия?
– Как, тебя удивляет, что я воспеваю в стихах то, чем ты так страстно восхищаешься?
Сконфузившись, как маленький мальчик, я покачал головой. Она была вне себя от умиления.
Я должен сознаться, что все эти похвалы и славословия, вылившиеся в стихи, под конец меня сильно возбудили. И хотя жертва, которую я принес первому нашему объятию, полностью меня опустошила, Джулия убедилась, что я снова готов к любви, убедилась с характерным для нее смешением растроганности и восторга. Мы снова слились воедино. И что же? Отказалась она от того, что называла самоотрицанием духа, от этой болтовни, унижения? Нет.
– Будь строже со мной, ведь я твоя раба, обойдись со мной, как с последней девкой. Я не заслуживаю другого обхождения, для меня это будет блаженство.
Я конечно же ее не слушал. Мы опять впали в истому, но она и в истоме что-то измышляла.
– Накажи меня, накажи! Я хочу сказать, выпори меня как следует, меня, писательницу! Право же, я этого стою и буду тебе только благодарна. Вот, возьми свой ремень, любовь моя, переверни меня и отстегай до крови.
– И не подумаю,– отвечал я.– За кого ты меня принимаешь? Я не из таких любовников.
– Ах, как жаль! Высокопоставленная дама внушает тебе почтение...
Тут мне снова пришла мысль, однажды уже мелькнувшая. Я сказал:
– Послушай лучше ты, Джулия. Я сейчас тебе кое– что открою и, может быть, это тебя вознаградит за то, в чем я просто в силу своих вкусов вынужден тебе отказать.
– Скажи.
– Когда ты, приехав сюда, распаковала или велела распаковать свой чемодан самый большой... ты не обнаружила никакой пропажи?
– Да, обнаружила, у меня пропало колье.
– Так вот, это я его взял, когда вез твои чемоданы.
– Ты? – восхищенно воскликнула Джулия.
– Да, я.
– Так значит, я лежу в постели с вором?
– Выходит, с вором.
– О, это божественное унижение, так возбуждающее меня, что я могу умереть. Мало того, что ты раб, так ты еще и вор вдобавок.
