Текст книги "Капитализму в России не бывать! Выход есть!"

Автор книги: Михаил Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)

Как видим, Нечволодов вполне солидарен в этом вопросе и с Энгельгардтом, и с Шараповым.

И их выводы подтверждаются данными статистики.

В 1913 году Россия получила рекордный урожай зерновых – 76,5 миллиона тонн, а США – 96 миллионов тонн. Производство зерна надушу населения составило в России 471 килограмм, в Англии, Франции, Германии – 430 – 440, в США – 1000, в Канаде – 800, в Аргентине– 1200 килограммов. Нормой обеспеченности для России следовало считать по тонне зерновых на жителя. Значит, производилось в ней зерна вдвое меньше, чем было бы нужно самой, почти столько же (надушу), сколько и в странах – покупательницах русского хлеба, и конкурировала она на мировых рынках со странами, которые производили на душу населения зерна в 2—3 раза больше.

Урожайность зерновых в России составляла 7,2—8,8 центнера с гектара против 21,2—24,8 центнера с гектара в Европе и США.

Продуктивность коровы составляла в России 28 рублей в год, в США – 94 рубля, в Швейцарии – 150 рублей.

Если учесть, что в России в сельском хозяйстве было занято 75 процентов населения, а в США – 40 процентов, в Германии – 32 процента, то видно, что производительность труда в сельском хозяйстве этих стран была значительно выше – на 1—2 порядка.

Еще несколько цифр о «продовольственном изобилии». Общий объем производства сельскохозяйственной продукции в 1913 году составил: в России – 10 миллиардов рублей, в США (в пересчете на нашу валюту) – 15, в Германии – 7,7, в Англии – 4,3, во Франции – 7,7

О дореволюционном российском «капитализме» *

миллиарда рублей. Среднедушевое потребление мяса в России составляло 27,4 кг на человека в год, в Англии – 132 кг, в Германии – 84,47 кг. В России на душу населения потреблялось 160 литров молока, в Англии – 240 литров, в Германии – 312 литров.

Основу рациона питания большинства россиян составляли хлеб и картофель. Высокобелковых продуктов потреблялось от третьей до пятой части медицинской нормы. За средними цифрами скрывалось полное благополучие привилегированной части общества (16 процентов), потреблявших продукты по медицинской норме, и полуголодное существование остальных, – о постоянном недоедании крестьян писал и крестьянский сын митрополит Вениамин (Федченков).

Но убедительнее всяких цитат из авторитетных источников о слабом развитии сельского хозяйства дореволюционной России говорят многочисленные случаи голода, охватывавшего порой громадные территории. В XIX веке Россия пережила сорок голодовок. В XX веке голодными были 1901/02; 1905—1908; 1911/12 гг., при этом Страдали жители от 19 до 60 губерний из 100, за эти годы около 8 миллионов человек погибли от голода.

М.Назаров не хочет верить великим русским писателям – Чехову и Льву Толстому, писавшим о нищете и голоде в российской деревне (объясняя их позицию чрезмерной впечатлительностью), а ведь они (как и многие другие) работали в гуще народа, участвовали в борьбе с голодом и эпидемиями, открывали пункты помощи голодающим и т.д. То, что в 1910 году были зафиксированы 6270 крестьянских выступления против власти, также свидетельствует о недовольстве крестьян своей жизнью. Средняя продолжительность жизни в России составляла 33 года.

Здравоохранение: достижения и проблемы

Я согласен с тем, что в двух областях жизни Россия совершила рывок: в здравоохранении и образовании. Не случайно на Западе назвали «русским чудом» нашу земскую медицину.

На Международной выставке в Дрездене, проходившей в 1912 году, посетители валом валили в павильон России. Страна, в которой, по убеждению многих европейцев, по улицам ходили медведи, а сами ее обитатели представлялись чуть ли не людьми с песьими головами, демонстрировала перед всем миром свои несметные богатства и всестороннее динамичное развитие. Сибирские меха, уральские самоцветы, продукция новейших промышленных предприятий – все это производило громадное впечатление на посетителей. И, конечно, привлекали красная и черная икра и прославленная русская водка. А все же наибольшее удивление не только специалистов, но и широкой общественности вызвал раздел выставки, посвященный состоянию российской земской медицины.

Удивляли не образцы медицинской техники – на Западе она была лучше, не новые лекарственные средства, а постановка дела народного здравоохранения, – общедоступная (всесословная) бесплатная медицинская помощь для крестьянства. В Европе были великолепно оснащенные больницы с высококвалифицированным персоналом, но за лечение в них надо было платить, и простому народу они были недоступны. Но и простейшая медицинская помощь была платной, причем, в соответствии с индивидуалистической установкой европейцев, каждый должен был платить за себя. Потому-то и удивлял российский подход: земская медицина существует на налоги со всего населения, значит, ее услуги должны быть доступны всем. А это стало возможным лишь в стране, где еще живы были традиции сельской общинной жизни. Для передовой Европы этот опыт отсталой России был еще недостижимой мечтой. И особенно впечатляло то, что столь прогрессивная система в масштабах громадной страны была создана практически с нуля и притом в короткий срок – примерно за сорок лет.

Действительно, на момент проведения земской реформы (введения местного самоуправления) – 1864 год – услугами врача в любой момент могли пользоваться, кажется, только принадлежащие к высшему обществу. Медицинская помощь даже городскому населению в России была развита крайне слабо, а на селе, где проживало почти 90 процентов населения страны, она практически отсутствовала – об этом говорилось даже во всех официальных отчетах.

В уездных городах существовали больницы, но они по большей части пустовали. Ими пользовались в основном горожане, да и то лишь при крайней необходимости, потому что обстановка там была как в казематах. В помещениях поражали скученность (кроватей ставили столько, сколько позволяла поверхность пола), зловоние и грязь, «удобства» были во дворе зимой и летом, питание больных было более чем скудным.

Из деревень в больницы почти не ездили, да и лечение там было платным, что было разоряющим крестьянина «третьим налогом», если первым считать повинности, а вторым – расстройство хозяйства из-за болезни. А.Н.Энгельгардт, который стал хозяйствовать в деревне, когда земская медицина делала только первые шаги и врачей в деревне еще не было, рассказывал, как он помогал заболевшим крестьянам, давая им касторовое масло, английскую соль, перцовку, чай. Он на собственном опыте убедился, что насчет лечения, в случае болезни, в деревне очень плохо не только крестьянину, но и небогатому помещику, которому не по карману посылать в город за доктором, потом за лекарством: «Доктор теперь доступен только богатым помещикам...»

При организации земства ему были переданы имевшиеся немногочисленные казенные лечебные и богоугодные заведения, находившиеся в запущенном, а часто даже в аварийном состоянии.

Земские деятели понимали, что оставлять и дальше деревню без медицинской помощи нельзя, однако опыт Западной Европы, на которую привыкла ориентироваться российская интеллигенция, тут совершенно не подходил. Деревенский врач-практик, живущий на гонорары с пациентов, в условиях нашей деревни был фигурой немыслимой. Не годилась даже обычная для российского города практика, когда врач выписывал рецепт, по которому больной или его родственники покупали лекарство в аптеке. Ведь больной был в деревне, а аптека в городе, до которого не всегда легко было добраться, да у крестьянина часто и денег на лекарство не было.

Надо было создавать свою систему охраны народного здравия, и она постепенно была создана. Важнейшим принципом земской медицины стала бесплатность медицинской помощи (хотя расходы земств на все виды их деятельности покрывались за счет сборов с населения).

Так как первоначально бюджет земств был крайне скуден (да и влиятельные земцы из дворян были убеждены в том, что «у простого народа и болезни простые, и лечить их надо простыми средствами»), земская медицина началась с почти повсеместного господства системы «фель-дшеризма». То есть крестьян лечил фельдшер – простой крестьянин, взятый на эту оплачиваемую должность и проинструктированный в том, какое лекарство от какого

О дореволюционном российском «капитализме»

недуга помогает. Лечили фельдшера практически наугад, смертность больных была очень высокой, и это отвращало крестьян от медицины.

Однако вскоре выяснилось, что болезни простого народа отнюдь не простые, а подчас и более сложные, чем у благородной публики, особенно часто крестьяне, как люди физического труда, получают травмы, нередко опасные для жизни и требующие неотложной операции. Прокатившиеся по России эпидемии чумы, холеры, дифтерита и других опасных болезней показали, что деревня, оставленная без медицинской помощи, превращается в очаг опасности для всего общества. Ведь холерный вибрион не разбирает, кто крестьянин, а кто дворянин. Значит, в деревню должен прийти настоящий врач, окончивший медицинский факультет университета.

Поскольку земских врачей сначала было мало, возникла так называемая разъездная система медицинского обслуживания деревни. Врач, заведовавший уездной больницей, должен был объезжать уезд по определенному маршруту, останавливаясь в больших селах (например, в дни ярмарок), куда в назначенный день должны были собираться оповещенные фельдшерами больные, Нуждающиеся в его помощи. При тогдашнем состоянии сельских дорог и средств связи эта система оказалась очень неэффективной: врач большую часть времени проводил в дороге, ночевал в крестьянских избах, питался кое-как, часто, приехав в село, не находил там больных. А больные, нуждающиеся в срочной помощи, приехав в уездную больницу, не заставали там врача. Эффективность его работы была крайне низкой.

Постепенно на место разъездной системы приходила стационарная (участковая). Уезд делился на несколько врачебных участков. В центре каждого участка распола-

галась больница, в которой врач вел также и амбулаторный прием.

За сорок лет (срок по историческим меркам небольшой) число врачей и врачебных участков увеличилось в 5 раз, число фельдшерских пунктов – в 2 раза, а расходы на медицину – почти в 50 раз! (При общем росте земских расходов в 22 раза.)

Если говорить о медицинском обслуживании сельского населения, то в 1910 году Россия представляла собой совсем иную страну, чем в 1870-м. И в основном это было заслугой земских врачей.

Существует богатая литература, отражающая условия труда и быта земских врачей в России, тем более что среди писателей были врачи по образованию, прежде всего А.П.Чехов и В. В. Вересаев. Оставили записки на эту тему и такие земские врачи, как К.К.Толстой, Е.А.Осипов, З.Г.Френкель, М.Я.Капустин и др.

Врачей в России вообще было недостаточно. В 1910 году у нас было чуть больше 20 тысяч гражданских врачей, из них только 1,3 тысячи – женщины. На одного врача приходилось в среднем 8000 человек населения (тогда как в Англии – 1400, в Германии – 2000). В сельской местности один врач приходился на 26 тысяч человек.

На земской службе состояли 3100 врачей. Санитарных врачей было всего 210.

Действительно, земские врачи подчас проявляли чудеса самоотверженного служения ближним. Все помнят доктора Дымова из рассказа Чехова «Попрыгунья»: этот талантливейший врач умер, заразившись, когда пытался спасти больного дифтеритом ребенка и высасывал из его горла пленки. Но мало кто знает, что такие случаи бывали на самом деле. В частности, именно так умер коллега Вересаева доктор Стратонов.

Работа земского участкового врача была очень непростой. Товарищ Вересаева по университету доктор Петров так рисовал ее тяготы: «Со всеми нужно ладить, от всякого зависишь. Больные приходят, когда хотят, и днем и ночью, как откажешь? Иной мужик едет лошадь подковать, проездом завернет к тебе: «Нельзя ли приехать, баба помирает». Едешь за пять верст: «Где больная?» – «А она сейчас рожь ушла жать...» Участок у меня в пятьдесят верст, два фельдшерских пункта в разных концах, каждый я обязан посетить по два раза в месяц. Спишь и ешь черт знает как. И это изо дня в день, без праздников, без перерыву. Дома сынишка лежит в скарлатине, а ты поезжай... Крайне тяжелая служба!»

И оплачивалась она довольно скудно. Жалованье земского врача составляло 1200—1500 рублей в год (женщина-врач получала до 900 рублей). Содержать семью, например, на такое жалованье было нелегко. Известно, что сильную нужду испытывали многие земские врачи, впоследствии ставшие известными и соответственно более обеспеченными. Но в целом земские врачи считались людьми среднего достатка.

Однако среди них бывали и весьма разбогатевшие, если они имели практику на стороне, в богатых семьях. Символом таких можно считать чеховского Ионыча. Он начинал свою карьеру как бедный земский врач, а затем постепенно превратил себя в машину для зарабатывания денег. Ионыч имел солидный счет в банке, стал владельцем нескольких домов. Но такие лекари авторитетом в среде земских врачей не пользовались.

Младший медицинский персонал получал от 300 до 500 рублей в год.

Несмотря на нехватку врачей в России по сравнению с потребностями, их количество по отношению к платежеспособному спросу было избыточным. Земству для полноценного обслуживания населения нужно было бы иметь, скажем, семь врачей, а средства позволяли содержать только двух. Поэтому среди врачей наблюдалась большая безработица, что приводило к сильной конкуренции. Врачу без работы жить было тяжело. Вересаев несколько лет работал в больнице бесплатно, только чтобы иметь возможность практиковаться в лечении, и ждал, пока освободится штатное место. Правда, как отмечал тот же Вересаев, в Западной Европе тоже д ля громадных слоев населения врачебная помощь представляла тогда недопустимую роскошь, а многие врачи не имели работы и бедствовали.

И все же благодаря земским врачам Россия, отстававшая от передовых стран Запада в технико-экономичес-ком отношении, показала всему миру пример наиболее справедливого для того времени решения одной из важнейших социальных проблем.

Тем не менее состояние здравоохранения в России оставалось неудовлетворительным.

В 1913 году в России более 12 миллионов человек (7 процентов населения) были поражены эпидемиями холеры, дифтерии, сибирской язвы, чесотки. Еще 9 миллионов страдали малярией, трахомой, коклюшем и пр. Всего хронических больных насчитывалось 22 миллиона человек (13 процентов населения).

Из каждой 1000 новорожденных в возрасте до 1 года в России умирало 263 ребенка (в Швеции – 70, в Англии – 108, в США – 112, во Франции – 115, в Германии – 151).

Средняя продолжительность жизни составляла 33 года (для мужчин – 27 лет, для женщин – 38). Не случайно Нечволодов писал о вырождении когда-то самого сильного в Европе русского народа.

Губительно сказывалось на здоровье народа распространявшееся все шире пьянство, которое, как отмечали многие исследователи (в том числе Д.И.Менделеев), насаждалось властью. Основными источниками доходов бюджета были косвенные налоги – винная монополия, давшая в 1913 году более 26 процентов доходов, акцизные (табачный, сахарный, спичечный и нефтяной) и таможенные сборы, составившие 20 процентов.

В системе образования – рывок, но не прорыв

Ко времени образования земства российское крестьянство оставалось неграмотным и погруженным в пучину невежества и суеверий. И это было следствием политики царского правительства. Реакционный государственный деятель граф Д.А.Толстой, курировавший школьное дело, считал широкое образование крестьянских детей вредным, поскольку оно отвлекает от физического труда. В правительстве еще разделяли опасения умершего в 1855 году графа С.С.Уварова (автора формулы «Православие, самодержавие, народность»), который призывал «пещись о том, чтобы чрезмерным стремлением к высшим предметам учения не поколебать порядок гражданских сословий, возбуждая в юных умах порыв к приобретению роскошных (т.е. излишних) знаний». Особенно пугал его возможный рост образованности «молодых людей, рожденных в низших сословиях общества, для которых высшее образование бесполезно, составляя излишнюю роскошь и выводя их из круга первобытного состояния без выгоды для них самих и для государства». Поэтому он предлагал меры «для удержания стремления юношества к образованию в пределах некоторой соразмерности с гражданским бытом разнородных сословий».

Земству пришлось создавать систему начальных народных училищ заново, преодолевая множество препятствий со стороны власти, которая, с одной стороны, понимала необходимость грамотности для работников нарождающегося индустриального общества, а с другой – опасалась роста связанных с этим народнических и революционных идей.

Земская школа была большим шагом вперед по сравнению с прежними церковно-приходскими школами и школами грамоты, она давала гораздо более полное, более современное и систематическое (а значит, создававшее почву для атеизма) образование. Основной ее тип – школа с трехлетним обучением. В большинстве своем школы были одноклассными, один учитель обучал сразу всех учащихся – и первого, и второго, и третьего года обучения. В земской школе, кроме чтения, письма, счета и Закона Божьего, преподавались природоведение, история и география. В некоторых школах учили рисованию и пению, преподавали гимнастику, давались также начала ремесел, садоводства, огородничества и пчеловодства.

При этом в земской школе не изучали алгебры, геометрии, тригонометрии, что делало практически невозможным поступление окончивших ее в гимназию.

Материальное положение и бытовые условия большинства учителей земских школ были весьма тяжелыми, о них можно судить, в частности, по произведениям Чехова. А ему можно верить, не только потому, что он вообще отличался редкой правдивостью, но и потому, что был попечителем и устроителем ряда земских школ в Подмосковье (в Талеже, Новоселках и Мелихове) и в Ялте. Каково было жить учителю школы в Талеже, получавшему 23 рубля в месяц, имея на своем иждивении жену и четырех детей? Он в тридцать лет был уже совсем седой и до такой степени забит нуждой, что, о чем бы с ним ни заговаривали, он все сводил к вопросу о жалованье и о необходимости его увеличения. А ведь были школы, где учителям платили всего по 15 рублей в месяц, – этого не хватало даже на пропитание. Преподаватели гимназий относились к среднему классу, а профессоров вузов можно было считать вполне обеспеченными людьми.

В 1913 году в России насчитывалось 9,7 миллиона учащихся во всех видах учебных заведений (включая духовные и военные) – 60,6 человека на 1000 жителей. (А в США учащихся было 18,3 миллиона– 190 человек на 1000 жителей.) 75 процентов детей и подростков были лишены возможности учиться. Среди населения старше 9 лет грамотных было 27 процентов. Среди призываемых в армию свыше трех четвертей оказывались неграмотными.

А в США даже среди негритянского населения грамотность достигала 56 процентов. В Бельгии грамотных (без учета детей дошкольного возраста) было 998 на 1000 человек, в Германии – 980, в Англии – 816, во Франции – 930, лишь Португалия отставала – 214 человек).

В России на 1000 человек было 1,7 учителя, в США—5,5.

В российских вузах в 1913 году обучались 127 тысяч человек (в США – 258 тысяч). На 1 университет в России приходилось около 20 миллионов человек, в Англии—

2,5, во Франции – 2,8, в Германии – 3 миллиона.

Крестьяне составляли 85 процентов населения России, а крестьянских детей в школах всех типов было всего 15процентов.

Хотя земству удалось повысить уровень образования крестьянских детей, однако подлинной культурной революции в царской России так и не произошло, эту задачу пришлось решать уже Советской власти.

Российские «капиталисты»

Поскольку большинство предприятий тяжелой индустрии принадлежало в России иностранцам, самой «русской» отраслью экономики (во всяком случае – промышленности) можно считать текстильную. Понять отличительные черты русского капитализма поможет, например, книга П.А.Бурышкина «Москва купеческая» (М., 1990).

Вот как он пишет о возникновении текстильной промышленности:

«Русская промышленность создавалась не казенными усилиями и, за редкими исключениями, не руками лиц дворянского сословия. Русские фабрики были построены и оборудованы русским купечеством. Промышленность в России вышла из торговли... В экономике России редко наблюдалось создание крупных промышленных единиц, а крупными становились мелкие, после ряда лет существования, если деятельность их была успешной».

При этом не город шел в деревню со своим товаром, а крестьянин, не любивший земледелие, хорошо знавший потребность односельчан в промышленных изделиях и склонный к предпринимательству, шел в город, закупал на свои средства или брал в кредит нужные товары и перепродавал их с некоторой выгодой. Накопив деньжат, он открывал собственное дело. Со временем выходил в купцы или становился фабрикантом.

Центром текстильной промышленности России была Москва:

«Промышленный рост Москвы совершался очень быстро. Окраины города покрывались десятками вечно дымящихся фабрик. Под их стенами разрастались рабочие кварталы – трущобы с узкими грязными улицами, мрачными бараками без света, воды и канализации».

Текстильная промышленность еще долго сохраняла патриархальный характер:

«Вплоть до начала XX века многие московские рабочие сохранили связь с деревней, оставленной наполовину крестьянами. Каждую весну, когда начинались сельскохозяйственные работы, они покидали свои станки и тянулись толпами в деревни. С другой стороны, владельцы текстильных фабрик по старинке раздавали в окрестные деревни пряжу, чтобы получить ее обратно размотанной».

Мой дед, о котором я уже упоминал, был таким рабочим, который весной и осенью уходил на полевые работы в деревню, где оставалась его семья.

Промышленному развитию России мешали широко распространенные в правящих сферах мнения, что Россия – «это страна земледельческая, что фабрично-заводское производство ей не нужно, что русская индустрия никогда не сможет конкурировать с западно-европейской и, наконец, что фабрика и весь уклад ее деятельности растлевающим образом влияет на население».

Однако, возникнув, текстильная промышленность быстро развивалась, и уже к началу'ХХ века «техническая оснащенность московских крупных мануфактур – Эмиля Цинделя, Прохоровской Трехгорной, Альберта Гюбнера – была одной из самых лучших в мире, и много было уже сделано для улучшения жилищного вопроса для рабочих...

В русских деловых и частью в правительственных кругах лозунгом того времени было поднятие производительных сил России, строительство собственной индустрии, организация собственного русского производства для использования богатейших производительных сил России... Промышленное развитие слишком запоздало в России конца XIXвека по сравнению с ее западными соседями, и нужны были чрезвычайные меры, чтобы заставить Россию в некоторой мере нагнать другие европейские страны». В правительственных кругах эти речи не нравились.

Вот одна важная особенность российского капитализма:

«Одной из главных особенностей московской торгово-промышленной жизни перед революцией был... семейный характер ее предприятий. И фабрики, и торговые фирмы оставались зачастую собственностью той семьи, члены которой дело создали, сами им руководили, передавали его по наследству членам своей же фамилии... Правда, к войне 1914 года почти вся крупная промышленность и крупная торговля были акционированы. Предприятия носили форму паевых товариществ, но в известном смысле это была лишь юридическая форма. Все – иногда без исключения – паи оставались в руках одной семьи, и в уставах обычно имелся параграф, затруднявший возможность продать паи «на сторону»...

Эта форма «семейных предприятий» была характерна для Москвы благодаря тому, что основную массу и промышленных, и торговых предприятий Московского промышленного района представляли либо текстильные фабрики, преимущественно хлопчатобумажной промышленности, либо оптовая же торговля мануфактурой. А хлопчатобумажная промышленность до последнего времени оставалась малодоступной и иностранным, и банковским капиталам...

Поскольку в составе правлений были сами владельцы, так сказать, подлинные «хозяева», то они сами обычно и несли обязанности по участию в тех или иных промышленных группировках, или объединениях. А хозяйская точка зрения далеко не всегда совпадала с точкой зрения «служащих», даже таких крупных, как директора-распорядители. На все вопросы «хозяева» обычно смотрели, конечно, прежде всего с точки зрения интересов своего дела, но вместе с тем, не будучи ни перед кем ответственны, могли гораздо легче и шире идти навстречу таким мероприятиям, которые не были финансово выгодны, как, например, в области оборудования фабричных больниц или

школ. А банковских представителей в правлениях фабрично-заводских предприятий интересовало прежде всего то, что могло непосредственно сказаться на биржевой стоимости акций, а не на потребностях самого дела, вытекающих из требований производства...

По условиям жизни в России, всякое производство, всякие промыслы имели не только хозяйственное, но и культурное значение. Даже кустарная промышленность неизменно являлась фактором, повышавшим не только материальные, но и культурные условия, заставляя население отходить от старозаветного уклада жизни и воспринимать, так или иначе, иные культурные навыки и методы. А фабрика всегда, как правило, являлась там, где обычно была и больница, и школа, и фабричная лавка, а иногда и фабричный театр и библиотека. Немало было таких предприятий, которые смотрели на обслуживание окрестного населения, как на свою повинность, что было тем более естественно, что и рабочая масса обычно выходила из того же окрестного населения».

Из этого вытекало и иное понимание смысла предпринимательства:

«Самое отношение «предпринимателя» к своему делу было несколько иным, чем теперь на Западе или в Америке. На свою деятельность смотрели не только или не столько как на источник наживы, а как на выполнение задачи, своего рода миссию, возложенную Богом или судьбой. Про богатство говорили, что Бог его дал в пользование и потребует по нему отчета, что отчасти выражалось и в том, что именно в купеческой среде необычайно были развиты и благотворительность, и коллекционерство, на которые смотрели как на выполнение какого-то свыше назначенного долга... В России не было того «культа» богатых людей, который наблюдается в западных странах. Не только в революционной среде, но и в городской интеллигенции к богатым людям было не то что неприязненное, а мало доброжелательное отношение... Даже в купеческих группировках и на бирже богатство не играло решающей роли. Почти все главные руководители отдельных организаций обычно бывали не очень богатые люди... Да кроме того, всегда интересовались происхождением богатства. -..Москва ни ростовщиков, ни откупщиков не любит...

Занятие торговлей, хотя и приносило выгоды матери-ального свойства, но отнюдь не давало вообще почетного положения.

Самая оценка достоинства фирмы была иной, чем, например, во Франции. Здесь торговец старается продать как можно дороже, хотя бы за счет сильного сокращения оборота... В России было наоборот: хорошей фирмой считалась та, которая могла торговать дешевле, чем ее конкуренты. Эта дешевизна не должна была идти за счет недоплаты торговому персоналу... Фирмы, где служащие из-за плохого к ним обращения часто сменялись, уважением не пользовались. Их презрительно называли «проходной двор»...»

Бурышкин приводит высказывание известного промышленника Владимира Павловича Рябушинского:

«Вмосковской неписаной купеческой иерархии на вершине уважения стоял промышленник-фабрикант; потом шел купец-торговец, а внизу стоял человек, который давал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Его не очень уважали, как бы дешевы его деньги ни были и как бы приличен он сам ни был. Процентщик».

Но, продолжает Бурышкин, и в Москве, как и во всей России, начался процесс захвата промышленности банками, появился антагонизм между банкирами и промышленниками, борьба за гегемонию.

«При определении отношения прежней России к богатству нужно не упускать из виду особенности русского семейного и наследственного права. В России богатство было индивидуальным, а не семейным. У детей не было презюма-ций, что они непременно и в «законных» долях будут наследовать отцовское состояние. Купеческие богатства были по большей части «благоприобретенные», и последователь мог делать с ними, что хотел. Примеров такого «произвольного» распоряжения своим имуществом было немало...

Богатство служило источником для дел широкого благотворения...

Заботы о душе заставляли именитое купечество, при жизни или после смерти, передавать миллионные состояния на благотворительность, на построение церквей, больниц, богаделен».

Большинство московских купцов-фабрикантов не имело специального образования, а до всего доходило своей сметкой:

«Русская коммерческая школа, построенная по западноевропейскому образцу, являлась перегруженной рядом преподаваемых дисциплин и не обращала внимания на надлежащую практическую подготовку».

Так что если купец хотел дать детям хорошее образование, то посылал их за границу – и не в школу, а на передовое предприятие.

Впрочем, не все купцы занимались промышленными делами или торговлей:

«В купцы записывались на основании соображений, совершенно посторонних торговой деятельности. Например, евреи записывались в купцы первой гильдии потому, что таким путем они получали право повсеместного жительства, вне зависимости от так называемой черты оседлости...

Среди московского купечества было очень мало фамилий, которые насчитывали бы более ста лет существования...»

Выход из купечества был уходом в дворянство: или царь возводил (как Прохоровых), или получал чин действительного статского советника за пожертвования. А можно было дослужиться – стать попечителем какого-нибудь богоугодного заведения и со временем получить чин, дающий дворянство.

Бурышкин проводит «параллель между общественной деятельностью в России прошлого времени и в Западной Европе, в частности с Францией. На Западе – это устройство собственных дел, личной своей карьеры; в России – это прежде всего служение».

В начале XX века купечество стало в Москве заметной общественной силой. Еще лет двадцать назад «на купца смотрели не то чтобы с презрением, а так, как-то чудно. Где, дескать, тебе до нас. Такой же ты мужик, как и все, только вот синий сюртук носишь...» Но тут все изменилось: «Купец идет. На купца спрос теперь. От него ждут «настоящего слова». Ион везде не заставляет себя ждать. Он произносит речи, проектирует мероприятия, издает книги, фабрикует высшие сорта политики, устраивает митинги и прочее... Он и круг, и центр московской жизни.