Текст книги "Капитализму в России не бывать! Выход есть!"

Автор книги: Михаил Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)

Но вот успешно завершилась Гражданская война, и только после этого можно было говорить о победе Великой Октябрьской социалистической революции (до того события 25 октября 1917 года принято было называть просто октябрьским переворотом). Даже самые отъявленные противники большевиков вынуждены были признать, что партия Ленина победила в войне потому, что «в решающий, критический момент всей истории нашла струну, звучание которой отразило интересы большинства народов России».

Но что делать дальше? С «военным коммунизмом», с продразверсткой (она не была изобретением большевиков, ее практиковало и Временное правительство, хотя и в ограниченных масштабах) крестьяне больше не хотели мириться. А построить социализм в отсталой крестьянской стране невозможно, – Ленин и его окружение, старая партийная гвардия твердо это знали. На чем была основана эта их несокрушимая уверенность?

Надо иметь в виду, что русским марксистам начала XX века были еще недоступны главнейшие работы Маркса, касающиеся социализма и коммунизма, а также развития цивилизаций, отличных от европейской. (Например, они не знали даже работ Маркса, в которых исследовался «азиатский способ производства».) Да если бы они и были известны, Ленин их не принял бы, ибо их гуманистический пафос был ему чужд. Не было еще осмыслено и письмо Маркса к Вере Засулич, в котором он допускал возможность перехода России при определенных условиях к социализму через общину. А по тем трудам Маркса, которые были им известны и составляли своего рода коммунистическую библию, выходило, что человеческое общество в своем историческом развитии последовательно проходит пять общественно-исторических формаций: первобытное общество, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, который должен смениться коммунизмом (сначала – его первой фазой – социализмом). Капитализм – высшее из всех эксплуататорски обществ, он неизмеримо прогрессивнее феодализма. Россия же оставалась еще во многом феодальной страной, Ленин и впоследствии писал: «Мы отсталая страна... До 1917 года у нас еще были остатки крепостничества».

А от феодализма перейти к социализму и коммунизму нельзя. Впоследствии в этот тезис сам Ленин внес поправку: пролетариат может взять власть и в стране с пережитками феодализма – и уже политическими методами подгонять экономическое развитие. Задача в этом случае должна заключаться в том, чтобы продержаться в капиталистическом окружении до того времени, когда произойдет пролетарская революция в передовых странах Запада, которые возьмут потом нищую и некультурную Россию на буксир и помогут ей преодолеть свою отсталость. А пока надо в России использовать для строительства социализма элементы государственного и частного капитализма как экономически и технологически самого прогрессивного строя. А Россия, по его мнению, была страной не просто отсталой во всех отношениях, но и дикой, это Ленин утверждал до конца своей жизни. Вот его характерное высказывание, относящееся уже к 1921 году:

«Посмотрите на карту РСФСР. К северу от Вологды, к юго-востоку от Ростова-на-Дону и от Саратова, к югу от Оренбурга и от Омска, к северу от Томска идут необъятнейшие пространства, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств. И на всех этих пространствах царит патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость. А в крестьянских захолустьях всей остальной России? Везде, где десятки верст проселка – вернее: десятки верст бездорожья – отделяют деревню от железных дорог, то есть от материальной связи с культурой, с капитализмом, с крупной промышленностью, t большим городом. Разве не преобладает везде в этих местах тоже патриархальщина, обломовщина, полудикость?»

Но почему Ленин и его окружение считали Россию дикой страной? Потому что это было общее понимание своей страны русской интеллигенцией, которой были присущи (как это хорошо показали авторы знаменитого сборника «Вехи») космополитизм, атеизм и ненависть к российской государственности. Поэтому им и в голову не могло прийти, что русский народ обладает своей, притом высочайшей, культурой, просто она не похожа на ту западноевропейскую культуру, которая для нашей интеллигенции была эталоном. (Ленин даже не нашел других поводов для «национальной гордости великороссов», кроме того, что Россия дала несколько видных борцов за свободу.) Даже после революции Ленин едва ли не в каждой своей значительной работе сетует на отсталость и некультурность России: «мы страдаем от того, что Россия была недостаточно развита капиталистически»; «мы спотыкаемся о недостаточную культурность масс». В Германии и даже в Венгрии якобы гораздо выше общий культурный уровень, более значительна и прослойка пролетариата, а также инженерно-технического персонала, и т.п. О «дикости» России свидетельствовали и бытовые факты, например, когда Зимний дворец был взят, он был не только разграблен, но и загажен, хотя канализация в нем работала. То, что это было не просто проявлением дикости, а своего рода местью бывшим угнетателям, не сразу пришло в голову вождю.

Но если в отсталой и дикой России социализм невозможен, то ведь не ждать же столетия, пока она будет просвещена и преодолеет свое отставание в экономике? Нет. Революция в России возможна, но она сможет победить при условии, что ее поддержит пролетарская революция в передовых странах Европы. В расчете на эту поддержку большевики во главе с Лениным и взяли власть в России Ч октябре 1917 года. Ленин считал, что социалистическую революцию в России легче начать (в силу того, что народ измучен войной, крестьянство жаждет отобрать землю у помещиков и пр.). Но победить революция у нас, повторял он вновь и вновь, может только тогда, когда она произойдет и в промышленно развитых странах Европы, которые помогут строить социализм в отсталой, некультурной России. Значит, Россия, по Ленину, должна была сыграть роль взрывателя в бомбе, которая должна разрушить старый мир. И Ленин, и его ближайшие соратники, и Троцкий были на этот счет одного мнения.

Но советский поход на Польшу показал Европе, кат кая опасная орда нависла на ее восточных границах. Та же Клара Цеткин рассказывала Ленину, какое страшное впечатление произвели на Европу, в особенности на немцев, «красноармейцы с советской звездой на шапках и в донельзя потрепанной военной форме, а часто в штатском платье, в лаптях или в рваных сапогах, появившиеся на своих маленьких бойких лошадях у самой немецкой границы». Ну, разве это не орда, угрожающая самому существованию европейской культуры? Цеткин говорила, что в то время вся Европа гадала: «Удержат ли они Польшу в своих руках, перейдут ли они через немецкую границу, и что будет тогда?»

Ленину, европейски образованному человеку, надо было как-то гасить революционный порыв Советской России, явно выходивший за установленные пределы. Между тем авангард народа, преисполненный торжеством победы над белогвардейщиной и иностранными интервентами, жаждал скорейшего построения социализма в своей стране и освобождения всей планеты от власти капитала, революции на Западе и на Востоке, на помощь которой пошли бы тысячи добровольцев из Советской России. Один из героев шолоховской «Поднятой целины» Макар Нагульнов изучал английский язык вовсе не для того, чтобы, оказавшись в туристической поездке в Лондоне, спросить, как пройти к той или иной достопримечательности британской столицы, и не для того, чтобы узнать, где выгоднее купить сувениры. Нет, он думал о том, как станет разъяснять английскому пролета-рию пути построения социализма в этой стране. Маяковский предсказывал: «Как порох, вспыхнет рабочая Америка». Или, как впоследствии писал другой поэт,

А мы еще дойдем до Ганга,

А мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии .

Сняла Родина моя!

Вот это стремление в отсталой России построить новый, справедливый мир, а если удастся, то и распространить этот строй на всю планету, казалось Ленину авантюрой. В самой последней своей работе «Лучше меньше, да лучше» он размышляет: «...удастся ли нам продержаться, при нашем мелком, мельчайшем крестьянском производстве, при нашей разоренности до тех пор, пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму?» Итак, до конца своих дней Ленин думал лишь о том, как России продержаться до мировой революции, которая, по его мнению, зрела уже не только на Западе, но и на угнетенном Востоке. Поэтому авантюре построения социализма в одной стране он противопоставил свой план: «к социализму – через отступление в капитализм, через новую экономическую политику (нэп)!»

Тут не было ни гениального маневра, которым было принято восхищаться в советское время, ни злонамеренной капитуляции, как порой это выставляют не в меру ретивые критики. Обычный для человека европейской культуры ход рассуждений: в отсталой стране социализм невозможен; революция в передовых странах запаздывает; остается провести Россию, которая была недостаточно развита капиталистически, через капитализм; но провести не через стихийное развитие, а при сохранении контроля со стороны советского государства. Так свершился путь Ленина от революционера и коммуниста до социал-демократа в идеологии и до либерального реформатора на практике.

Подстегнули его к смене экономического и политического курса многочисленные крестьянские восстания, прокатившиеся почти по всей стране и жестоко подавленные ВЧК и армией (особенно отличился на этом поприще уже упоминавшийся Тухачевский). Особенно сильным ударом для большинства членов партии стало восстание моряков в Кронштадте под лозунгом «Власть Советам, а не партиям!» И даже не сами восстания смущали Ленина, а выразивший самую суть народных требований лозунг «За Советскую власть, но без коммунистов!» Народ считал Советскую власть своей, родной (хотя она порой и круто с ним обращалась), но отказывался поддерживать курс на мировую революцию в ущерб развитию собственной страны. Да и сама идея коммунизма как «царства изобилия» уже казалась ему фантастической. Но Ленин сделал из происшедшего совсем иные выводы.

«Угар нэпа»

Второй раз Ленин мог потерять власть, когда поставил задачу перехода к нэпу. Она была болезненно воспринята большинством партии, особенно новыми кадрами, воодушевленными победой над белогвардейцами и иностранными интервентами. Опять Ленину пришлось пригрозить своей отставкой, уговаривать каждого члена Политбюро, затем ЦК. Победа в этом вопросе оказалась для него пирровой.

Сам переход к нэпу не был для Ленина случайностью, а вытекал из его представлений о том, как строить социализм. Уже после революции, в первоначальной редакции статьи «Очередные задачи Советской власти», он дал такую формулу социализма: «Черпать обеими руками хорошее из-за границы: Советская власть + прусский порядок железных дорог + американская техника и организация трестов + американское народное образование... = социализм». Могут сказать, что Ленин, как пчелка, собирал хорошее с каждого цветка, но в данном случае это больше похоже на размышления гоголевской героини Агафьи Тихоновны об идеале жениха: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтаза-ровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича, я бы тогда тотчас бы решилась...» Ему, наверное, и в голову не приходило, что перечисленные им составляющие социализма принадлежат к разным цивилизационным моделям и их нельзя совместить в одном строе, и уж подавно он не думал, что эти ценности не будут приняты русской цивилизацией, так как сама мысль о возможности ее существования показалась ему, убежденному в общих закономерностях марксизма, вздором. Разумеется, все хорошее надо брать и из-за рубежа, но так, чтобы оно накладывалось на русскую основу, а вот ей-то Ленин не придавал никакого значения.

Установку на развитие государственного капитализма в городе и на «справного мужика» в деревне Ленин вырабатывал еще в 1918 году, но только три года спустя она была положена в основу государственной политики.

Принято считать, что сердцевиной нэпа стал переход от продразверстки к продналогу и что автором этой идеи был Ленин, однако это не так. В действительности еще в феврале 1920 года Троцкий подал в ЦК записку, в которой предлагал заменить продразверстку налогом, но Лещин выступил против, и это предложение было отклонено. И на X съезде партии Ленин первоначально был против введения налога. Но когда пришли новые сообщения о крестьянских волнениях, а затем о восстании в Кронштадте, он счел, что отмена продразверстки может послужить самым легким началом задуманного им отступления к капитализму. С докладом по этому вопросу он выступил в предпоследний день работы съезда.

На съезде Ленин называл нэп временным отступлением, съезд решил, что элементы капитализма будут допущены «только в пределах местного оборота» – волости, уезда... А после съезда Ленин стал убеждать партию, что нэп – это «всерьез и надолго», и главное в нем – сдача природных ресурсов России в концессию западному капиталу. А ведь сам он в своем докладе на VIII Всероссийском съезде Советов еще 22 декабря 1920 года, то есть за три месяца до X съезда партии, зачитал строки из наказа крестьянина из глубинки, в котором говорилось: «Товарищи, мы вас посылаем на Всероссийский съезд и заявляем, что мы, крестьяне, готовы еще три года голодать, холодать, нести повинности, только Россию-матушку на концессии не продавайте». Такая тактика была для Ленина обычной. Вопреки насаждавшемуся в советское время представлению, Ленин вовсе не был откровенным со своими соратниками. Он держал их в ежовых рукавицах, посвящая каждого в свои планы лишь в той мере, в какой это нужно было для успеха дела. И интригу, и обман политических противников он считал не просто допустимыми, но и непременными качествами настоящего политика. «Военную хитрость Ильич любил вообще, – вспоминал Троцкий. – Обмануть врага, оставить его в дураках – разве это не самое разлюбезное дело?» (А враг в политике – это не только классовый враг, белогвардеец, но и товарищ, который встает на пути осуществления твоей политики.) Здесь сказался опыт Ильича-конспирато-ра, хорошо знавшего принципы построения различных тайных организаций.

По Ленину выходило, что стержнем социализма советского образца должен стать государственный капитализм, а его, конечно, в рамках волости или уезда не удержишь. И практически политикой государства стало восстановление капиталистических отношений в народном хозяйстве в целом, борьба социализма с капитализмом по принципу «кто – кого?». На первый план у коммунистов, по Ленину, выдвигаются умение торговать, побеждать частника в конкуренции. Стало необходимым покупать за большие деньги услуги буржуазных специалистов и иностранных концессионеров.

Значит, нэп был не вынужденным временным отступлением ради налаживания смычки города с деревней, – «смычка» оказалась прикрытием для восстановления капитализма. Для смычки можно было ввести госзаказ для предприятий, производящих товары, нужные крестьянину, выделить им дотации из госбюджета и разрешить продажу крестьянами их продукции после уплаты продналога. Определенно на это потребовалось бы меньше средств, чем на финансирование мировой революции. Но на деле была открыта дорога частному капиталу во всей системе общественного производства.

Для самого Ленина переход к нэпу стал во многом сменой самих основ социализма. Чтобы почувствовать это, достаточно сравнить два документа – его выступление на III съезде комсомола 2 октября 1920 года и написанный им проект постановления ЦК РКП (б) о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики от 12 января 1922 года.

Вот как Ленин поучал коммунистическую молодежь:

«Если крестьянин сидит на отдельном участке земли и присваивает себе лишний хлеб, т.е. хлеб, который не нужен ни ему, ни его скотине, а все остальные остаются без хлеба, то крестьянин превращается уже в эксплуататора. Чем больше он оставит себе хлеба, тем ему выгоднее, а другие пусть голодают:«чем больше они голодают, тем дороже я продам этот хлеб». Надо, чтобы все работали по одному общему плану на общей земле, на общих фабриках и заводах и по общему распорядку...

Земля у нас считается общей собственностью. Ну, а если из этой общей собственности я беру себе известный кусок, возделываю на нем вдвое больше хлеба, чем нужно мне, и излишком хлеба спекулирую ?.. И чтобы не дать снова восстановиться власти капиталистов и буржуазии, для этого нужно торгашества не допустить...»

Саму суть коммунистического воспитания Ленин тогда видел в борьбе «против эгоистов и мелких собственников, против той психологии и тех привычек, которые говорят: я добиваюсь своей прибыли, а до остального мне нет никакого дела».

А с наступлением нэпа Ленину приходится учить партию совершенно другому. В упомянутом постановлении ЦК говорится:

«... Теперь допущены и развиваются свободная торговля и капитализм, которые подлежат государственному регулированию, а, с другой стороны, государственные предприятия переводятся на так называемый хозяйственный расчет, т.е. на коммерческие и капиталистические начала... чтобы добиться безубыточности и прибыльности каждого госпредприят ия...»

Вот и получается, что в основу развития экономики закладывается тот самый принцип «я добиваюсь своей прибыли, а до других мне нет никакого дела», против которого Ленин предостерегал комсомольцев, а через них – и всю партию и страну. Этот момент оказался решающим в экономическом и социальном развитии Советской России. И впоследствии наша экономика не раз упиралась в этот принцип личного, ведомственного, корпоративного эгоизма, преодолеть который она так и не смогла.

Ленин пережил некий психологический слом, его переход к нэпу можно рассматривать как акт отчаяния, разочарования в человеке. У нас не раз приводились, но остались неосмысленными его слова о том, что большевики рассчитывали войти в коммунистическое общество на волне энтузиазма, порожденного в народе революцией, но этот расчет оказался ошибочным. И им пришлось пойти на создание материальной заинтересованности индивида, чтобы строить социализм. Иными словами, расчет был на один тип человека, энтузиаста, а в жизни тот оказался иным, кулачком (еще А.Н.Энгельгардт в 70-е годы XIX века показал, что известной долей кулачества обладает каждый крестьянин, да и рабочие, вышедшие из крестьян, недалеко ушли от них в этом отношении). И тут в Ленине сказалась особенность его характера: раз не удалось дело с энтузиастами, то махну-ка я в другую крайность и сделаю ставку на индивида с его личным интересом. Но ведь можно предположить и иной тип материальной заинтересованности – общей, когда каждый ощущает улучшение своей жизни по мере экономического роста страны, и некоторое время он действительно в СССР наблюдался. Но нэп стал следствием ставки на индивидуализм.

С принятием программы нэпа жизнь в Советской России несказанно изменилась. Вновь вступила в свои права частная собственность. Неизвестно откуда появившиеся нэпманы с огромными капиталами непонятного происхождения («новые русские» того времени) торжествовали, спекулировали, кутили в ресторанах и все больше чувствовали себя «солью земли» и хозяевами жизни. Потакая их вкусам, процветала пошлая «массовая культура». В деревне, ставшей после Октября почти сплошь середняцкой, снова вырос и стал задавать тон жизни «кулак».

Наши современники в большинстве своем плохо представляют себе, что такое нэп. Даже убежденные сторонники социализма подчас рисуют картины чудесного возрождения разоренной войной страны, когда после повсеместного голода вдруг словно по мановению волшебной палочки воцарилось изобилие, и прилавки магазинов, давно не видевшие никаких товаров, стали ломиться от их изобилия. Да, это так, но сегодня, когда в результате либеральных реформ мы тоже имеем возможность полюбоваться прилавками с десятками сортов колбасы, но вряд ли сможем ею полакомиться из-за отсутствия денег, нас уже такое чудо не удивит. Вот и в нэповской России 20-х годов поглядеть на внезапно объявившееся изобилие товаров мог каждый житель столицы, но купить их могли немногие. В стране царили разруха, безработица, нищета, беспризорщина.

Нэпманы вовсе не стремились развивать производительные силы России, они занимались больше аферами и спекуляциями. Подлинный герой нэпа – не владелец лавочки, а герой произведения Ильфа и Петрова «Золотой теленок» Александр Иванович Корейко, которому в 2002 году исполнилось бы 110 лет (либеральным реформаторам следовало бы торжественно отметить эту дату, ведь речь идет об основоположнике их философии жизни). Напомню лишь два эпизода из биографии этого выдающегося деятеля нэпа. Будучи комендантом поезда, который должен был доставить продовольствие из Полтавы в Самару, Корейко этот поезд украл. Поезд в Самару не пришел, а в Полтаву не вернулся. В конце 1922 года Корейко открыл промысловую артель химических продуктов «Реванш», арендовав для этого две комнаты. В задней комнате находилось производство. Там стояли две бочки, одна на полу, другая повыше. Они были соединены трубкой, по которой бежала жидкость. Когда вся жидкость перетекала из верхней бочки в нижнюю, рабочий-мальчик ведром вычерпывал жидкость из нижней и переливал в верхнюю. И процесс производства возобновлялся. Сам Корейко переезжал из банка в банк, хлопоча о ссудах для расширения производства. А в трестах он выбивал химические продукты и по удесятеренной цене сбывал их на госзаводы. Вырученные рубли он обращал в валюту на черной бирже. Когда по прошествии года банки и тресты произвели ревизию артели, выяснилось, что по трубке из одной бочки в другую течет простая вода, а сам Корейко с большими деньгами отбыл в неизвестном направлении. «Он чувствовал, что именно сейчас, когда старая хозяйственная система сгинула, а новая только начинает жить, можно составить великое богатство... Все кризисы, которые трясли молодое хозяйство, шли ему на пользу, все, на чем государство теряло, приносило ему доход. Он прорывался в каждую товарную брешь и уносил оттуда свою сотню тысяч... В том, что старое вернется, Корейко никогда не сомневался. Он берег себя для капитализма». (Узнаваемая картина?)

Чем тяжелее была жизнь рабочего люда, тем легче было нэпманам навязывать ему нищенскую оплату труда и звериные условия быта. Одиннадцать работниц промышленного огорода братьев Пузенковых в Разинской волости Московского уезда проживали в комнате площадью 25 квадратных метров, с наглухо задраенным окошком, в условиях жуткой антисанитарии. С несчастными женщинами хозяева творили что хотели, а они не могли противиться, потому что и такую работу считали за счастье, в деревне им оставалось только погибать от голода. Если такое было возможно под самой Москвой, где все-таки существовал какой-то надзор со стороны государства, то что же делалось в провинции?

В очерке о жизни воронежской деревни рассказывали, что крестьяне возобновили строительство домов без единого гвоздя, потому что гвозди стали непозволитель-ной роскошью. В большинстве крестьянских изб пол – земляной, нет створчатых окон – воздух не освежается, грудные ребятишки покрыты мухами. Крестьяне моются редко, едят из общей деревянной чашки деревянными ложками, спят вповалку. Неудивительно, что широко распространены болезни, в том числе сифилис и туберкулез. К чему должна была привести эта вакханалия, если бы ей не положили конец?

Поворот к нэпу, эта первая попытка «перестройки» в Советской России, вызвал глубочайший кризис в партии, состав которой за годы Гражданской войны несказанно изменился. Ленинское окружение – «партийная гвардия» – превратилось в тоненькую прослойку, тонувшую в среде рабочих и крестьян, принявших идею социализма как дело жизни. Идейные коммунисты, не согласные с нэпом, тысячами выходили из рядов РКП, а то и кончали жизнь самоубийством. Многие, думаю, помнят показанный по телевидению фильм «Гадюка» по повести Алексея Толстого, героиня которой, фронтовичка, затравленная соседя-ми-нэпманами, вынуждена была прибегнуть к помощи «товарища маузера». Образ партийца, тяжело переживавшего возвращение капитализма, казалось бы навеки канувшего в Лету, стал центральным в советской литературе той эпохи. Так, один из героев романа Владимира Лидина «Отступник» Свербеев, фронтовик, которого нэп выбил из колеи, сетует: «Нет справедливости... по-прежнему один живет хорошо, а другой плохо». Из партии его вычистили. «Таких вот, как я, тысячи, брат, мы на огонь летели, дрались, себя не жалея, в пух по ветру себя пускали... Горизонты открылись... А нас с военной работы прямехонько в бухгалтерию – учитесь, товарищи, на счетах считать да штаны просиживать...»

На мой взгляд, очень показательна позиция такого чуткого наблюдателя общественных настроений, как наш великий поэт Сергей Есенин, кстати сказать, погибший в самый разгар нэпа. В своей анкете он записал, что принял Октябрьскую революцию, но по-своему, «с крестьянским уклоном», и что он был «гораздо левее» большевиков. Имеются в виду, очевидно, большевики, проводившие «новую экономическую политику».

Другая очень популярная тема тех лет – споры о «верхних этажах быта». Многих партийцев волновало то, что рабочий юноша, окончив вуз, получил первую приличную должность, «вышел в люди» – и сразу же оказался в новом для себя мире, обычно среди «осколков» буржуазного миропонимания и образа жизни. А как же иначе, если никаких «высших» бытовых форм (если не считать запретов комсомольцам носить галстук и роговые очки, а комсомолкам – пользоваться косметикой и ходить в туфлях на высоком каблуке) коммунисты выработать не смогли. Престижным было приобретать заграничные товары, а значит – поддерживать частника, потому что в государственных и кооперативных магазинах такого добра не было. И государство, равняющееся на спрос, капитулировало перед требованиями этой тонкой прослойки, «подверженной влиянию чуждого класса». Аскетический и пуританский образ жизни эпохи «военного коммунизма» рухнул, а собственного идеала, социалистической модели быта, основанной на целесообразности, чистоте и высоком качестве, так и не появилось. Нэпманы навязывали свои идеалы, которым коммунисты, чувствовавшие себя творцами нэпа и, следовательно, ответственными за его проявления, не смогли противопоставить ничего.

Очень интересно складывалось положение коммунистов в науке. На научную работу обычно направлялись кадры, которые не были задействованы на партийной, хозяйственной работе, в армии, то есть как бы «второй сорт». Но и эти специалисты были крайне загружены чтением лекций и докладов на политические темы, так что на собственно занятия наукой они могли тратить совсем немного времени, работая урывками. А работать приходилось в окружении буржуазных специалистов, которых было подавляющее большинство. Поэтому в области естественных наук выявились два типа научных работников-ком-мунистов. Одни, «кавалеристы», готовы были идти на штурм твердынь буржуазной науки так же, как шли в бой с белогвардейцами, с саблей в руке. Увы, кроме цитат из Маркса и Ленина, они не могли ничего противопоставить данным опытов или теоретических изысканий своих оппонентов (я еще застал представителей этого уже вырождавшегося социального типа). Другие, сразу «ушибленные» ученостью буржуазных спецов, спешили войти в их круг, нахватавшись хотя бы поверхностных знаний, и полностью подпадали под чуждое влияние.

Впрочем, и в общественных науках дело обстояло немногим лучше, потому что там процветали догматизм и цитатничество. Будучи неспособными творчески развить марксизм в соответствии с изменившейся исторической обстановкой, идеологи РКП(б) ставили своей задачей хотя бы не допустить его искажения. Основанная еще в 1918 году Социалистическая академия общественных наук, в 1924 году переименованная в Коммунистическую академию, начинала с критики всех основ буржуазной науки, в том числе и физики, и математики, но сколько-нибудь значительных научных результатов не добилась и уже в 1936 году слилась с Академией наук СССР. Можно было бы ожидать большего от Института красной профессуры, основанного в 1921 году для подготовки марксистских преподавательских кадров. Но и он через 10 лет был разделен на несколько учебных заведений более узкого профиля, а те в 30-е годы были закрыты в связи с учреждением аспирантуры. Так что в большинстве своем кадры партийной интеллигенции оставались мало подготовленными для серьезных идеологических битв. А тон полемики по различным вопросам теории был страстный, люди, впервые получившие доступ к достижениям серьезной философской и экономической мысли, вообще к культуре, спешили показать свою эрудицию, а заодно и ничтожество своих ре-альных или воображаемых противников. Все это сыграло впоследствии отрицательную роль, дав повод для репрессий в отношении многих «рожденных революцией».

Ленин едко критиковал некультурность, «комчван-ство», «неумение хозяйствовать» «держиморд» и «российских шовинистов» – новой поросли коммунистов, готовой нести идеи революции до края света, но в массе своей не принявшей нэп или примирившейся с ним со скрежетом зубовным. Он осуждал их нежелание учиться у буржуазных специалистов. Всем памятен его совет комсомольцам «учиться, учиться и учиться», в том числе «учиться коммунизму» (хотя было неясно, у кого и на каком историческом опыте), «овладевать всем тем богатством, которое выработало человечество» (среди которого, наряду с перлами мысли и красоты, было множество мусора), а пока принять на вооружение «культуру малых дел»: огородничество, своего рода «тимуровское движение» и пр.

Последнее, что успел сделать важного Ленин в области государственного строительства, – это настоять на федеративном (даже скорее конфедеративном) устройстве создаваемого СССР. Сталин, считавшийся тогда крупнейшим знатоком национального вопроса, предложил, чтобы национальные республики вошли в состав РСФСР на правах автономий. Ленин же требовал, чтобы они вошли равноправными членами нового Союза, с признанием их права на самоопределение вплоть до отделения. Теоретически Ленин был, возможно, прав, в свете перспектив мировой революции: другие страны, в которых была бы установлена власть по типу Советской, видели бы, что их принимают в Союз на равных с Россией. Но если посмотреть на то, в каком состоянии пребывали тогда национальные республики, то надо признать, что у них просто не было выбора. Сами они с восстановлением разрушенного хозяйства, атем более с развитием культуры и обеспечением своей обороноспособности не справились бы и с положением автономий в составе РСФСР (может быть, кроме Украины) согласились бы (ведь почти все среднеазиатские республики именно в таком качестве и существовали в первые годы СССР). После долгого спора Сталин, знавший, что на Политбюро он все равно окажется в меньшинстве, уступил Ленину (впоследствии не раз говорилось, что тем самым в основание СССР была заложена бомба замедленного действия, и рано или поздно должен был последовать взрыв национализма). Зато когда речь зашла о построении компартии в новом Союзе, то тут Ленин выступил категорически против дробления ее по республикам. РКП(б), вскоре превратившаяся в ВКП(б), должна была оставаться единой. Видимо, Ленин считал, что усиления государственного единства в стране допускать не следует. Государство будет пытаться ограничить нэпманов, что нежелательно, а в будущем оно ведь все равно обречено на отмирание. А партия, как некий орден посвященных, будет, находясь за кулисами формальной власти Советов, направлять всю жизнь страны, не неся прямой ответственности за возможные неудачи. И во главе партии останется «ленинская гвардия», его старые единомышленники.