Текст книги "Охота за мультифритом. Книга 2"

Автор книги: Михаил Исхизов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

Лейтенант Брютц возвращался к месту несения службы, в самом добром расположении духа. Приятно вспомнить времена, когда был молодым. Когда и Селецкие топи были нипочем, и горячие Соленые пески не страшны. Харахорийских пиратов крушили, как хотели и топили их, словно котят, в заливе Квоч. А рядом, плечом к плечу, друзья, с которыми вместе кровь проливали, вместе голодали и вместе, хоть это удавалось не часто, пили пиво. Друг – он всегда друг. На всю жизнь. Другого такого друга, как Клинкт Большая чаша, поискать, и не найдешь. А Слейг, как был подонком, так подонком и остался, хоть он и бургомистр.

Лейтенант Брютц не сделал ни одного замечания стражникам, и у него, даже, не возникло желание пнуть рыжую собаку, которая разлеглась на крыльце караульного помещения.

Сержант Нообст попытался доложить, что все в порядке и, во время отсутствия лейтенанта, никаких происшествий не произошло, но Брютц отмахнулся. Он и сам знал, что пока Нообст дежурит, ничего произойти не может.

– Зайди ко мне, – велел Брютц, а когда они оказались в его кабинете не присаживаясь, налил две кружки и кивнул на одну из них сержанту.

Такое случалось нечасто. Лейтенант Брютц соблюдал субординацию и с подчиненными пил только в самых исключительных случаях.

Нообст решил, что вскоре последуют серьезные указания. Пиво он выпил, но спрашивать ни о чем не стал. Это тоже относилось к вопросам субординации, которые сержант соблюдал еще более строго, чем лейтенант. Иначе, каким он был бы сержантом.

Но указаний не последовало. Лейтенант неторопливо осушил свою кружку, сел за стол и задумался. Потом посмотрел на Нообста, улыбнулся и сказал:

– А я сейчас был у Клинкта Большая чаша.

Сержант Нообст понял, что субординация нарушена в честь старой дружбы и доброго старого времени. Это означало, что сейчас в комнате находятся не лейтенант и сержант, а два старых воина, два совершенно равноправных человека. Он тоже сел.

– У Клинкта Большая чаша... – повторил Нообст. – Давно я его не видел. Как он там?

– Постарел, в бороде седина, – лейтенант внимательно посмотрел на сержанта. – Все мы постарели, – отметил он. – Годы идут, их не остановишь. А Клинкт постарше нас с тобой. Но ничего еще, крепкий.

– Чего тебя туда занесло? – полюбопытствовал Нообст.

– Вроде, как на разведку, – без эмоций, как и положено лейтенанту, сообщил Брютц. – Бургомистр Слейг велел арестовать Клинкта. – Брютцу захотелось узнать, как отнесется Нообст, к такому повороту в жизни их старого сослуживца и друга.

Сержант никак не отреагировал на сообщение лейтенанта, будто оно нисколько его не заинтересовало. Лицо его по-прежнему оставалось бесстрастными. Только широкие лохматые брови сошлись у переносицы.

– За что? – после хорошей паузы, все-таки спросил он.

– Бургомистр велел, чтобы мы сами придумали, за что. Слейгу нужен Мультифрит. Он хочет схватить Клинкта, а потом обменять его свободу на Мультифрит. Клан пойдет на это. Только у Клинкта сейчас не дом, а крепость. Чтобы его арестовать, эту крепость штурмом брать надо.

Брови у Нообста разошлись, а лицо покраснело. Глаза, вдруг, стали маленькими и злыми.

– Я, вообще-то, гномов не люблю, – заявил он.

– Знаю, что не любишь.

– Но Клинкт, это совсем другое. Он свой. У меня среди людей таких близких нет, как этот гном.

– Близкий, говоришь. Но ты же его много лет не видел, – не Нообста упрекнул Брютц, а самого себя. Он много лет не видел Клинкта, и это было неправильно. Но сержант не знал, о чем думает лейтенант.

– Почему не видел. В День разгрома харахорийцев, мы каждый год встречаемся. Многие из наших приходят, почти все из тех, кто жив остался.

Это прозвучало для Брютца неожиданно. Неожиданно и обидно.

– Что же меня не позвали, я бы тоже пришел, – постарался сказать без нажима, чтобы Нообс не почувствовал обиду.

– Так ведь никого не зовут. Каждый, кто может, сам приходит.

"А тебя звали, – напомнил лейтенанту внутренний голос. – Тебя позвали, а ты не смог. На следующий год опять позвали, а ты опять не смог. И тебе больше напоминать не стали".

Брютц вспомнил: и верно звали. Очень хотелось ему тогда пойти, но не смог. Служба такая, что сам себе не хозяин. Выходит, не на них надо обижаться, а на себя.

– Могли бы, и напомнить, – пробурчал он. – Не рассыпались бы. Ты то знаешь, какая у меня служба. Каждый праздник особое дежурство.

Нообст ничего на это не ответил, только пожал плечами. Словно напомнил: служба – службой, а боевых друзей забывать нельзя. Но тут уж каждый поступает, как знает.

"И у Нообста служба такая же, – поддержал сержанта внутренний голос, – а он ни одной встречи не пропустил".

– Я не пойду, – неожиданно заявил Нообст. – Не могу я арестовать Клинкта. Считай, лейтенант, что я из стражи уволился.

– Ну-ну... – По всему выходило, что все вокруг него хорошие, а он один плохой.

"Нообст, значит, в отставку, а ты в капитаны", – подлил масла в огонь внутренний голос.

"Заткнись!" – оборвал его Брютц. Уж совсем плохим, лейтенант себя не считал. Иногда промахивался, это точно. Но подлостей не совершал, и друзей не предавал.

– Выпьем что ли, еще по одной, – предложил он.

Нообст молча наполнил кружки. Пили не торопясь, у каждого было над чем подумать.

– Что делать станешь, когда уволишься? – спросил Брютц

– Пойду к Клинкту. И еще кое-кого из наших позову. Станем отбиваться, когда ты придешь, чтобы его арестовать.

– Неплохо придумано, – согласился Брютц. – Значит, чтобы выручить Клинкта службу бросаешь. И жизнью рискуешь?

– Я же говорю: наш он. Ты что, забыл уже? Вместе харахорийскую компанию прошли. И жизнь он мне однажды спас. Подвиг, конечно, в размере войны, незаметный, но для меня этот важно.

– Я и не знал, – удивился лейтенант. – Когда это случилось?

– В заливе Квоч, – Лицо у Нообста затвердело, скулы обострились, а глаза стали какими-то странными. Вроде бы, глядели куда-то в далекое прошлое. – Мы тогда пиратский бриг брали. Они отбивались. Сам знаешь, как они у себя на кораблях дерутся. Им там каждый уголок знаком. А для нас все чужое. Но и мы тоже, ничего, старались... Так и бегали друг за другом. То мы их резали, то они нас. На меня сразу четверо навалились. Не знаю, откуда они и взялись. Сам искал, кого бы поймать. А тут сразу четверо, и все мечами машут. Ну, думаю, все. С четырьмя мне не управиться. Но двоих я все-таки уложил. И они меня несколько раз полоснули. В бедро, и плечо. Прижали меня к борту. А на палубе кровище... – Нообст покачал головой и поморщился, – я и поскользнулся. За борт полетел. Но успел ухватиться левой рукой за какой-то канат. У них на бриге, везде сплошные канаты, я за один из них и уцепился. И вишу, болтаюсь, как дерьмо на веревочке. Левой рукой за канат держусь, в правой меч. До сих пор понять не могу, чего я его берег. Двумя руками за канат держаться – куда надежней. Мог бы, конечно, спрыгнуть в море, до берега недалеко, так я плавать не умею.

– Не умеешь плавать? – удивился лейтенант.

– Не умею, – подтвердил Нообст. – В детстве два раза тонул и стал бояться воды. Вот и не научился.

– Понятно. Так что там дальше было, на бриге?

– Ничего хорошего. Я на веревке болтаюсь, а на меня две пиратские рожи уставились. Им смешно. Ржут. Дожидаются, пока я выбираться стану. Тут Клинкт и появился...

Нообст поднялся, бесшумно подошел к двери и ударил по створке ногой. Дверь распахнулась и отбросила капрала Коорна. Тяжелая створка вполне могла бы расплющить лицо любому. Но не Коорну. Лицо у него и без этого было плоским, как блин. А правому уху досталось. Оно мгновенно налилось румянцем и прямо на глазах стало увеличиваться.

– Жду приказаний! – вытянулся капрал. – По природной тупости он посчитал, будто лейтенант и сержант не поняли, что он подслушивал.

А для сержанта это не было новостью. Но наказывать Коорна не имело смысла. Коорн подслушивал всегда. И делал он это не из любопытства. Подслушанные секреты капрал продавал и получал значительную прибавку, к жалованию.

– Бегом к городским воротам! – рявкнул Нообст. – Усилить досмотр и бдить!

– Есть, усилить досмотр и бдить! – повторил капрал, и, громко топоча, выбежал из караульного помещения. Но новость, которую он услышал, была такой важной, такой горячей, что пальцы обжечь можно. И надо было побыстрей ее продать, пока она не остыла. Поэтому к воротам капрал не поспешил, и бдить не стал, а помчался к ближайшему скверу. Там, в кустах акации, у Нообста было оборудовано подходящее местечко для торговли секретами.

Сержант вернулся к столу. Закрывать дверь он не стал. Болван Коорн мог вернуться.

– Разделался Клинкт с ними быстро, – Нообст будто и не прерывал своего рассказа. – Стал меня вытаскивать. Я тяжелый, а он маленький, но тащит. И два раза останавливался, от пиратов отбивался. Вытащил он меня все-таки. А я канат выпустить не могу. Прямо приросла рука. Так Клинкт каждый палец отдельно от каната отрывал. В общем, спас он меня тогда.

– Я об этом и не знал.

– Никто не знает. Я никому не рассказывал, хвастаться нечем. А Клинкт тоже, видно, никому не рассказал. Это же Клинкт – он вообще мало говорит.

– Клинкт говорит мало, – согласился лейтенант. – А тебе подавать в отставку нет смысла. Арестовывать Клинкта мы не станем.

– А приказ Слейга?

– Мультифрита у Клинкта нет. Украли у него Мультифрит.

– В шкатулке, которую несли... – Нообст усмехнулся. – Да Клинкт их всех как щенят провел. Я что, Клинкта не знаю?!

– Верно, провел их Клинкт, – подтвердил лейтенант. – А Мультифрит тем временем украли. Прямо из сокровищницы. Сделали подкоп и унесли. Такие вот дела. У Клинкта лицо почернело. Шутка ли – реликвия клана, сотни лет передавалась от главы к главе, а он не досмотрел. Позор.

– Да, – согласился Нообст. – У гномов с этим жестко. Надо бы ему помочь.

– И я об этом думаю, – согласился лейтенант Брютц. – Давай посоображаем, что мы можем сделать. Кристалл, я думаю, еще в городе.

Маленький Хэмми был способным шпионом. Он так умело и незаметно отирался возле штаб-квартиры Крагозея, что стоявшие возле дверей, часовые не замечали его. Несомненно, этому помогало и то, что Хэмми, как всегда, был в сером. Он однажды прочел в книге какого-то умного ученого, что самый незаметный цвет в природе – серый, и запомнил это. С тех пор, как Хэмми стал личным шпионом Крагозея, он одевался исключительно в серое. На этот раз, он был не в пиджачке и брюках, а в сером комбинезоне. И кепочка на голове тоже была серая, с серым козырьком. А половину лица закрывал серый шарф. В городе ходили слухи о какой-то заразной болезни, и многие носили шарфы, закрывая ими рот и нос. Дышать через такой шарф еще можно было, а крупным микробам, что разносили болезнь, никак через шарф плотной вязки пробиться не удавалось. Так что, и скрывая свое лицо, Хэмми не выделялся.

Улучшив момент, когда часовые загляделись на гоблина, который встретил знакомого эльфа, и тут же стал его бить, Хэмми ловко проскользнул в дверь. Дверь тревожно заскрипела, но было уже поздно. Краснорубашечникам запрещалось входить в дом без вызова Крагозея. Часовые переглянулись, сделали вид, будто не слышали скрипа, и, не обращая больше внимания на гоблина, тем более, что тот уже помирился с эльфом, продолжили бдительно охранять штаб-квартиру.

В комнате находились двое: Крагозей и Умняга Тугодум. Умняга сидел на широкой скамейке в позе размышления. Левая нога его была закинута на правую, Локоть левой руки упирался в колено, подбородок покоился на сжатой в кулак ладони. Взгляд теоретика был направлен на что-то очень отдаленное. Он пронизывал не только стену штаб-квартиры, но и толстую, сложенную из дикого камня, городскую стену. И устремлялся еще дальше, в края, неведомые никому, даже самому Умняге.

Крагозей же, сидел за столом и что-то быстро писал. Иногда он переставал писать и устремлял пристальный взгляд в правый угол, где висел большой красочный портрет отца-основателя Геликса и его первого правителя, непревзойденного воина и изворотливого политика, народного героя, Халабудра Первого. Он же Халабудр Неудержимый, он же Халабудр Неустрашимый.

Неизвестный художник сумел подчеркнуть именно эти два великих качества. Народный герой был изображен в момент стремительного движения. Лицо его было сурово, глаза горели жаждой деятельности, волосы развевались на сильном ветру. Левая нога героя делала решительный шаг вперед, а резким взмахом правой руки он звал за собой народ. Впереди светилось что-то похожее на зарево, и это означало, что Халабудр неудержимо и неустрашимо зовет свой народ в светлое будущее. Посмотришь на картину, и сразу становится понятно: такого не остановишь! И не остановили. Он создал город-государство и стал в нем править. Жестковат, конечно, был, Халабудр, жестковат и резковат. Но, некоторым это нравилось. После него правили другие Халабудры. Они не были столь же неудержимы и неустрашимы, как их предок, хотя и продолжали вести народ вперед. Но к светлому будущему так и не привели. Поэтому их перестали любить и свергли. Городом стал управлять сам народ, в лице, бургомистра, избранного прямым и всенародным голосованием. Но, и после этого, светлое будущее не наступило. Многие горожане стали мечтать о новом Халабурде, неудержимом и неустрашимом.

Крагозей какое-то время внимательно вглядывался в одухотворенное, пылающее отвагой и любовью к народу, лицо своего любимого героя, а, набравшись сил и вдохновения, снова начинал писать быстро и решительно.

Хэмми вошел в комнату и застыл.

А вождь и мыслитель были настолько заняты, что не заметили неожиданно возникшую в комнате невысокую фигуру, всю в сером.

Хэмми стоял и не шевелился. Но смотрел шпион не на вождя, который беззаветно трудился, отдавая свои силы народу, и не на Умнягу Тугодума, продолжавшего напряженно мыслить, и, даже, не на прекрасный портрет Халабудра Первого Неудержимого и Неустрашимого. Хэмми смотрел на стол, что стоял в углу комнаты. На этом столе находилось блюдо из заморской голубой глины, а на том блюде лежали два больших куска мяса, зажаренного с луком и тмином. На другом блюде, из обычной красной глины, лежал большой зеленый огурец, тоже источавший нежный привлекательный запах. Остатки ужина. Вождь был очень нетребователен в быту, довольствовался простой посудой и простой едой.

Хэмми был голоден. За весь день, ему удалось перехватить несколько ложек овсяной каши и ломоть хлеба. Когда Хэмми увидел мясо, рот его наполнился слюной, дыхание перехватило, а в животе он ощутил неприятную пустоту. Но, к чести шпиона, следует сказать, что у него даже мысли не возникло, схватить один из этих кусков сочного, мяса и вонзить в него зубы. Или попросить один из этих удивительно вкусно пахнувших, кусков мяса, опять таки, чтобы немедленно вонзить в него зубы. Хэмми был верным крагозеевцем и понимал, что мясо должно, в первую очередь, принадлежать Вождям. Это, потом, после победы, весь народ достигнет равенства, благополучия и станет есть жареное мясо с большими сочными огурцами. А сейчас, Хэмми мечтал о миске овсяной каши и краюхе хлеба. Но, чтобы завладеть этой кашей и краюхой, надо было добраться до ближайшей таверны, а это можно будет сделать только после того, как он доложит Вождю все, что узнал на базаре.

Есть хотелось так сильно, что Хэмми осмелился оторвать вождя от важного дела, которым тот занимался. Хемми ведь понимал, что у вождей не важных дел не бывает. Он отвернулся от тарелки с жаренным мясом, постарался забыть о большом сочном огурце и деликатно кашлянул.

Вождь не услышал.

Хэмми кашлянул громче. Но вождь был слишком увлечен работой и снова не услышал своего верного шпиона. Хэмми допустил слабость и мельком глянул на мясо. Есть захотелось еще больше. Хэмми стал кашлять громко и безостановочно. Примерно так, как кашлял в детстве, когда он болел коклюшем.

Умняга Тугодум не обратил внимание и на этот, показательный, кашель. Он продолжал мыслить. А Крагозей оторвался от своего важного дела, глянул на Хэмми, и хоть Хэмми был одет по-другому, и лицо его было наполовину скрыто шарфом, сразу узнал личного шпиона.

– А, это ты Хэмми?! Хорошо, что пришел. Ты очень нужен, – с присущей вождю простотой сказал Крагозей. – Мне нужна свежая информация, очень нужна. Докладывай, что ты услышал на базаре.

– Конокрад Кузюн проиграл в кости хромую лошадь, что украл у гномов в Неоксе, – быстро и четко стал докладывать Хэмми. – Купцу Тантуру кто-то вымазал дверную ручку его лавки собачьим дерьмом. Глупый тролль наступил на большую корзину с яйцами...

– Какая корзина, какие яйца?.. – Крагозей с недоумением посмотрел на Хэмми, потом на Умнягу, вероятно, надеялся, что Умняга объяснит. Но Умняга не смог объяснить.

– Какие яйца? – спросил и Умняга.

– Куриные, – доложил Хэмми. – По малой медной монете за пять штук. Торговка утверждает, что в корзине было двести яиц. Она стала бить тролля палкой, но палка сломалась.

– Зачем ты нам это рассказываешь? – уже спокойно, но достаточно зловещим тоном спросил Крагозей. – Он сложил руки на груди и уставился на Хэмми.

– Было приказано, чтобы я рассказал обо всем, что говорят на базаре. И чтобы я не думал. Думать станете вы. Вы вдвоем хотели найти зерно и вырастить из него дерево, – без запинки доложил Хэмми.

– Хэмми, ты болван! – решил Крагозей. – Нас не интересуют хромая лошадь и раздавленные яйца. Докладывай все, что на базаре говорят о Мультифрите. Отныне, чтобы я в твоих докладах не слышал ни о собачьем дерьме, ни о хромых лошадях. Только о Мультифрите.

Хэмми мысленно пожал плечами.

"Так бы сразу и сказали, – подумал он. – А то, сначала говорят одно, а потом требуют другое".

– Многие говорят, что видели Мультифрит, а некоторые утверждают, что даже держали его в руках. Рассказывают, что на базар кристалл принесли два гоблина в новых желтых камзолах с медными застежками. Один из них хромает на правую ногу, а второй рыжий. Принесли в такой же вот шкатулке, – Хэмми кивнул на шкатулку из белого дерева, что стояла в углу, на полу. – За малую медную монету гоблины давали подержать Мультифрит в руках. Их обступили – не пробьешься. Те, кому удалось подержать кристалл в руках говорят, что он теплый, светился рубиновым светом и исцеляет боль в ладонях.

– Гоблинов схватили? – спросил Крагозей.

– Зачем их хватать? – удивился Хэмми. – Это ведь были обыкновенные жулики. И Кристалл был не настоящий.

– Почему же народ к ним потянулся?

– Так ведь дешево. Всего одна медная монета, – объяснил Хэмми. – Почему бы и не попробовать. Вдруг и вправду поможет.

Крагозей повернулся к Умняге. Взглядом потребовал, чтобы тот объяснил.

– Массовый психоз, – определил тот. – Народу нужны чудеса, народ хочет чудес. А главное – дешево.

– Везде обманщики, снизу до верха, – посочувствовал народу Крагозей. – Когда мы придем к власти, мы запретим этот повсеместный обман. Докладывай дальше, Хэмми.

– На базаре говорят, что Клинкт Большая чаша тайно покинул город. А рядом с ними шел Логго Камнекрут. Каждый из них нес по такой вот шкатулке, – Хэмми опять кивнул в угол. – Клинкт и Логго вышли за ворота, плюнули в сторону города и скрылись в ближайшем кустарнике. А еще на базаре говорят, что лейтенант Брютц арестовал Клинкта Большая чаша. Держит его в темном подвале со змеями, и рыжими тараканами, пытает раскаленным железом, не дает пить и требует, чтобы Клинкт рассказал, куда он девал Мультифрит. Но Клинкт пока держится.

– Стой! Дальше не надо, – остановил шпиона Крагозей. – Кто говорит, что Клинкт покинул город?

– Купец Лысый Хурмаг, горшечник Балчиш, погонщик ослов хромой...

– Стой! – опять прервал своего шпиона Крагозей. Не дал даже назвать имя хромого Пруга. – А стражники что говорят?

– Стражники говорят, что не видели никакого Клинкта и если бы Клинкт и Логго плюнули на город, они побили бы обеим морды.

– А кто говорит, что Брютц арестовал Клинкта?

– Все говорят, – не стал на этот раз перечислять Хэмми. – Рассказывают, что Слейг приказал лейтенанту Брютцу арестовать Клинкта, заставить его отдать Мультифрит, тайно принести кристалл в кабинет бургомистра и положить его на стол. За это Слейг присвоит Брютцу звание генерала, наградит двумя орденами и подарит какие-то особые заморские сапоги на колесиках. Лейтенант обрадовался и арестовал Клинкта. Некоторые видели, как Клинкта вели. Окружили стражниками, заломили руки, а на голову надели мешок, чтобы никто его не узнал, и повели.

– Как считаешь, Умняга? – обратился Крагозей к советнику. – Где они сейчас: Клинкт и Мультифрит? В городе или ушли из него?

Умняга, как и положено философу-политологу, ответил не сразу. Он понимал, что оба варианта возможны в одинаковой степени. Как философ Умняга должен был пожать плечами, загадочно улыбнуться и сказать: "Пятьдесят на пятьдесят". Это был бы самый разумный и самый правильный ответ. Но Умняга был еще и политологом. А политолог, в отличие от философа, существо зависимое. Умняга понимал, что подобный ответ не удовлетворит Крагозея. Надо было ответить умно и правильно.

Крагозей быстро прошагал из угла в угол. Потом остановился, с почтением посмотрел на портрет Халабудра Неудержимого, затем с раздражением на Умнягу, и снова зашагал. Раздражать вождя, когда он находится в возбужденном состоянии, не смел даже Умняга Тугодум.

– За городскими стенами пространство ничем не ограничено и возможность найти там Клинкта близка к нулю, – сообщил политолог. – В городе же пространство ограничено, и возможность обнаружить Клинкта здесь более перспективна. Клинкта следует искать в городе.

– Да, Клинкта следует искать в городе, – мысль Умняги Крагозею понравилась и он тотчас же ее присвоил. – Именно так я и считаю.

Крагозей остановился под портретом Халабудра. Он чувствовал себя продолжателем славных дел Неудержимого.

– Куда повели Клинкта? – спросил вождь.

– В подземелье. Его там кормят соленой рыбой и не дают пить. – Хэмми невольно, посмотрел на мясо и проглотил слюну.

Если бы Крагозей догадался предложить своему шпиону хоть бы огурец, он услышал бы еще немало интересного, из того, о чем говорили на базаре. Во всяком случае, он узнал бы, что их пресветлость, отец Хоанг, поручил найти Мультифрит магу Мичиграну. А Хитрый Гвоздь сделал магу такое же предложение, и обещал за это немалое вознаграждение. Это заставило бы Крагозея кое над чем задуматься, и предпринять кое-какие действия. Но он не догадался предложить Хэмми огурец. Крагозей вообще никогда не задумывался, над тем, что шпионы тоже должны есть и их следует кормить, причем, кормить хорошо, тогда от них можно будет узнать намного больше. Вместо этого он продолжал расспрашивать голодного Хэмми.

– Куда повели Клинкта?

На базаре знали о четырех подземельях, в которые посадили владельца Мультифрита. Одно из них находилось под домом бургомистра, другое располагалось в секретном этаже самой стражи, третье, где-то в развалинах старого замка. А четвертое у Северных ворот. Оказывается по распоряжению прекрасной Кунивандины там тайно вырыли обширное подземелье, и обставили его роскошной мебелью. После того, как Кунивандина бежала, мебель растащили, а помещение приспособили для содержания особо опасных преступников.

Хэмми добросовестно рассказал все, что ему удалось услышать об этих подземельях. Но признался, что в какое из них бросили Клинкта, он не знает.

Крагозей остался недоволен. Он был уверен, что шпион, раз его определили на эту должность, должен знать все. Во всяком случае, иметь четкие ответы на все вопросы, которые задает вождь.

– Эту ночь тебе не придется спать, – решил Крагозей. – К утру я должен знать, где находится подвал, в котором держат Клинкта. Приступай к этому важному делу немедленно. Свободен!

Удерживая себя, чтобы не глянуть на тарелку с мясом, Маленький Хэмми вышел. Он не задумывался над тем, что всему есть предел, и что Крагозей поступает с ним несправедливо. Просто за этот день он очень устал, ему хотелось есть и спать. И он не собирался ночью искать это подземелье, в существование которого он, вообще-то, не особенно верил. А точней – не верил вообще. Он направился к ближайшей таверне, чтобы поесть там как следует, а потом выпить пару кружек пива. Говорят, что это снимает усталость. Затем пойти домой, и завалиться спать. И поспать не меньше двух часов. А там видно будет.

Слейг поискал взглядом колокольчик. Тот почему-то находился на краю стола, гораздо дальше, чем он должен стоять. Чтобы достать колокольчик, надо было подняться. Может быть, в обычный день Слейг этого и не заметил бы. Но сегодняшний день не был обычным, и настроение у Слейга было отвратительным.

– Машшаррам! Ну-ка, зайди! – закричал бургомистр.

Дверь отворилась, и на пороге возник дежурный эльф-секретарь.

"Бездельник, – определил Слейг. – С первого взгляда видно, что бездельник. Только о себе и думает. Пуговицы на камзоле начищены, сапоги начищены, волосы на голове прилизаны, а колокольчик, мой рабочий инструмент, поставил так, что его достать невозможно. Как этот лентяй затесался в мои секретари? Он даже не представляет, каким должен быть порядок на столе у бургомистра. Ну, нет у меня больше сил, поучать этих бездельников".

– Ты что себе позволяешь?! – грозно поинтересовался Слейг у секретаря.

Эльф не понял, чем он огорчил хозяина, поэтому просто вытянулся, выкатил глаза и преданно смотрел на бургомистра.

– Ты считаешь, что каждый раз, когда мне надо кого-то вызвать, я должен бегать вокруг стола, чтобы достать колокольчик? – спросил Слейг. И голос его был негромким, как у человека, который устал настолько, что никаких сил у него уже не осталось.

Секретарь был уверен, что Слейгу достаточно протянуть руку подальше, и он сможет легко достать колокольчик. Но говорить об этом бургомистру он не стал. Он по-прежнему молчал: упорно и преданно.

– Тля канцелярская! Ты хоть понимаешь, что если я весь день стану бегать вокруг стола, то работать мне будет некогда?! – на этот раз голос у бургомистра был другим: грозным, напоминающий рык кровожадного хищника.

После такого рыка виноватому лучше промолчать. Секретарь по-прежнему разумно молчал.

– Поставь колокольчик на место! – строго и решительно потребовал бургомистр.

Секретарь стремительно бросился к столу и поставил колокольчик возле правой руки бургомистра.

Слейг снова внимательно осмотрел секретаря, и тот снова ему не понравился.

– Вызови мне Бренадона, – приказал Слейг. – Да, не забудь сказать ему, что ты здесь больше не работаешь. – и, сбрасывая остатки накипевшего гнева, заорал: – Вон отсюда! Машшаррам!

Секретарь стрелой вылетел из кабинета.

Бренадон тут же явился. Чувствовал, что бургомистр вызовет его, и слонялся где-то поблизости. Камзольчик отутюжен, башмачки начищены, усики подкручены, уши торчком и нос топориком. В левой руке темная кожаная папочка. Образцовый начальник канцелярии, хоть картину с него заказывай.

"И ни одного синяка на морде", – отметил Слейг, с отвращением разглядывая начальника канцелярии.

Эльф остановился в трех шагах от стола, за котором восседал бургомистр, поклонился и застыл.

А кланяется хорошо, – отметил Слейг. – С уважением кланяется, сразу чувствуется почтение. Люди так не умеют. Многие, конечно, хотели бы, но не дано им. Воспитание не то. Эльфов с детства приучают кланяться. А у нас что? Темнота дремучая. Отстаем, ох, отстаем мы, в культуре своей, от эльфов.

– Ну-ка, доложи, как ты выполнял мой приказ!? – потребовал бургомистр. – Как ты добывал шкатулку с Мультифритом?

Вопрос был для Бренадона неприятным. А, главное, задал его Слейг таким тоном, которым, по мнению эльфа, с Вождями разговаривать нельзя. Даже с бывшими. Тем более что бывшим Бренадон себя не считал.

"Никакого чувства такта, – оценил он тон бургомистра. – Забыл, что разговаривает с Вождем".

При этом, начальник канцелярии вытянулся, выпятил подбородок и, преданно глядя на развалившегося, в громадном кресле, Слейга, стал докладывать.

– Мы обнаружили отряд Клинкта в Безымянном переулке и, не давая гномам опомниться, атаковали их. Схватка была жестокой. Гномы сопротивлялись отчаянно. Но эльфы всегда превосходили и превосходят гномов в мужестве (упоминая гномов, начальник канцелярии каждый раз презрительно кривил губы). И в военном искусстве. Мы разбросали охрану и захватили шкатулку с камнем. Но, в это время, на нас неожиданно, без предупреждения, предательски и подло, напали боевики Крагозея. Их было много, на каждого из нас приходилось не меньше десяти крагозеевцев.

Бренадон врал четким деловым тоном. Врал серьезно, обстоятельно и уверенно. И непонятно было, чего в этом вранье больше: остатков фанаберии вождя, или безответственной канцелярщины чиновника. Не знай Слейг, что происходило в Безымянном переулке, он бы поверил эльфу. Но Слейгу доложили, что Бренадона там вообще не было.

"Сейчас, как раз, и надо бы угостить это трепло: пивной кружкой, и в рожу, – прикинул Слейг. – Брютц так бы и сделал. А потом, когда он на пол шмякнется, вылить ему на голову ведро воды".

– Но мои эльфы, как всегда, были непобедимы, – продолжал плести радужные кружева Бренадон. – Мы разбили орду краснорубашечников и обратили их в бегство. Потом оказалось, что у них вообще, нет ни гордости, ни чести, ни совести. Краснорубашечники принесли с собой шкатулку, точно такую же, какую мы в честном бою добыли у гномов Клинкта, и пока шла битва, подменили ею наш законный трофей. Мы победили, но оказались жертвой гнусного предательства.

Бренадон скорчил кислую рожу, стараясь показать, с каким отвращением он относится к гнусным предательствам вообще и этому предательству, со стороны крагозеевцев, в частности.

– А кто-то говорил мне, что ты вообще в этой драке не участвовал, – как будто только что вспомнил Слейг. – Пока твои эльфы превосходили своим мужеством гномов, ты сидел со своим жрецом под священным дубом и пил пиво.

– Я?! – возмутился Бренадон.

– Ты.

– Подлая клевета! – еще сильней возмутился вождь эльфов. – Клянусь туманами Прохладного леса, многоцветной радугой, дарованной нам вечно прекрасной королевой Эльсениор и пятилистником клевера – подлая клевета!

Бренадон клялся уверенно и гордо. Это не требовало от него каких-то усилий. Он с детства знал, что клятва, которую эльф дал какому-нибудь низшему существу не имеет никакого значения. Боги такую клятву не учитывают.

– Я так и думал, – Слейг сделал вид, что поверил эльфу. Ему нравилось, когда подчиненные считали себя хитрей его. Пусть думают, пусть тешат себя, а он их потом рылом в навоз. И по ушам... по ушам... И ногой в задницу! Тогда по настоящему поймут, какие они ничтожества, по сравнению с ним, бургомистром Слейгом. – А почему у тебя на морде нет ни одного синяка, ни одной царапины? Такая хорошая драка, и ни одного синяка? – Слейг сделал вид, будто удивляется.