Текст книги "Эдера 3"
Автор книги: Мирослав Адамчик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)
ГЛАВА 5
Через четверть часа весь второй этаж борделя, принадлежавшего Зико Форенштайну и его матери, был объят пламенем. Слышались пронзительные крики, каждый из обитателей этого дома спасал сам себя, не надеясь на помощь. Никто даже не догадался вызвать пожарных. Пламя вырывалось из окон и вскоре перекинулось на первый этаж.
А Эдера в это время находилась в своей комнате. Она с остервенением срывала с себя украшения, одежду, стягивала шелковые чулки – все, что она получила от Зико.
Снизу слышались истошные вопли. Комната наполнялась дымом.
Эдера бросилась к окну, надеясь, что сможет выбраться на улицу, но это окно оказалось забранным тяжелой решеткой. Эдера вцепилась пальцами в металлические прутья и отчаянно начала трясти ее. Но решетка, хоть и выглядела изящной, не поддавалась.
– Господи, помоги мне! – взмолилась Эдера, опускаясь на колени.
Странное это было зрелище – обнаженная женщина в клубах желтоватого дыма. Только ее темная голова возвышалась над ядовитыми покачивающимися клубами. Эдера истово молилась, прося всевышнего помочь ей выбраться из этого ада, который она сама же и устроила. Она говорила о себе в третьем лице, как бы тайно надеясь, что Бог пожалеет не Альбу Фриджерио, а ту Эдеру, прежнюю, которая была ревностной католичкой, образцовой матерью и верной женой Андреа Давила.
– Господи, услышь, услышь меня! Я прошу тебя, помоги Эдере Давила. Спаси меня от этого ужаса.
Чем истовее молилась Эдера, тем сильнее разгоралось пламя. Но комнату оно не охватывало, только дыму становилось все больше и больше.
Эдера начала задыхаться, кашель буквально разрывал ее легкие. Но она так и не поднялась с колен.
Последнее, что она услышала, был вой сирен пожарных машин.
– Господи, ты услышал меня, – прошептала женщина, теряя сознание.
А внизу слышались крики. У борделя Зико Форенштайна собралась огромная толпа людей, сбежавшихся на пожар. Полицейские отгоняли зевак, готовых броситься в пламя, чтобы спасти какую-нибудь из женщин. Несколько полуголых девиц стояли на крыше здания и исступленно вопили, взывая о помощи. Зеваки на улице гоготали.
– Так им, шлюхам, и надо, – говорил седоусый владелец бакалейной лавки, который всю жизнь завидовал процветанию Зико Форенштайна и его отца. – Я никогда не ходил в этот чертов дом. И слава Богу, что его больше не будет на нашей улице.
Конечно же, бакалейщик лукавил, забывая добавить, что и его процветание было во многом связано с процветанием борделя. Ведь это у него покупали вино, сладости, фрукты для девиц и их богатых клиентов. Но сейчас он был полон искреннего негодования: он даже притопывал каблуками, глядя, как мечутся по крыше девицы.
Пожарники, казалось, не спешили, но действовали они слаженно, работа спорилась в их руках. Были сорваны крышки люков, к гидрантам подкручены пожарные рукава, заработали насосы, и вскоре упругие струи воды ударили в открытые окна. Быстро были развернуты пожарные лестницы, и пожарники устремились на помощь женщинам на крыше.
– Ну, идите, идите сюда, красотки, мы вас хоть пощупаем как следует, а то нашей зарплаты никогда не хватает, – чтобы наведать вас в этом домике.
Наконец, перепуганные женщины поняли, чего от них хотят пожарные и бегом, грохоча по ребристой крыше, побежали к мужчинам, облаченным в защитную форму и сверкающие каски. Девиц закутали в одеяла и спустили на землю.
Часть пожарных, взломав решетки, смогли проникнуть внутрь здания. Там все пылало, пожарные стволы были поданы наверх, рукава упруго вздулись, насосы работали на полную мощь.
У самого здания стояли машины скорой помощи и полицейские. Полицейские отгоняли любопытных, которые слишком близко подходили к дому.
Тут же, как из под земли, появилось и телевидение. Известный всему городу репортер устроился поодаль. Но в кадре все выглядело иначе. Казалось, что здание пылает буквально в метре от храброго репортера, который немного дрожащим голосом живописал ужасы пожара, указывая своему оператору на то, что следует снимать. В кадре появились обожженные трупы проституток.
– Да, пожарная безопасность – дело очень серьезное. Я могу вам, уважаемые телезрители, сказать абсолютно точно, что скорее всего, дом, принадлежащий Зико Форенштайну, был застрахован на очень большую сумму. И я уверен, что наша доблестная полиция очень скоро разберется, кто совершил этот пожар. А сейчас смотрите, как работают наши бравые пожарники и какие счастливые лица у проституток, которых бравые парни выхватили из объятий пламени.
Эдеру машина скорой помощи увезла в госпиталь святого Бенедикта.
Андреа оставался безутешным. Он был уверен, что Эдера покончила жизнь самоубийством, бросившись в темные воды океана. Когда всем было сообщено, что Эдеры уже нет, Андреа решил остаться на неопределенное время в Буэнос-Айресе.
Он не находил себе места, несколько дней пил, стараясь заглушить боль утраты. Но алкоголь только бередил рану, не давая ей зажить. Да и не могла она зажить за столь непродолжительный срок.
– Эдера, Эдера, – шептал в полупьяном бреду Андреа, – ведь я тебя любил. Зачем, зачем ты это сделала? Конечно же, я виноват перед тобой. И я готов просить прощения, если бы ты вдруг оказалась жива, то я валялся бы у твоих ног, вымаливая его...
Андреа Давила, выйдя наконец из отупляющей мглы алкогольного опьянения, понял, что с ним что-то произошло – он стал другим. Но вместо того, чтобы вернуться в Италию, он решил остаться в Буэнос-Айресе. Ведь он мечтал, что они вместе с Эдерой будут гулять по этому городу, проведут здесь несколько дней, а, может быть, даже целую неделю. А затем отправятся в путешествие дальше.
Он принялся блуждать по улицам, будто хотел найти свою погибшую жену, будто хотел воскресить ее. Иногда он заходил в церковь, падал на колени перед распятием и шептал молитву. Ему казалось раньше, что он не верит в Бога. Но сейчас, после всех потрясений, глубоко запрятанное в сердце религиозное чувство проснулось, он даже вспомнил слова молитвы, слышанные когда-то в детстве.
Он стоял на коленях перед распятием и шептал молитву, надеясь, что это даст ему хоть какое-то облегчение. И действительно, выйдя из храма, он чувствовал себя какое-то время лучше. Но наваждение скоро возвращалось, Андреа был постоянно мрачен, изменился в лице и не реагировал почти ни на что. Ему не хотелось ни пить, ни есть. Ему не хотелось даже жить, хотя дела его шли как нельзя лучше. Он получал регулярные сообщения о том, что на его счета в банке поступают все более и более крупные суммы. Но его это уже не радовало.
Он готов был проклясть деньги, которые принесли ему одни лишь несчастья. Он готов был стать снова бедным, забытым всеми человеком, лишь бы Эдера была жива. Но он знал, что чудес не бывает. Хотя с какой– то странной настойчивостью пытался убедить себя в обратном.
Наконец, он понял, что с его психикой происходит что-то неладное, появились какие-то навязчивые видения, ужасная бессонница. Временами он ловил себя на том, что разговаривает вслух со своей погибшей женой...
– Нет, так не может дальше продолжаться,– однажды утром сказал себе Андреа и направился к самому известному в городе психиатру.
Тот, как все врачи, внимательно выслушал сеньора Давила и несколько часов доверительно с ним беседовал. Андреа рассказал без утайки о своих сновидениях, о том, какие мысли мучат его, рассказал о своей безвременно ушедшей из жизни жене. Он говорил с врачом так, будто бы перед ним был не психиатр, а священник, отгороженный от него решеткой в исповедальне.
– Сеньор Давила, я думаю, что ваши дела не так уж плохи, – сказал психиатр, постукивая кончиком карандаша по полированной крышке стола.
– Вы думаете, доктор?
– Да, я уверен. Постарайтесь сменить обстановку.
– Что вы, доктор. Неужели вы думаете, что в другом месте я не буду думать об Эдере, не буду чувствовать себя виновным в ее гибели.
– Я не это имел в виду, сеньор Давила, – поблескивая стеклами очков, строго сказал психиатр.
– Я слушаю вас, доктор, – растерянно промолвил Андреа, посмотрев на свои руки.
Его взгляд был таким, будто он только что собственными руками задушил свою жену.
– Одно чувство можно вытеснить другим, более сильным.
– Я не совсем вас понимаю, професссор.
– Я попытаюсь объяснить вам более популярно. Только будьте, пожалуйста, повнимательнее и не обижайтесь на меня. Я скажу вам нечто такое, что с первого взгляда может показаться кощунственным. Но знайте, это единственный способ... Хотя, может быть, он и не поможет вам.
– Какой же? Я слушаю вас, доктор, – Андреа Давила всем телом подался к доктору, зажав коленями свои дрожащие руки.
– Вам надо влюбиться. Или, может быть, вам стоит вернуться к сыну.
– Но что я ему скажу, профессор?
– Вы должны сказать мальчику правду, но щадящими словами, чтобы не ранить его психику.
– Нет, я не смогу этого сделать.
– Вы должны пересилить себя. Вам необходимо постараться найти другую женщину, которая сможет заменить вам вашу жену.
– Другую женщину?! Что вы, сеньор! Таких больше не существует.
– Конечно, сеньор Давила, каждый человек единственный в своем роде и заменить его практически очень трудно, но наши чувства могут принадлежать разным женщинам. Ведь задумайтесь, вы любили, скорее всего, не свою жену, а идеал женщины, придуманный вашим воображением...
– Нет, нет, я любил именно Эдеру. Именно ее и только ее.
– Почему же тогда вы с ней ссорились, не доверяли друг другу?
– Я рассказал вам обо всем.
– Да, понятно. Думаю, сеньор Давила, вам придется навещать меня довольно часто. Я постараюсь проанализировать все ваши видения, кошмарные сны. И тогда мы совместно с вами попробуем облегчить ваши страдания.
– Доктор, я буду вам благодарен. Ведь я не могу жить с такой тяжестью на сердце.
– Да, я понимаю вас, – улыбнулся краешками тонких губ профессор и вновь постучал кончиком карандаша по столешнице.
Андреа, как завороженный смотрел за карандашом. Он сконцентрировал на этом ритмичном стуке все свое внимание, словно в нем скрывался тайный смысл и был ключик к тому, как можно избавиться от страданий.
– Знаете, почему вы, сеньор Давила, так внимательно смотрите на карандаш?
– Нет, сеньор профессор.
– По той простой причине, что он концентрирует ваше внимание на себе, поскольку он единственная подвижная вещь во всей этой комнате. А подвижная, значит, живая. Вот поэтому вы должны думать о чем-то живом. И концентрировать свое внимание на событиях, происходящих сейчас, а не на тех, которые произошли с вами в прошлом.
– Я все это понимаю, сеньор профессор. Это так просто на первый взгляд, но невыполнимо в жизни.
– Есть и другой способ, сеньор Давила.
– Какой же?
– Это время. Этот способ известен всем с самых незапамятных времен. Время лечит все, плохое забывается. Ведь наша память избирательна, она оставляет только, как правило, хорошее. Если бы она хранила в своих глубинах все плохое, что с вами случилось, вы бы очень скоро сошли с ума.
– Но я и так на грани умопомешательства. А иногда, мне кажется, что я сумасшедший.
– Нет, что вы, сеньор Давила, вы вполне адекватно реагируете на действительность. Ведь вы пошли ко мне, а не в церковь...
– Но я был и в церкви.
– И что, не помогло? – сверкнул очками профессор, не побоявшийся признаться пациенту в своем атеизме.
– Знаете, в церкви мне становится легче, но едва я выхожу на улицу, как все мои кошмарные мысли возвращаются.
– Сеньор Давила, только время сможет вам помочь. Время и беседы со мной.
– Я согласен, сеньор профессор, приходить к вам каждый день.
– О, что вы! Не стоит делать это так часто. Достаточно будет делать это и два раза в неделю. А на улице почаще присматривайтесь к женщинам, особенно к привлекательным.
– Доктор, я не могу. Едва я вижу женщину, как тут же вспоминаю Эдеру. Сердце мое начинает учащенно колотиться, и я готов броситься вслед за ней. И даже несколько раз я это и проделывал.
– Да, да, такое случается. Давайте, сеньор Давила, встретимся с вами через день. А сейчас постарайтесь как-то развеяться. Но алкоголь и наркотики я вам не рекомендую.
– Я пробовал и это, сеньор профессор. Помогает, но еще на меньшее время. И даже в состоянии полного опьянения, я все равно продолжаю думать о ней.
– Да, откажитесь от алкоголя. Побольше бывайте на свежем воздухе. Всецело отдайтесь вашим делам.
– Делами, я сейчас, к сожалению, не могу заниматься.
Первое, что увидела Эдера, когда пришла в себя, это был высокий сводчатый белый потолок. Она даже несколько раз открыла и закрыла глаза, не понимая, где находится. Где же может быть такой потолок?
Эдера напряглась, пытаясь вспомнить, где же это было и когда...
И в ее сознании начали проступать картины детства и юности. Она вспомнила монастырь, в котором воспитывалась. Вся ее жизнь пробежала перед глазами как лента кинофильма. Не хватало только последних кадров...
Как Эдера ни старалась, никак не могла вспомнить, каким образом она очутилась здесь.
Она припомнила огромный корабль, плывущий по океану и призывные звуки жгучего аргентинского танго, похожего на крепкий терпкий ром...
Вскоре над ней склонилась сердобольная монахиня.
– Вам лучше, сеньора?
– Да. Только где я? – задала первый вопрос Эдера.
– Вы, милая, в госпитале святого Бенедикта.
– В госпитале святого Бенедикта? А почему я здесь? – говорила она с трудом, а глаза заволакивала пелена тумана.
– Вас привезли сюда два дня назад. Был пожар, вас привезли оттуда.
– Пожар? – переспросила Эдера, напрягая память.
Но вспомнить ничего не могла. Единственное, что всплыло в ее сознании – это приглушенные крики и стенания.
– Пожар... пожар, – бормотала Эдера.
– И еще, сеньора, вы постоянно повторяете какие– то имена.
– Какие?
– Андреа Давила и Альба Фриджерио. Это ваше имя? – склонилась к Эдере монахиня.
– Нет, это не мое имя. Я ненавижу его, проклинаю это имя.
– Что вы, сеньора, успокойтесь. А сейчас позову доктора.
– Не надо никого звать. Принесите мне зеркало.
– Сейчас, сеньора. Но вам не следует волноваться, врач сказал, что вам нужен покой.
– Принесите зеркало, я вас умоляю, сестра.
Монахиня удалилась и вернулась с небольшим настольным зеркалом.
– Поверните, поверните его, чтобы я увидела себя.
Монахиня выполнила просьбу Эдеры.
Та с удивлением рассматривала собственное отражение. Коротко постриженные черные как смоль волосы, глубоко запавшие глаза... Она не помнила себя такой. Где ее длинные белокурые волосы? Где ее улыбка и спокойный взгляд?
Эдера поднесла руку к своему лицу и стала его ощупывать.
– Что-то не так, сеньора?
– Нет-нет, сестра. Я просто хочу привыкнуть к себе. Стараюсь поверить в то, что я это я.
– Вот и психиатр говорил, что с вами произошел нервный срыв. Вы пережили какой-то стресс.
– Психиатр?
– Да, он приходит к нашим больным и подолгу с ними разговаривает. Но вы разговаривать с ним не могли, он всего лишь слышал то, что вы выкрикивали и бормотали.
– А о чем я говорила?
– Да ни о чем, – пожала плечами монахиня, – вы только называли эти имена.
– Только эти? – уточнила Эдера.
– Нет, вы еще упоминали Чинцию и Лало, но редко.
– Чинция, Чинция, – повторила Эдера, словно пробовала на вкус это звучное имя.
Ее губы тронула улыбка.
– Лало, – пробормотала она и по ее бледным щекам покатились слезы.
– Ну вот, сеньора, вы и разволновались. Я же говорила, что не стоит смотреться в зеркало.
– Нет-нет, сестра, я не от этого. Я просто вспомнила то, что не стоило бы вспоминать сейчас.
– Я понимаю, как вам больно, сеньора. Но доктор говорил, что вы скоро поправитесь и все у вас будет хорошо.
– Может он так и говорил. Но я уже не верю в то, что у меня хоть что-то в жизни будет хорошо. Я конченый человек.
– Что вы, сеньора, так нельзя думать. Это большой грех, господь не простит вам такие слова.
Монахиня, запрокинув голову, посмотрела в белый сводчатый потолок, туда, где находился всевидящий господь.
Эдера тоже взглянула на потолок, и на ее губах появилась благоговейная улыбка.
– Ну вот, сеньора, видите, как только вы подумали о господе, вам тут же стало легче.
– Да, сестра, мне немного легче. Я ведь выросла в монастыре, воспитывалась там и получила образование.
– Извините, сеньора, – монахиня склонилась в поклоне, – меня ждут другие больные, я должна поспешить к ним.
– Да, идите, сеньора. Спасибо вам за добрые слова.
– Я приду еще к вам.
– Приходите почаще, сестра. Едва я увидела вас, как мне стало легче.
– Наверное, у нас с вами, сеньора, родственные души, – благостно улыбнулась пожилая монахиня и засеменила к выходу.
Эдера осталась одна в огромной белой палате, на стене которой было укреплено почерневшее от времени распятие.
«Как мне здесь хорошо, – подумала Эдера. – Как легко здесь дышится. Сколько людей, лежа вот на этой кровати смотрели на почерневшее распятие и молилось Спасителю. Мне тоже нужно помолиться и, может быть, господь услышит меня, как слышал прежде, и на меня снизойдет его благодать».
Эдера, сложив перед собой руки, стала молиться. Это получалось у нее легко и естественно, она не делала ни малейшего усилия над собой, слова сами слетали с ее побелевших губ. Временами ей казалось, что Христос, сделанный искусной рукой резчика, смотрит на нее и время от времени кивает головой.
Эдера вспоминала всю свою жизнь, глядя на распятие, словно ища поддержки и оправдания своим поступкам. Раньше в молитвах она обычно обращалась к деве Марии, а не к Спасителю.
Пристально вглядевшись в облик Христа, Эдера вздрогнула. Лицо Спасителя показалось ей до боли знакомым.
Волна дрожи пробежала по ее телу, она отвернулась к стене и натянула на себя одеяло, словно прикрывала свою наготу от Христа. А Христос смотрел на нее, страдальчески улыбаясь.
Во время одного из своих следующих визитов к психиатру, Андреа Давила услышал от того довольно странное сообщение.
Перед этим они долго говорили, профессор дотошно интересовался всеми подробностями детства своего пациента, будто бы там он мог найти разгадку и причину всех несчастий, которые постигли сеньора Давила позже. Андреа охотно раскрывал свою душу перед доктором. В конце разговора профессор постучал кончиком карандаша по столешнице и, немного смущаясь, сказал:
– Сеньор Давила, я хочу вам сообщить одну, довольно странную на мой взгляд новость.
– Новость? – Андреа заинтересовался.
– Да, может быть, она будет для вас несколько необычной, даже жестокой. Тем не менее я должен вам рассказать.
– Я слушаю вас, профессор, говорите. Я уже ничего не боюсь.
– Один из моих учеников практикует в госпитале святого Бенедикта.
– Где это, профессор?
– Это в десяти минутах езды отсюда. Это госпиталь для бедных при монастыре, основанный еще в семнадцатом веке. Так вот, мой приятель, рассказал мне вчера довольно любопытную историю. У него сейчас есть пациентка, она поступила недавно. Сам по себе случай меня абсолютно не заинтересовал, но заинтересовало нечто другое.
– Что же?
– Так вот, молодая женщина, которая проходит лечение в госпитале, совсем не помнит того, что случилось с ней в последнее время или, возможно, не хочет вспоминать. То есть какой-то отрезок ее жизни оказался вычеркнутым из памяти.
– Как много я хотел бы вычеркнуть из своей жизни! – воскликнул Андреа Давила.
– Я понимаю вас, сеньор. Но интересно вот что. Эта женщина, которая поступила в госпиталь после какого-то страшного пожара, не имеет при себе никаких документов и утверждает... – тут профессор сделал паузу и многозначительно посмотрел на своего пациента.
– Да-да, я вас слушаю, профессор,– рассеянно произнес Андреа.
– ...она называет себя... сеньорой Давила. И утверждает, что приехала из Италии. И еще, она в бреду несколько раз произносила имя своего мужа. Заметьте, сеньор, в бреду, то есть, обман исключен, вернее, умышленный обман исключен. Так вот ее мужа... зовут сеньор Андреа Давила.
– Что?! – не поверив собственным ушам, воскликнул Андреа Давила, вскакивая из глубокого кожаного кресла.
– Успокойтесь, все это может быть ужасным совпадением. Возможно, эта женщина прочла в газетах о смерти вашей жены. Такое в психиатрической практике встречается довольно часто. Ведь нужно же ей чем-то заполнить пробел в своей памяти. И она решила, возможно, непроизвольно, заполнить его вот этим.
– Эдера, – прошептал Андреа, почувствовав, как сжалось его истерзанное сердце.
– Да-да, сеньор Давила, ни много, ни мало, она называет себя Эдерой.
– Доктор, но разве это возможно?
– Я бы лично не строил никаких иллюзий. Но думаю, что это отвлечет ваше внимание, займет ваши мысли.
– Доктор, я хотел бы ее увидеть.
– Я уже побеспокоился об этом и договорился со своим коллегой. Он проведет вас к своей пациентке.
Сердце Андреа бешено колотилось в груди. Он не мог поверить в то, что Эдера жива. Но он уже не верил и профессору, утверждавшему, что слова женщины всего лишь плод ее воспаленной фантазии.
– Сеньор профессор, я могу поехать прямо сейчас? – нервно прохаживаясь по кабинету, осведомился Андреа.
– Да, пожалуйста, моя машина к вашим услугам.
– Спасибо, сеньор профессор.
– Только в таком нервном возбуждении я не советовал бы вам садиться за руль машины. Лучше возьмите такси.
– Да, вы правы, я именно так и сделаю.
Андреа выбежал из психиатрической клиники и жадно вдохнул прохладный воздух. Он поймал такси и, назвав адрес, попросил водителя ехать как можно быстрее.
Желтый автомобиль влился в бесконечный поток машин. Каждый светофор вызывал досаду в душе Андреа Давила, он проклинал красный свет, обзывая его невыносимым и кровавым.
– Скорее же, скорее, – торопил он водителя.
Тот в ответ вынужден был лишь развести руки, выразительно глядя на светофор.
Наконец, они добрались до госпиталя святого Бенедикта.
Андреа встретил мужчина с добрым взглядом, ученик профессора.
– Доктор, пойдемте сразу к ней.
– Что ж, пойдемте.
Мужчины двинулись по длинной галерее, каждый их шаг гулко отдавался под сводами. Андреа казалось, что это бьется его сердце, готовое разлететься на тысячи осколков.
– Вот мы и пришли,– пристально взглянув на сеньора Давила, сказал психиатр.
И, приоткрыв дверь, заглянул в палату и пропустил вперед сеньора Давила.
– Она как раз спит. Так что ступайте потише, стараясь не разбудить.
Андреа, затаив дыхание, двигался к железной кровати, на которой, повернувшись на бок, лежала женщина.
– Доктор, это не Эдера.
– Но она постоянно называла в бреду ваше имя, сеньор Давила. Может быть, она вас знает, а, может, действительно, как говорил мой коллега и учитель, это плод ее воспаленной фантазии. Хотя во всем остальном я должен признать ее абсолютно нормальной.
– Вы знаете, сеньор, моя жена никогда не была брюнеткой, – даже немного обрадовавшись в душе, проговорил Андреа, – у моей жены были волосы...
Он на несколько мгновений задумался, сглотнул слюну, облизал пересохшие губы и произнес:
– ...они были золотые, как спелый мед.
Психиатр улыбнулся, увидев, как загорелись глаза сеньора Давила, едва он предался воспоминаниям.
– К тому же моя жена была моложе, – глядя на скомканную простыню, сказал Андреа.
– Моложе? А как вы это определили? Вы же не видели ее лица?
– Нет-нет, доктор, это не она...
Словно услышав разговор мужчин, женщина под белой простыней, едва заметно шевельнулась. Рука выскользнула из-под простыни и безвольно свесилась, коснувшись пола. Тонкие пальцы с розовыми ногтями подрагивали, словно пытались нащупать невидимую нить.
Андреа Давила непроизвольно повторил движение руки женщины и почувствовал, что кончики его пальцев ощутили что-то горячее, будто электрическая искра проскочила между ними. Он вздрогнул, весь напрягся, глаза его расширились.
А женщина медленно повернула голову. Черные волосы рассыпались по подушке, открыв лицо. Дрогнули ресницы и распахнулись глаза.
Если до этого момента Андреа Давила еще сомневался, то встретившись взглядом с Эдерой, он покачнулся, как от удара в грудь.
– Эдера! – вырвался из его груди сдавленный крик, и Андреа рухнул на колени, подполз к постели, поднял ее безвольно висящую руку и принялся целовать кончики пальцев, – Эдера, Эдера, ты со мной. Это чудо! Ты со мной.
Но женщина молчала, она смотрела в белый сводчатый потолок. Взгляд ее был отрешенным, только уголки губ подрагивали при каждом прикосновении.
– Андреа, это ты, Андреа. Господь услышал мою молитву.
– Он услышал и мою, Эдера. Услышал. Это чудо, самое настоящее чудо. Моя жена вернулась из мертвых. Доктор, это она! Она, – ликовал Андреа и по его щекам катились слезы.
И он ничуть не стеснялся их. Он готов был ползать на коленях и валяться в грязи, лишь бы это видение не исчезало. Рука Эдеры была в его руках, и он держал ее крепко.
На губах Эдеры появилась улыбка. Она была еще робкой, Эдера сама еще не могла до конца поверить в свое счастье. В то, что все закончилось и Андреа, наконец, рядом с ней. Ей не надо скрываться, не надо притворяться.
– Боже, ты здесь передо мной, – шептал Андреа, обливаясь слезами.
– Наконец-то, мы вместе. Обними же меня, обними, – со стоном прошептала Эдера.
Андреа приподнял ее голову и прижал к своей груди. Эдера жадно вдыхала знакомый запах. Андреа целовал ее мокрые от слез глаза, искал губами ее губы. Но на поцелуи Эдера не отвечала, ее губы были холодны и плотно сжаты.
– Как? Как это все случилось? Ведь я же думал...
– Я жива, – прошептала Эдера, – жива и теперь мы вместе. Теперь нас ничто не сможет разлучить. Защити меня, защити, Андреа.
– Конечно же, дорогая, я защищу тебя. Теперь мы
всегда будем вместе. Прости меня за то, что я сделал, за то, что я сотворил. Ведь это я и только я виновен во всем.
– Не надо, Андреа, не говори так, – Эдера положила кончики пальцев на губы мужа,– лучше молчи и не вспоминай. Ведь нам сейчас хорошо.
Доктор стоял, прижавшись спиной к стене. Он даже представить не мог себе, что встреча двух людей может так разволновать его.
«Наверное, бог действительно существует и профессор не прав. Ведь не может без провидения произойти подобное. И вот оно воскрешение из мертвых, то, о котором сказано в писании. И я свидетель дел всевышнего. Вот я, маленький человек, стою, прижавшись спиной к стене, а на моих глазах происходит чудо. Два человека потерявшие друг друга и, наверное, уверенные в том, что уже никогда не встретятся, сегодня вновь обрели себя, свою любовь. Значит, сильна была их вера в тебя, господи. И ты явил свою силу и еще раз убедил меня, слабого человека в своем существовании и в том, что ты всесилен, в том, что ты и только ты можешь воскрешать мертвых и даровать радость встречи страждущим».
Эдера кончиками пальцев гладила Андреа по лицу, она была похожа не слепую, которая пытается наощупь узнать то, что когда-то видела собственными глазами.
– Ты немного не такой, Андреа, – прошептала она.
– Да, возможно, я сильно изменился. Но и ты, Эдера, выглядишь по-иному, – и он прикоснулся к черным, как смоль, волосам.
Горькая улыбка тронула его дрожащие губы.
– Где твои волосы? Золотистые, как мед.
– Раньше ты никогда не сравнивал их с медом. Волосы... Их нет, – потупив взор, ответила Эдера, – не спрашивай, почему. Андреа, когда-нибудь я тебе все расскажу, покаюсь во всех грехах.
– Не надо, Эдера, не надо. Знай, что я тебя люблю.
Спасибо тебе, дорогой, спасибо. Обними меня покрепче, прижми к себе. Я хочу чувствовать твои руки, слышать твое дыхание. Я хочу быть с тобой.
Андреа прижал к себе Эдеру.
– Я слышу, как бьется твое сердце, Андреа. Поверь, мое сердце тоже готово вырваться из груди.
Психиатр, чтобы не мешать, тихо удалился из палаты. Над склоненными друг к другу влюбленными на белой стене чернело распятие, столько повидавшее на своем веку. На лице Христа остановилась навечно страдальческая и немного жестокая улыбка.
Ни Андреа, ни Эдера не смотрели на Христа. Они заглядывали в глаза друг другу. Их взгляды говорили больше, чем любые самые точные и красивые слова, самые возвышенные молитвы.
Психиатр, выйдя в коридор, вытащил из нагрудного кармана накрахмаленный носовой платок и промокнув две слезинки, принялся усердно протирать стекла очков. Его лицо сияло просветленной радостью, словно он только что спас человека.
Пожилая монахиня, которая часто заходила в палату к Эдере, шла по галерее с подносом в руках. Она несла обед своей пациентке. Увидев доктора, она остановилась и вопросительно посмотрела на дверь палаты.
– Не надо туда ходить, сестра. У них все хорошо.
Монашка улыбнулась, еще не понимая, о чем говорит доктор. Но по голосу поняла, что произошло что-то очень хорошее и светлое.
– Пойдемте, сестра, не будем мешать.
