Текст книги "Капитализму в России не бывать! Выход есть!"

Автор книги: Михаил Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

Мне вспоминается, какую радость заявление Воща-нова вызвало у некоторых российских «патриотов». Ранее они критически относились к Ельцину, а тут вдруг воспылали любовью к президенту России, который якобы выступил в защиту неотъемлемых прав своей страны на земли, за которые наши предки пролили столько крови. По столице прокатилась волна собраний, на которых эти «патриоты» вдруг вспомнили и о Крыме, и о землях целинного края, освоенных нашими предками и отошедших к Казахстану. Обращались к казакам, живущим на севере Казахстана, чтобы они вспомнили, как их деды основывали там города и станицы. Те казаки, в свою очередь, просили о помощи братьев, живущих в России.

Только сохранив Союз, русским (как и украинцам, и грузинам, и чукчам...) можно было считать всю его территорию своей. А после распада Союза этот демарш Во-щанова и воинственные заявления подобных «патриотов» лишь подлили масла в огонь.

С резкими протестами против амбиций «защитников земли русской» выступили Украина и Белоруссия. Запад недвусмысленно дал понять, что не допустит пересмотра границ союзных республик, как бы произвольно они ни были установлены в свое время.

Но особенно мне жаль того, как эти неумные крики и угрозы повлияли на позицию Казахстана, который был и остается локомотивом евразийской интеграции. Глава Казахстана Нурсултан Назарбаев заявил:

«Потом, после путча, ура-патриоты со всех трибун начали кричать, что мы – великая Россия, мы всех задавим, все земли вернем... 26 августа я выступил на сессии. Был резкий поворот. Все! Ни в какой союз Казахстан ни в качестве младшего, ни в качестве старшего брата не будет входить. Кончено. Потому что невозможно верить этой России, которая с трибун заявляет о своих притязаниях и угрозах ко всем. Этот период мы прошли. Не надо говорить ни о какой конфедерации...

Я предлагаю тем, кто хочет иметь тесные взаимоотношения, единый рубль, единое экономическое пространство, открытые границы, единое оборонительное пространство – давайте сделаем ядро. Пусть в этом ядре будут координирующие органы, одна банковская система, которой будут подчиняться все другие государства, одна оборонительная система... Нужно объединяться по типу Европейского сообщества. От конфедерации и от Союза мы уже ушли. Это мечта, может быть, другое поколение политиков дорастет до этого и поймет, что это выгодно... К сожалению, Россия никак не заявляет по-настоящему, что она – демократическое государство... Россия большая, если думает о своих геополитических будущих делах и вообще о будущем, если хочет, чтобы ее окружали другие государства, близкие к России, Россия должна своими амбициями поступиться, встать вровень и притянуть их (другие государства СНГ) совсем с другой стороны. Она может это сделать, но она не делает, и я этому просто удивляюсь».

Действительно, сразу после подписания Беловежских соглашений Россия могла бы взять курс на интеграцию в СНГ и стать лидером этого процесса. Однако ельцинские кукловоды, выступавшие в тот момент под маской русских националистов, такой цели не ставили.

Повторяю, мне особенно жаль упущенной возможности интеграции России и Казахстана, экономики которых были в большой степени дополняющими одна другую, а менталитеты народов во многом сходны. В возможность интеграции славянских государств, особенно Украины и России, я не верю. Убежден, что на протяжении по крайней мере лет пятидесяти Украина не пойдет на какое-либо сближение с Россией. Более того, она станет по мере сил всячески чинить России препятствия и неудобства, может даже оказаться в лагере открытых врагов нашей страны. Тут дело не в позиции отдельных политиков, это объективный процесс, имеющий многовековые исторические корни, но это – отдельная тема, которую я здесь не имею возможности развивать.

Татьяна Глушкова – глашатай подлинной русскости

Стыдно, конечно, но надо честно признаться, что в то мрачное время единственным воплощением мужественности в русском патриотическом движении оказалась слабая, больная женщина, но замечательная поэтесса, тончайший, умный литературный критик и блистательный публицист – Татьяна Михайловна Глушкова. Из тех, кто тогда имел возможность выступать в печати, ее оценка ситуации в стране была самой правильной.

В то время, как почти все русские патриоты в той или иной степени были антисоветски настроенными (почему они по большому счету и не могли составить подлинной оппозиции Ельцину, а часто оказывались, по сути, его союзниками, несмотря на их брань в его адрес), Глушкова прекрасно понимала, что высшим проявлением русскости стал русский характер и образ жизни, каким он сложился и показал себя в советский период нашей истории.

Не требовалось большого мужества, чтобы ругать Ельцина в условиях им же дарованной «свободы слова». А выступить с критикой столпов «патриотического движения» тогда значило оказаться изгоем, который органически не мог принять либеральные ценности «демократов» и был бы выброшен из лагеря «патриотов». Глушкова этого не побоялась.

В то время, когда все «патриоты» пели гимны академику И.Шафаревичу как «совести патриотического движения», Глушкова убедительно показала, что это – «типичный буржуазный демократ праворадикального толка», принявший в последние годы русско-нацио-нальную окраску. По Шафаревичу, «Россия может считать себя преемником русской дореволюционной истории, но уж никак не преемником СССР. Иначе тот ужас, который внушает коммунистический монстр, будет переноситься на Россию», и это якобы заставит республики в составе РФ бежать из нее, что приведет к распаду России. Шафаревич, автор нашумевшей «Русофобии», встал на путь борьбы с социалистической идеей, что и было на руку захватившим власть врагам России – либералам, а значит, и сам волей-неволей оказался русофобом.

Особенно тщательно Глушкова проанализировала статью Шафаревича, в которой он призывал патриотическую оппозицию признать частную собственность и капитал, поддержать «производительный капитал», а, по сути, обелить воцарившийся у нас компрадорский и мафиозный «дикий капитализм», выступить, по ее словам, «гарантом того, что все нагло награбленное у народа навеки останется в руках грабителей». Критикуя статью Шафаревича «Две дороги – к одному обрыву», в которой утверждалось, что для человечества одинаково гибельны как капиталистический, так и социалистический пути, Глушкова писала, что при такой постановке вопроса выработка так называемого «третьего пути», своего, надобного России, русского пути попросту исключена. И вообще она не без оснований отнесла Шафаревича к духовным отцам горбачевской перестройки.

Не меньше досталось от нее и таким авторитетам для части русских патриотов, как А.Проханов, Ст.Куняев и А.Солженицын.

Не буду перечислять всех патриотических витий, которые стали мишенью блистательных статей и интервью Татьяны Михайловны, скажу лишь, что она заклеймила всех «плакальщиков по России», мародеров и «клеветников России» наших дней, показала их конформизм (по сути, продажность), а то и провокационность их деятельности.

Т.М.Глушкова показала беспочвенность мечтаний современных российских монархистов, которые примитивно представляли себе восстановление монархии как чисто политический акт. В действительности монархия – понятие духовно-мистическое. Монархия немыслима без понимания царя как помазанника Божия (что невозможно в условиях быстрой утраты веры в Бога во всем мире, отчасти объективно обусловленной). Она писала: «...очень многие популярные в нынешней патриотике идеи рассыплются в прах – доведи их до логического конца или хоть до ближайшего следствия... А пристало б давно оценить, к чему на деле приводит маниакальный и архаический антисоветизм. Что совсем он не служит и монархизму, как мерещится православствующим нашим «цари-стам». Она вскрыла и более глубокие, гносеологические, мировоззренческие корни этого недомыслия, в частности, представление о рукотворности истории.

В статьях Глушковой показан «утопизм православно-монархиствующих или монархо-православствующих наших патриотов», «довольно типичной патриотической грезы: густой колокольный звон и «свеча покаяния» как знаки «истинно православного чувства» – над биржей труда и финансовой биржей в заново капитализирующейся России».

Признавая плодотворную роль религии во все трудные времена, Глушкова все же считала, что патриотическое сознание может быть шире собственно национального, оно «не исчерпывается сегодня ни приверженностью к православию, ни преданностью, например, мусульманству, ни принадлежностью к атеистическому вероисповеданию. Во всяком случае, всеобъемлющей и единственной основой патриотического сплочения православие нынче выступить не может... (выделено мной. – М.А.). В столь многонациональной стране, как исторически веротерпимая Россия, патриотическое движение не может, не должно ограничить себя православным догматом. Точно так же не может оно отталкивать от себя и неверующих. Тех же коммунистов, к примеру... Потому-то чрезмерный, то есть порою общественно бестактный православный пропагандизм, которым увлекаются многие наши патриоты, вряд ли служит действительно широкому сплочению патриотических сил страны». А «духовная агрессивность» наших «православствующих», демонстрация на светской арене интимной своей «праведной», богобоязненной души «придают современному нашему православию, вместо возможностей и впрямь щирокого, глубинного общественного влияния, признак... сектантства».

Глушкова высмеяла «романтических капитализато-ров» России или современных «столыпинцев», которые считают себя монархистами, тогда как развитие идей и курса Столыпина неизбежно вело к ликвидации монархии, и сам Столыпин стал бы противником монархии, проживи он дольше. Она развенчала «утопию русского национального капитализма», сторонники которой, ампутировав семь десятилетий, пытаются косметически сшить полотно истории, уповая начать «сызнова» катиться вперед из той точки «А» (с 1916 года), что давно уже скрылась за историческим горизонтом.

Как известно, для многих русских патриотов «властителями дум» остаются эмигранты вроде Ивана Ильина или Ивана Солоневича. Глушкова видела «неслучайность выдвижения на роль главных учителей» этих деятелей, «какое-то неуловимое координирование наших философских, историко-политологических интересов», так что подчеркиваются те тенденции в русской мысли и выдвигаются на первый план те авторы прошлого, которые «несут отпечаток западного либерализма и вообще буржуазности». Она критиковала «литературно красивые, но на практике грубо преломляющиеся положения Ивана Ильина. Вообще ее возмущало то, что «усиленно создавалось впечатление, будто истинно русская мысль обреталась отнюдь не в России – в эмиграции (разных «волн»), так что мы стали некой провинцией русского зарубежья». На деле же «Россия – вот метрополия действительно русской мысли... Нам надо бы «вооружаться» не заблуждениями наших предшественников, а сильными сторонами их мысли...»

Именно в отрицании советского периода нашей истории «верующими» антисоветчиками Глушкова увидела проявление безрелигиозности: «Те, кто допускает бессмысленность хоть единого исторического дня, прожитого Россией, бессмысленность или один лишь «черный смысл» в нем, – это люди безрелигиозные... Это допущение того, что Бог не участвует в жизни мира. Что «Бог умер». Что Он уступил, пусть на время, как скажут более осторожные, Свое место – Своему антиподу... Сознание религиозное – такого не допускает. И видит работу гармонии даже под нахлестом чернейших сил... Религиозность – это исповеданье осмысленности, а не «черных дыр», «зияющей пустоты», пусть даже скорбно (или гневно) воспринимаемых... Те же, кто видит в русском прошлом XX века просто «коммунистического монстра, не способны постичь религиозный (не механический) феномен пути... Русский народ обладает – доказал это в нашем столетье – таинственным даром именно преодоления чужеродного духу его зла».

Татьяна Михайловна отвергала утверждения о безре-лигиозности нашего народа в советский период, «ибо ни закрытыми, ни открытыми церквами она не измеряется. Совестливость же нашего народа, коль она есть, – проявление его безотчетной религиозности». Она свидетельствовала даже о духовном аристократизме людей советской породы, столь ненавидимой западными «цивилизаторами».

Не раз Глушкову спрашивали, а возможно ли на путях православного сознания примирение с советами, с «безбожным режимом», как и теперь говорит церковь? Она отвечала: «Возможно. И, кажется, именно в этом – труднейшем, медленном, постепенном, а вдруг и скачкообразном – взаимопримирении «режима» социализма и традиционной религии и мог состояться русский путь. Над пресеченьем которого и сознательно, и бессознательно работали самые разнообразные силы...»

Глушкову возмущала проповедь «идеологии выживания», которая на деле есть «идеология взаимоистребле-ния», место которой – лишь в мире капиталистического хищничества. Без победы над колониальным сознанием, навязываемым нашему народу, в том числе и через «патриотическую прессу», не может быть возрождения России.

Я потому (к сожалению, не так подробно, как следовало бы) рассказываю о критической стороне выступлений Глушковой, что, увы, ее замечания остаются злободневными и сегодня, после смерти этого выдающегося мыслителя, и, кажется, больше некому о них напомнить.

Однако Глушкова не ограничивалась только критикой детских и застарелых «болезней» русского патриотизма, но и вырабатывала исходные принципы, которые должны были лечь в основу патриотизма здорового. По ее убеждению, «конструктивная русская мысль (а действительно русская мысль всегда конструктивна, потому что духовна) заключается не в плотоядном, снобистском или меланхолическом смаковании ложного разрыва времен, который произошел будто бы в октябре 1917 года, а в утверждении сложного, но непрерывного развития русского духа, «русской идеи» здесь, в России XX века. В извлечении всех положительных уроков из нашего трагического, но, похоже, оптимистически-траги-ческого пути. Это будет осмысление сверхистории – осмысление русской судьбы... Бережное отношение к каждому дню, прожитому великим русским народом, – это первый этап строительства современной русской идеологии». Необходимо «перенести акцент с деятельности политической – и, стало быть, с борьбы за «штабное» (и уличное) лидерство – на труд идеологический. А главным условием успеха в этом деле служит любовь к Родине.

У концепции Глушковой было одно уязвимое место – недостаточно четкое разделение идей советского строя и коммунизма. Правда, и многие другие патриоты утверждали, что Россия при Сталине «переварила» марксизм, и Глушкова говорила, что «со второй половины 30-х годов большевизм, по мере вытеснения троцкизма, да и вынуждаемый реальной международной обстановкой, обратился к традиционным ценностям русского патриотизма». Но все же она, возможно, чтобы заострить постановку вопроса, писала, что в современном мире есть только две идеологии – буржуазная и коммунистическая.

Между тем подлинно советская идеология не могла быть ни буржуазной, ни коммунистической. Коммунистическая идея изначально уродовала советский образ жизни, но история сложилась так, что в определенный период избежать ее нашей стране было невозможно. Инстинкт народных масс подсказал в начале 20-х годов формулу: «За Советскую власть – без коммунистов». Но при тогдашнем господстве в руководстве партии правоверных коммунистов носители этой формулы безжалостно уничтожались. В наше время эта формула должна была бы приобрести несколько иной вид: «За советский социализм – без утопии коммунизма!» Но осмыслить антисоветский характер коммунизма могли очень немногие, да и те были лишены доступа к средствам массовой информации.

Переход власти в России к агентам Запада

Почему же Ельцин передал власть над Россией космополитам и американофилам типа Гайдара? Не только потому, что Ельцин, облетев во время пребывания в США вокруг статуи Свободы, сам стал американофилом. Федор Бурлацкий, написавший книгу «Русские государи. Эпоха Реформации», назвал посвященную Ельцину третью часть книги «Борис Крутой». Он объясняет перемену, происшедшую с Ельциным, особенностями именно русского характера. Размышляя над тем, почему коммунисты (пусть и ставшие антикоммунистами), положившие столько сил на проведение индустриализации, вдруг приняли политику деиндустриализации, он пишет:

«Типичнорусская психология. В сознании элиты появился новый символ веры, и так же неистово, как прежде верили в коммунизм, стали верить в капитализм. Панацея найдена, надо только дать ее больному обществу – и оно встанет на ноги. К этому добавлялись информация о достижениях западного общества и зависть провинциальной элиты к московской, а московской – к образу жизни в «цивилизованных странах».

Побывав на Западе, Ельцин окончательно в это уверовал. К нему пришло понимание неизбежности смены вех: «Коммунистическое сознание, как вообще русское, – продолжает Бурлацкий, – фатально, оно не склонно видеть альтернативные пути». Раньше наша элита была уверена: «Коммунизм победит!» Теперь она столь же уверенно заявляет: «Победит, спасет нас рынок!» Поэтому «и в Москве, и на далекой периферии трудно отыскать человека, который сказал бы: пойдем назад к плановому хозяйству. Появился новый стереотип, и в этом, а не столько в самих успехах реформ, главный залог их необратимости. Потом пришли невиданные возможности самообогащения новой и старой номенклатуры. Тут уж никто не удержался. Радикализм тогда носился в воздухе. Ельцин с его необыкновенной интуицией стал рупором этих настроений». Тут, видимо, с его стороны не было преднамеренного обмана, скорее это был такой же самообман, какому поддался после победы под Москвой Сталин, заявив, что война окончится нашим торжеством уже в 1942 году.

Кое-что тут подмечено верно, только русский характер, пожалуй, ни при чем. Ведь новый «символ веры» был не просто найден – он навязан российской элите. Кроме того, такая периодическая смена парадигм присуща вообще человеческим обществам, руководствующимся не объективным знанием о мире (которое, видимо, доступно только Господу Богу), а идеологией, то есть знанием, преломленным, искаженным (вольно или невольно) в интересах того или иного общественного слоя, класса. Выход из этого состояния человечества (если он вообще есть) – лежит в религиозной (не исчерпывающейся церковностью) плоскости, но это – отдельная тема.

А насчет необратимости реформ, невозможности возврата к плановому хозяйству с Бурлацким можно поспорить. Сколько раз видели мы «демократов» – бывших коммунистов, которые, желая оправдать свое ренегатство, говорили: «Когда умер Сталин, я плакал, но, узнав о его преступлениях, я его ненавижу!» Думаю, недалеко время, когда подобные им заговорят: «Когда был рынок, я верил, что это – спасение для России, но теперь я понимаю, что это было заблуждением!»

Так или иначе, Ельцин, который при его тогдашней популярности мог проводить любой политический курс, взял сторону «младореформаторов» и назначил своим заместителем в правительстве либерала, космополита и аме-риканофила Егора Гайдара, который подобрал и команду по своему вкусу.

«Шоковая терапия» – торжество «экономизма»

Академика Татьяну Заславскую называют автором программы ликвидации «неперспективных деревень», и русские патриоты ее не любят; она их, кажется, тоже. Ее также считают одной из зачинательниц «демократического движения» в СССР. И вот эта «демократка» убеждена, что Егор Гайдар – «не демократ, а либерал». И пояснила разницу между двумя этими понятиями: «Либеральная политика направлена прежде всего на поддержку капитала, предпринимательства; демократическая – на интересы трудящихся...» А какой Гайдар «демократ», говорит еще одно ее свидетельство: когда ведущий на телевидении спросил его, как он представлял себе судьбу тех десятков миллионов россиян, которые станут жертвами его реформ, тот ответил: «Я вообще об этом не думал».

Вот такому «автомату», не думающему о судьбах людей (его привел к Ельцину Бурбулис), Ельцин и поручил проведение либеральных реформ. Почему? Вот как он сам объясняет это в своих «Записках президента»:

«Гайдар прежде всего поразил своей уверенностью. Причем это не была уверенность нахала или просто уверенность сильного, энергичного человека, каких много в моем окружении... Сразу было видно, что Гайдар... – очень независимый человек с огромным внутренним, непоказным чувством собственного достоинства. То есть, интеллигент, который в отличие от административного дурака не будет прятать своих сомнений, своих размышлений, своей слабости, но будет при этом идти до конца в отстаивании своих принципов... Было видно, что он не будет юлить. Это для меня было тоже неоценимо – ведь ответственность за «шоковую терапию» в итоге ложилась на президента, и было очень важно, что от меня не только ничего не скрывали, но и не пытались скрыть.

Гайдар умел говорить просто... Он не упрощал свою концепцию, а говорил просто о сложном... Он умел заразить своими мыслями, и собеседник ясно начинал видеть тот путь, который предстоит пройти.

И, наконец, два последних решающих фактора. Научная концепция Гайдара совпадала с моей внутренней решимостью пройти болезненный участок пути быстро. Я не мог снова заставлять людей ждать... годы. Раз решились – надо идти.

Гайдар дал понять, что за ним стоит целая команда очень молодых, очень разных специалистов...

Я понимал, что в российский бизнес... обязательно придет такая вот... «нахальная» молодежь. Мне страшно захотелось с ними попробовать, увидеть их в реальности.

И еще... на меня не могла не подействовать магия имени. Аркадий Гайдар – с этим именем выросло целое поколение советских детей. Ия в том числе, и мои дочери.

Егор Гайдар – внук писателя. Ия поверил еще в природный, наследственный талант Егора Тимуровича».

Тут, на мой взгляд, Ельцин просчитался по всем пунктам. Начну с последнего. Егор Гайдар как раз отрекся от идеалов, которым служил его дед. Он действительно не прятал своих сомнений, потому что никогда их не испытывал, – какие сомнения могут быть у автомата или фанатика? Вряд ли прав Ельцин, утверждая, что Гайдар говорит просто. Когда я его слушаю, у меня складывается впечатление, что он и сам-то не понимает, какую чушь несет. Ну а любопытство Ельцина, которому захотелось поработать вместе с «нахальной» молодежью, обошлось стране очень дорого. Впрочем, Ельцин писал, что сделал правильный выбор. Просто Гайдару не хватило времени, чтобы найти взаимопонимание с обществом.

Гайдар призвал на помощь таких же бездушных исполнителей своего плана из «демократического» лагеря.

Россиянам вряд ли нужно напоминать бесчисленные циничные высказывания Анатолия Чубайса, в печати не раз уже приводилось его знаменитое высказывание: «Что вы волнуетесь за этих людей? Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом – новые вырастут. Русские бабы нарожают». В патриотической литературе Чубайса называют единственным от России членом Бильдербергского клуба – этой второй (наряду с Трехсторонней комиссией) ипостасью тайного мирового правительства, чем и объясняют его непотопляемость при всех сменах правительств.

Совершенно чудовищной фигурой оказался Альфред Кох. Этот вице-премьер России, после отставки проживавший в США, в одном из интервью назвал Россию конченой страной, не имеющей никаких шансов на возрождение хотя бы в будущем. Ну а дальше – Ирина Хакамада, Борис Немцов, Галина Старовойтова (всерьез рассматривалась ее кандидатура на пост министра обороны)... В общем, к власти в России пришли «младореформаторы». Все как один либералы, космополиты, западники.

Мало того, они еще и консультантов пригласили из США, положив им громадные оклады и допустив их ко всем государственным секретам. Дело доходило до того, что указы президента России и постановления правительства составлялись или исправлялись в США.

В качестве идеологической основы «реформ» была выбрана концепция крайнего либерала Милтона Фридмана, разработанная им специально для колониальных и полуколониальных стран (везде, где она применялась, происходило обогащение верхушки общества и иностранных «инвесторов» и обнищание основной массы народа, и быстро нарастал внешний долг). А главным советником Гайдар избрал американского профессора Джеффри Сакса, который, после того как им была проделана самая грязная работа по разрушению России, отрекся от «демократов» и свалил всю вину на «нестандартность» нашей страны:

«Когда мы приступали (к реформам в России. – М.А.),— писал он, – мы чувствовали себя врачами, которых пригласили к постели больного. Но когда мы положили больного на операционный стол и вскрыли его, мы вдруг обнаружили, что у него совершенно иное анатомическое устройство и внутренние органы, которых мы в нашем медицинском институте не проходили».

Гайдар при поддержке Ельцина (без нее он не смог бы совершить этот акт разбоя в национальном масштабе) и провел свою пресловутую «шоковую терапию», обернувшуюся разгромом российской экономики, сказочным обогащением кучки олигархов и высших чиновников (о том, что Черномырдин, например, украл миллиарды долларов, во всеуслышание говорил нынешний президент США Джордж Буш-младший) и невиданным обнищанием большинства народа. Главные составляющие программы этой «терапии» – либерализация цен и приватизация– будут рассмотрены ниже, а здесь следует остановиться на ее теоретической и идеологической основе – «экономизме», который главенствовал и в последние годы Советской власти, в немалой степени содействуя ее падению, но полностью проявился именно в действиях «младореформаторов».

Исходный тезис «экономизма» выражается просто: «Все решает экономика». А сама экономика при этом сводится к деньгам. Какое решение требует меньше денег – то и более экономично. В действительности же любая крупная народнохозяйственная задача представляет собой задачу не узкоэкономическую, а социально-экономическую, политическую, часто еще и духовно-нравственную. Поэтому при решении народнохозяйственной задачи чисто экономическими методами неизбежно допускаются просчеты, разрушительные для страны.

Когда сравнивают, например, два варианта строительства металлургического комбината, в равной мере удовлетворяющие потребностям страны, сопоставление их по деньгам вполне обосновано. Но решать вопрос, создавать ли в СССР вторую угольно-металлургическую базу на востоке страны или же ориентироваться на развитие уже существующей базы (Донбасс – Кривой Рог...), руководствуясь только подсчетом затрат, недопустимо. По затратам, конечно же, развитие металлургии на основе донецкого угля и железной руды Кривого Рога безусловно много выгоднее, чем освоение безлюдных отдаленных районов Урала и Сибири. Но что стало бы с СССР, если бы к началу Великой Отечественной войны у нас не было металлургических комбинатов Магнитки и Кузбасса?

В 20-е годы Бухарин настаивал на том, что индустриализацию страны надо начинать со строительства предприятий легкой промышленности: она даст крестьянину ситчик, тот заплатит за него деньги, и государство, накопив прибыль, лет через 10—15 сможет начать возведение металлургических и машиностроительных заводов. Но тогда в 1941 году мы могли бы встретить вторгшуюся немецкую армию только ситчиком.

Яркий пример «экономизма» – это уже упоминавшаяся кампания по ликвидации «неперспективных деревень». Нет денег на содержание школ и больниц в маленьких деревнях – закроем их и тем самым сократим расходы. Но, оказывается, при этом не только экономятся средства, а разрушается ткань народнохозяйственного организма, отмирают его периферийные органы: деревни исчезают, поля зарастают лесом, сокращается производство сельскохозяйственной продукции, которую приходится теперь закупать за границей. И в итоге – кроме разрушения хозяйства, получается еще и перерасход средств, который не смогли предвидеть, когда гнались за их экономией.

«Экономизм» может проявляться не только при решении крупных народнохозяйственных задач, но и в повседневной хозяйственной практике. Бизнесмен приватизировал бывший совхоз и избавился от «лишних» производств, закрыл не только животноводческую ферму, но и пасеку как нерентабельную. И уже на следующий год прогорел: урожай основной культуры – гречихи у него катастрофически упал. Он просто не учел, что полноценно опылять цветущую гречиху могут только пчелы.

«Экономизм», «рынок» и «капитализм» – это в известной мере одно и то же. Рынок в некоторых пределах еще может существовать без капитализма, но капитализм без рынка и без «экономизма» невозможен. Поэтому без теоретического разгрома «экономизма» никакой прогресс в России невозможен. А в России пока никто даже не поставил такой задачи.

«Либерализация цен» и погром экономики

Первым шагом правительства Гайдара стала «либерализация цен». Со 2 января 1992 года государство отказалось регулировать цены почти на все товары и услуги, предоставив право устанавливать их самим производителям. Правительство обещало, что цены вырастут в 2—3 раза, а они сразу же взлетели в 10 раз и продолжали расти дальше. Это повлекло за собой громадные экономические и социальные последствия.

Сразу же «сгорели» сбережения населения в сберегательных кассах. Фактически произошло «раскулачивание», особенно больно ударившее уже по беднейшим слоям народа, для которых тогда началась продолжающаяся до сих пор полоса «выживания». Увы, преодолеть ее удалось далеко не всем: началось ускоренное вымирание населения России.

Пропали и средства предприятий на банковских счетах. Сокращение оборотных средств в 10 и более раз парализовало их работу. Началась цепь взаимных неплатежей, а значит, и невыплаты заработной платы, что ударило прежде всего по жизненному уровню рабочих и мелких служащих, а также учителей, врачей и прочих «бюджетников». Зато для разного рода жулья, строителей финансовых пирамид и банковских махинаторов открылись невиданные возможности обогащения. Класс «новых русских», этих псевдокапиталистов, создал чины прежней и новой «номенклатуры», в которую хлынули комсомольские выкормыши, дельцы «теневой экономики» и хваткие ребята, не брезгующие никакими, в том числе и преступными, средствами.

Объем производства в стране сократился более чем вдвое. И это не было ни случайностью, ни неожиданностью. Гайдар и его команда были убеждены, что России собственное промышленное и сельскохозяйственное производство не нужны, наша продукция как в силу природно-климатических условий, так и из-за отставания технологии неконкурентоспособна на мировом рынке. Поэтому России следует добывать и экспортировать нефть, газ и разное сырье, а на вырученную валюту покупать остальные товары за рубежом, где они дешевле. В результате нехватку товаров, образовавшуюся вследствие падения собственного производства, восполнял импорт. Иностранные компании захватили львиную долю российского внутреннего рынка, не говоря уж о том, что они вытеснили российских производителей со всех внешних рынков, кроме рынков энергоносителей и сырья. Экономика России все более приобретала колониальный характер.