Текст книги "Эдинбург. История города"
Автор книги: Майкл Фрай
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)
Основная масса товаров проходила через Лейт. Даже будучи главным шотландским портом, Лейт не был вольным городом и не имел собственных прав; Эдинбург с неким извращенным удовольствием всячески его притеснял. Согласно феодальной хартии, регулировавшей права владения в Лейте, ее жители не имели права заниматься торговлей. Вольные граждане Эдинбурга, решившие завести жилье на побережье, вызвали бы сильное недовольство городского совета. Разумеется, им приходилось время от времени приезжать в Лейт по делу, однако в этих случаях они пользовались муниципальными зданиями, построенными специально для них (в Лейте все еще сохранилась улица Берджес – Вольных горожан), и, закончив все дела, направлялись домой, вверх по холму. Местные жители могли быть только портовыми рабочими или матросами, либо войти в армию носильщиков и возчиков, ходивших туда и обратно по Истер-роуд, основной транспортной артерии, связывавшей Эдинбург и гавань. Таким образом, Лейт был более бедным, чем Эдинбург – и таковым ему суждено было остаться. Отношения между этими двумя городами так и не смогли в этом смысле полностью преодолеть наследие средневековья.
* * *
Великий средневековый строительный бум так и не смог сделать из Эдинбурга что-либо кроме тесного, скорчившегося на пологом склоне Замковой скалы города, вонявшего до небес. Местные жители были вынуждены проводить свои дни на Хай-стрит. Уже в 1500 году члены городского совета жаловались на «великое стечение простого народа» на Королевской миле. Хотя в действительности им приходилось страдать разве что от сурового климата, от толпы в Шотландии часто стоило ждать беды. Согласно сведениям, относящимся к более поздним периодам, насилие в городах было привычным делом, и трудно поверить, что то же не было верно для Средневековья. Для обозначения уличной драки имелось специальное слово, tuilzie (произносилось как «тули»). [83]83
Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 7.
[Закрыть]
О подобных драках можно судить по самой страшной из них, произошедшей в неспокойные годы перед Флодденской битвой. В стране к тому времени возникли две политические фракции. Одна, под предводительством Джеймса Гамильтона, графа Арранского, и Джеймса Битона, архиепископа Сент-Эндрюса, насмерть стояла за Старый Союз с Францией. Другая, возглавляемая Арчибальдом Дугласом, графом Ангусом, хотела относиться к Англии помягче, с тем, чтобы та, в свою очередь, может быть, стала бы мягче относиться к Шотландии. Какое-то время профранцузская партия была у руля. Арран возглавлял правительство в детские годы Якова V, будучи к тому же мэром Эдинбурга. Тем не менее ситуация оставалась напряженной и легко выходила из-под контроля.
То и дело возникали беспорядки; в 1520 году они начались с прибытия в порт груза древесины из Голландии. Ссора возникла между жителями Лейта под предводительством некоего Роберта Бартона и вольными жителями Эдинбурга, заявившими права на груз. Арран принял сторону жителей Лейта, чем вызвал гнев эдинбуржцев, которые обратились за помощью к Ангусу. Страсти так накалились, что к 30 апреля два дворянских клана, Дугласы и Гамильтоны, уже готовы были отстаивать свою точку зрения с оружием в руках. У архиепископа Битона имелся дом в Блэкфрайерс-Уайнд. В тот день у его дома сражалась тысяча человек, в том числе сам архиепископ в полном доспехе. Дугласы победили и выбили Гамильтонов из города. Арран и его сын спаслись лишь потому, что успели вскочить на проходившую мимо вьючную лошадь и помчались что есть духу по мелководью Нор-Лох. Битону пришлось искать спасения у своего коллеги, Гэвина Дугласа, так как кровожадная толпа, преследовавшая архиепископа до алтаря Блэкфрайерс, чуть его не растерзала. Эти беспорядки получили название «Чистки мостовой» из-за того, что после них пришлось убирать с улиц кровь, мозги и кишки. Тот факт, что эти санитарные мероприятия оказались более достойными упоминания, нежели сами смертоубийства, многое говорит нам об Эдинбурге. [84]84
R. Lindsay of Pitscottie. The Historic and Cronicles of Scotland(Edinburgh 1899–1912), I, 282–283.
[Закрыть]
Однако на Хай-стрит находилось время и для мирных развлечений, и церковных, и светских, от пестрой суеты рынков до благочестивых процессий в дни памяти святых. Обстановка никогда не была столь опасной, чтобы зеваки не могли быть уверены в том, что не натолкнутся на короля, узнай они его при встрече. Красивый, любезный Яков IV больше всего на свете любил бродить по городу и слушать, что говорят люди. Настоящий правитель эпохи Ренессанса, покровитель искусств и наук, он, возможно, хотел знать, что люди думают о его нововведениях, касающихся городской жизни – или ему просто была интересна жизнь простых людей. Гуманист Эразм Роттердамский, занимавшийся обучением одного из королевских бастардов, вспоминал, что «[Яков IV] отличался удивительной силой мысли, поразительными знаниями во всех областях, несказанной широтой души и безграничной щедростью».
Его сын Яков V унаследовал страсть своего отца к переодеванию. Он был король-«попрошайка», любивший изображать нищего или бродягу. Иногда он попадал таким образом в неприятности. Однажды, когда он один возвращался из Крамонда в Эдинбург, на него напали грабители. Тамошний мельник, Джок Хауисон, спас его, а затем пригласил к себе умыться. Жертва разбойников назвалась йоменом из Балленкриффа, то есть, арендатором королевской фермы около Стерлинга. Он пригласил Джока в королевскую резиденцию в монастыре Святого Креста встретиться с королем; Джок сразу должен был узнать монарха, так как король единственный в зале будет в головном уборе. Когда Джок, принявший предложение, в своей шапке вошел вместе с Яковом во дворцовые покои, все придворные обнажили головы и поклонились. Пораженный Джок уставился на Якова и сказал: «Так, значит, король – один из нас?» В награду он получил в свободное держание ферму Брэхед, прямо у моста в Крамонде, с тем условием, что его потомки будут всегда встречать потомков короля, переходящих через мост, с тазом воды и полотенцем. В последний раз такой прием был оказан Георгу VI в 1937 году. Невозможно определить, насколько более достоверны эти позднейшие легенды о шотландских королях по сравнению с более ранними, уже пересказанными выше. Но они говорят о широко известной традиции непринужденных отношений между монархом и его подданными, которую могла взрастить лишь такая уютная небольшая столица, как Эдинбург. [85]85
Sir Walter Scott. Tales of a Grandfather(Edinburgh, 1828), I, 266.
[Закрыть]
* * *
Стоя в переодетом виде у Креста, король, наверное, подслушивал, что говорят купцы, собиравшиеся, чтобы обсудить потихоньку свои дела и заключить сделки. Но там его скорее всего узнавали: королевский дом и городскую элиту связывала тесная дружба. Поскольку дворянство было столь склонно к анархии и зачастую не имело денег, вольные горожане оказались для государства более полезными и надежными. Вначале безвестные, с середины XIV века они начинают появляться в истории уже под собственными именами. Самым видным из них в то время был Адам Тори, который в Шотландии ведал монетным двором, а также, в перерывах между войнами, был послом во Фландрии, направленным с целью восстановления торговли. Величайшим его вкладом в политику был сбор средств на выкуп за Давида II, организованный совместно с товарищами Адамом Гайлиофом и Джоном Голдсмитом. [86]86
Charters, 19.
[Закрыть]
В своей среде купцы не были заинтересованы в конкуренции. Напротив, гильдия наказывала тех членов, которые использовали нечестные приемы, например скупали товары до того, как их выставили на всеобщее обозрение у Креста. Купцам приходилось все активнее бороться с конкурентами, не входившими в их узкий круг. Это было отражением все более усложнявшейся экономики города. В XII веке вольный горожанин мог содержать скот прямо на участке, забивал его и разделывал там же, обменивая потом полученное сырье на Хай-стрит или где-то еще. К XV веку купцам уже не приходилось заниматься грязной работой (по крайней мере, в буквальном смысле). Для этой цели имелись ремесленники-профессионалы, мясники и шкуродеры, занимавшиеся скотом, кожевники и ткачи, работавшие с шерстью, каменщики и плотники, возводившие здания и коровники. Как и в других развитых торговых сообществах, возникло разделение труда.
Развитие Эдинбурга шло по тому же пути, что и развитие других городов по всей Европе. Следующий этап также типичен для средневекового общества: мастера стали объединяться в закрытые корпорации. В Эдинбурге они оказались особенно живучими, отдельные пережитки этой системы сохранялись до 1846 года. Когда ремесленники попытались последовать протекционистскому примеру купцов, последние воспротивились – и они обладали для этого достаточной властью, так как из них и состоял городской магистрат. И все же объединение ради общей цели было именно тем, чем занимались они сами. Вскоре купцы поняли, что неумытые мастеровые, если дать им какие-то собственные привилегии, также могут стать столпами общества, что поможет укрепить способность города в целом защищать свои права и продвигать свои интересы. Эквилибристика, необходимая для нейтрализации этих новых соперников по социальной лестнице, до некоторой степени умерила деспотизм элиты.
* * *
Все эти сложности нашли отражение в парламентских актах 1469 и 1474 годов. Акты эти выглядят несколько парадоксально: один, по первому впечатлению, вводит ограничения, другой – послабления.
Первый акт придавал статус закона некоторым традициям, связанным с работой городского совета, дабы сконцентрировать власть в руках возможно меньшей группы людей. В частности, отныне уходящий в отставку совет выбирал членов совета, которые должны прийти ему на смену. Это позволяло тем, кто находился у власти, продолжать оставаться у кормила, благодаря повторным выборам их самих, их родственников и друзей. Таким образом, была учреждена настоящая олигархия. Кое-что при этом перепало и ремесленникам; их впервые впустили во власть, пусть и нехотя – двоим из них разрешалось присоединяться к двенадцати купцам, представлявшим собой городской совет.
Другой акт несколько подсластил пилюлю, дав ремесленникам собственные экономические привилегии. Они были уполномочены организовывать корпорации по аналогии с купеческими гильдиями. Ремесленная корпорация выполняла для своих членов те же функции профессионального клуба и общества взаимопомощи, а затем и коммерческого картеля и детективного агентства – с тем, чтобы вытеснять с рынка не принадлежащих к ней мастеров. Подобно тому, как с эпохи короля Давида купцы пользовались исключительным правом торговать на территории города, ремесленники теперь получали исключительное право на производство. Деятельность этих двух групп определяла, каким быть вольному городу и как ему функционировать.
Этому акту, составленному в городе, который к тому моменту существовал уже четыреста лет, предшествовал демарш десяти шляпников, которые однажды пришли в ратушу и обратились к членам магистрата с просьбой ратифицировать предварительный вариант закона, призванного регулировать структуру их сообщества и его правила: условия, которые надо было соблюсти для того, чтобы быть принятым в корпорацию, условия, на которых у мастеров работали подмастерья, и так далее. После некоторых колебаний документ одобрили. Подобные корпорации мастеров других ремесел стали возникать одна за другой: скорняков – в 1474 году, каменщиков и плотников – в 1475, ткачей – в 1476, кузнецов – в 1483, мясников – в 1489, суконщиков и портных в 1500, сапожников – в 1510 году. В последнем случае необходимость образования корпорации обосновывалась следующим весомым аргументом: когда множество людей занимаются одним и тем же делом без общих правил, возникает беспорядок. Этот характерный эдинбургский принцип был сформулирован еще в ту пору.
Однако вновь возникшие ремесленные корпорации (всего их было четырнадцать), как и купеческие гильдии до них, были склонны делать свой устав слишком строгим. Некоторые из правил граничили с деспотизмом. Подмастерья, например, поступали в учение на семь лет. Даже после окончания обучения они не могли сами стать мастерами, имевшими право нанимать подручных, если не являлись сыновьями или зятьями других мастеров – либо им приходилось платить за это большие деньги. В Эдинбурге данная практика вызвала появление целого класса квалифицированных ремесленников, не имевших привилегий и в правовом плане не отличавшихся от разнорабочих. Подобно крепостным в сельской местности или членам горных кланов, горожанин эпохи Средневековья рождался для определенного положения в жизни, которое могла изменить только неколебимая решимость или большая удача.
И даже беспрекословное подчинение правилам корпорации не всегда защищало мастеров так, как предполагалось. В течение примерно ста лет после образования корпорации ткачей и суконщиков их статус постепенно становился все более низким, а их количество в городе уменьшалось. Они перебрались в новые пригороды вдоль Уотер-оф-Лейт. В то время это было удачным решением: они освобождались от эдинбургских налогов и ограничений, приобретая также источник проточной воды, настолько необходимой в их ремесле в таком безумном месте, как пологий склон Замковой скалы. От внимания ускользнуло то, что тем самым они также подписались на дальнейшее понижение своего статуса в неофициальной экономической иерархии. Люди, зарабатывавшие деньги в Эдинбурге, вкладывали их, в частности, в Текстильные фабрики вдоль Уотер-оф-Лейт. Там они предлагали постоянную работу ткачам и суконщикам, превращая последних из ремесленников в пролетариат.
И все же кое-кто из тех, кто в Эдинбурге зарабатывал деньги, по-прежнему оставался в правовом смысле ремесленником. Корпорация кузнецов – пример профессионального объединения, которому удалось, благодаря финансовому успеху, повысить свой социальный статус. Работа молотом была единственным, что объединяло группу вполне самостоятельных (или становившихся таковыми) профессий: бронников, кузнецов, изготовителей пряжек, изготовителей ножей и столовых приборов, ювелиров, изготовителей металлических деталей упряжи. Раньше всех из этой среды выделились ювелиры. Королевский монетный двор находился в Эдинбурге, что с развитием экономики стало еще большим преимуществом. К пенни короля Давида последующие монархи добавили гроты, нобли и лайоны. Шотландское государство серьезно относилось к своему сеньоражу: в 1398 году одного фальшивомонетчика сварили живьем на Хай-стрит. [87]87
The Scotichronicon of Walter Bower, ed. D. E. R Watt (Aberdeen, 1999), VIII, 12.
[Закрыть]
Тем не менее предотвратить вывоз шотландских монет и ввоз иностранных было невозможно. Монета как одна из форм существования цветного металла – и наиболее мобильная – путешествовала по торговым путям. Все это требовало присутствия на рынках города специальных лиц, в идеале – ювелиров, которые обладали бы достаточным опытом и умели оценивать принесенные им на осмотр монеты, определять чистоту металла и замечать, не стерты ли эти монеты или не обрезаны. Некоторые ювелиры устроили себе мастерские в торговых рядах Лакенбут, где, судя по заработку, дела у них шли превосходно. В богатстве они начали соперничать с купцами. В 1581 году они создали собственную корпорацию. Теперь мы можем сказать, что именно здесь следует усматривать истоки банковского дела, которое впоследствии распространило шотландскую практичность по всему миру и является сегодня основой экономики нашей страны.
Иногда членам одной и той же корпорации была суждена разная судьба – например, хирургам и брадобреям. Их объединение в 1505 году часто считается датой возникновения такого значительного современного учреждения, как Эдинбургский королевский хирургический колледж. Однако связь между ним и упомянутой корпорацией не столь однозначна. Вначале хирурги и брадобреи смогли объединиться, так как оба их ремесла требовали одного – умелых рук. И те и другие подходили к клиентам с острыми инструментами, чтобы что-нибудь отрезать, будь то отросшие волосы или раздробленные конечности. Разница состояла в том, что из рук брадобрея клиент обычно выходил живым, что с хирургами случалось реже. Со временем зазор между профессиями увеличился. В 1583 году хирургам удалось занять одно из двух мест, предназначенных для ремесленников в городском совете. Свой социальный статус они несколько повысили, что, однако, не означало подлинного прогресса собственно в хирургии. Разумеется, хирург должен был «знать природу и существо всего, что он делает; в противном случае он нерадив». Подмастерьев учили немного анатомии, например, где располагаются вены – хотя, поскольку в те времена кровообращение еще не открыли, это знание было не таким уж полезным. Тот факт, что юношам также приходилось изучать астрологию, ясно говорит об интеллектуальном уровне обучения.
Подлинной целью всей этой деятельности было стремление подавить конкуренцию; одновременно корпорация стремилась перейти на более высокую ступень социальной лестницы, чтобы стать, по их собственному определению, «ученым сообществом». В конечном счете под этим имелось в виду избавление от еще более постыдного, нежели статус ремесла, родства с брадобреями. В 1648 году большинство членов корпорации, теперь считавшиеся хирургами, запретили вступать в нее тем, кто был только брадобреем, несведущим в хирургии. Это привело к нехватке в городе брадобреев. Люди жаловались, что им приходится отправляться в пригород, чтобы остричь волосы. Так продолжалось до тех пор, пока во время оккупации Шотландии войсками Кромвеля английские офицеры-«круглоголовые», которым стрижка требовалась постоянно, отказались мириться с неудобствами. Хирурги не сдались. В 1657 году они объединились с более «благородными» аптекарями, однако от брадобреев так и не смогли избавиться вплоть до 1722 года. Только тогда профессия хирурга приобрела чувство собственного достоинства, правами на которое хирурги, по их разумению, обладали. Эдинбург стал городом снобов. [88]88
H. Dingwall. Physicians, Surgeons and Apothecaries(East Linton, 1995), 38 et seq.
[Закрыть]
* * *
Экономические перемены и экономический рост всегда приводят к возникновению в обществе трений, которые в небольшой шотландской столице приняли собственный вид. В Средние века короля, вольных горожан и ремесленников объединяли общие интересы, которых аристократия не разделяла. Одним из примеров подобного противостояния явилась ситуация, сложившаяся в Шотландии в 1482 году, когда обстановка накалилась сильнее обычного. Яков III был неважным монархом: правителем эпохи Ренессанса он был только в том, что касалось покровительства, оказываемого музыкантам и архитекторам, но не в том, что касалось государственных дел. Он вел непрекращающуюся войну с дворянством и предпочитал общество людей незнатного происхождения. В Пограничье у Лоуден-Бриджа вспыхнуло настоящее восстание, которое кончилось тем, что вельможные задиры повесили несколько королевских фаворитов низкого происхождения. Коварные дядья, граф Атолл и граф Бьюкен, похитили короля и заперли в эдинбургском замке. Он опасался за свою жизнь. Кроме всего прочего, в Шотландию опять вторглись англичане.
В Эдинбурге растерянная королева Маргарита обратилась за помощью к мэру, Уолтеру Бертраму. Вместе с горожанами он решил самую насущную проблему, собрав 6000 мерков выкупа. В благодарность Яков III пожаловал Эдинбургу Золотую хартию, по которой город становился самостоятельной административно-территориальной единицей, а мэр – шерифом, облеченным властью вершить закон в городе. Бертрам и его супруга получили от короля пансион. Ремесленники, в память об их верности королю, получили знамя с изображением шотландского чертополоха, которое впоследствии стало известно под названием «голубого одеяла» и сейчас хранится (по крайней мере, его позднейшая копия) в школе Трейдс Мэйден Хоспитал. С этим знаменем связана следующая традиция. Мастера поднимали голубое знамя – то есть, несли его во главе народного шествия, – когда считали, что не согласны с государственной политикой; без знамени подобное шествие было попросту пьяной толпой. Эта традиция просуществовала триста лет, до тех пор, пока формирование индустриального общества не изменило природу подобных конфликтов. [89]89
A. Pennecuik. Historical Account of the Blue Blanket(Edinburgh, 1726), passim.
[Закрыть]
В средневековом Эдинбурге, несмотря на все беды и испытания, смог (в своих самых важных аспектах) сформироваться устойчивый образ жизни, как в материальном, так и в духовном плане. Некоторые здания той эпохи сохранились и теперь, некоторые частично, об иных известно лишь то, где они когда-то стояли. Что же до великого духовного наследия Средних веков, оно заключено в литературе Эдинбурга, которая, как и сам город, с веками становилась все богаче и помогает сегодня поведать о том, о чем камни рассказать не могут.
* * *
Поэзия была и остается высшей формой этой литературы, не в последнюю очередь потому, что она тесно связана с судьбой шотландского языка, на котором народ говорил о самом сокровенном. Как и в других европейских столицах, присутствие королевского двора могло сыграть решающую роль в расцвете разговорного национального языка и подняло его до уровня языка литературного. Яков I сам сочинил длинную поэму «Королевская книга». К Эдинбургу она отношения не имела и была посвящена англичанке, в которую король был влюблен, однако эта поэма положила начало местной литературной традиции. Средневековые писатели относились к сочинительству как к своего рода ремеслу: по их мнению, поэт и мастеровой по сути занимались одним и тем же. Длинная поэма являлась подобием высокого здания, язык служил для него материалом, каменными блоками, а автор выступал в роли зодчего. Поэты овладевали искусством создания стихов подобно тому, как каменщик учился обтесывать камень, а кузнец – придавать форму металлу. Представление о поэте как о самородном вдохновенном гении принадлежит времени более позднему. В Средние века искусство ради искусства было невозможно. Как и реализм, поскольку все искусство было условным; глупо и, возможно, даже грешно предполагать обратное. Мастер слова мог наслаждаться властью над своим материалом подобно тому, как зодчий наслаждался мастерством, с которым он возводил собор.
Было бы безосновательно утверждать, что Шотландия обладала каким-то уникальным, своеобразным пониманием общеевропейских средневековых ценностей. Однако в шотландском языке имелся специальный термин для обозначения сочинителя-ремесленника, подобный любопытным старомодным названиям других ремесел. Шотландцы могли бы, как англичане и французы, позаимствовать из латыни и греческого слово «поэт». Вместо этого они создали термин «макар», означающий то же самое, что и греческое «ποιη-της», «тот, кто создает» – в данном случае, стихи. Этот термин означает (и более точно, чем термин «поэт») человека, который делает вещи для других и придает им ту форму, которую они способны оценить, – приятно, что именно он стоит у истоков шотландской поэзии.
* * *
Первым макаром, творившим в последней четверти XV века, был Роберт Хенрисон. Он жил в Дунфермлине, но хорошо знал Эдинбург, и некоторые из его произведений связаны с тамошними событиями. Он создал сборник стихотворений, названный «Басни». Это рассказы о животных, с моралью, написанные по образцу басен Эзопа и народных сказок, в которых события обыденной жизни наделялись более глубоким смыслом. Одна из них, «Лев и мышь», как полагают, является данью восхищения жителям Эдинбурга, которые спасли Якова III в 1482 году. Король был образованным человеком, и Хенрисон симпатизирует ему. Лев (король) попадает в западню, устроенную охотниками (коварными дворянами):
Лев, мчась сквозь подлесок,
Попал в сеть и запутался в ней с ног до головы.
При всей его силе он не мог освободиться.
Однако рядом оказались мыши и перегрызли сеть.
Теперь лев вне опасности,
На свободе, а вызволили его
Маленькие слабые зверушки. [90]90
Selected Poems of Henryson and Dunbar, eds P. Bawcutt and F. Riddy(Edinburgh, 1992), 27–38, ll. 1521–1523, 1566–1568.
[Закрыть]
* * *
Прославленный макар Уильям Дунбар был капелланом Якова IV. Он так и не добился высоких церковных званий, но часто бывал в королевской резиденции у Святого Креста, так как в королевстве Шотландском государственные дела нередко вели священнослужители; возможно, он был одним из королевских секретарей. Двор предоставлял ему не только средства к существованию, но и аудиторию, а также фактический материал. Он писал о реальных людях и сочинил поэму, полную весьма живых описаний Эдинбурга. Темой этого произведения явилось отсутствие гражданской сознательности (распространенный троп в средневековой европейской литературе), в особенности среди купеческой элиты. Однако самое сильное впечатление в картине мира по Дунбару производят шум, грязь и вонь улиц. Город невыносим
Из-за вони пикши и скатов,
Из-за криков и ругани старух,
Из-за сквернословия и жестоких споров.
И если бы купцы, занимаясь своими делами, предлагали бы на рынке хороший товар – но нет:
У вашего Рыночного креста, где должны
Быть золото и шелк, выставлены только творог и молоко.
У вашего Трона – только сердцевидки и ракушки,
Хаггис и пудинги Джока и Джейми.
Ваш город – гнездилище нищих,
Воров, которые беспрестанно кричат;
Они досаждают всем добрым людям,
Так жалобно они плачут и попрошайничают…
По улицам невозможно ходить
Из-за криков горбатых, слепых и хромых.
И тем не менее все это, похоже, ничуть не беспокоило жирных меркантильных котов:
Ежедневно ваши доходы возрастают,
А богоугодных дел творится все меньше…
Так заботьтесь же и о чужестранцах, и о подданных короля;
Не берите с них за еду слишком много
И ведите свои торговые дела разумно,
Без вымогательства,
Осуждайте все мошенничества и постыдные дела.
Однако Дунбар не надеялся, что его призывы будут услышаны:
* * *
Гэвин Дуглас, сын графа Ангуса, был макаром совсем другого рода. Он также избрал карьеру священнослужителя и, принадлежа к дворянскому роду, добился высокого положения. В 1503 году он стал провостом собора Святого Жиля, а в 1515 году – епископом Дункельда. Однако в неспокойную эпоху он оказался не на той стороне противостояния и был изгнан в Англию, где и умер в 1522 году. В отличие от Хенрисона и Дунбара, Дуглас в своем творчестве обращался к читателю искушенному; в его представлении искусство должно быть возвышенным и «ученым». Вдохновение он черпал в классической литературе, а ремеслом, которым он решил овладеть, стал перевод. К несчастью, ничто не могло вернее лишить его известности в последующие эпохи, почитавшие художника в романтическом понимании этого слова – по их меркам его произведения представляли собой всего лишь заимствования. Если что-то и спасает его в глазах современной Шотландии, то это не вклад в литературу, а в роль в развитии языка и формирования самосознания шотландцев как нации. По всей Европе пионеры лингвистики обогащали словари и разговорный язык, добавляя новые слова из классических источников, так что на этих языках становилось возможно говорить о том, о чем раньше их носители говорить не могли. Дуглас сделал для шотландского языка то же, что Франсуа Рабле – для французского, а Анжело Полициано – для итальянского. Дуглас также сыграл важную роль в становлении национального самосознания. До него язык, на котором говорили в Лотиане, назывался английским (English, Inglis); термин «шотландский» у лингвистов обозначал понятие «гэльский» и являлся переводом латинского термина lingua Scotica. Дуглас первым назвал язык, на котором он писал, шотландским.
Величайшее достижение Дугласа – его версия поэмы Вергилия «Энеида»; это самое длинное произведение на шотландском языке. Оно является одним из редких примеров того, как перевод может приобрести статус самоценного литературного произведения (среди произведений на английском языке сразу приходит на ум также «Авторизованная версия» Библии). Шотландский язык был не так богат, как классическая латынь, и мы едва ли принизим Дугласа, сказав, что Вергилий как поэт по сравнению с ним занимает более высокое положение. Однако последний дает наиболее полный вариант поэмы Вергилия среди всех прочих, написанных на шотландском языке, а также дарит нам прекрасное поэтическое произведение.
Несмотря на классический оригинал, порой бывает тяжело поверить, что местом действия этой поэмы является не Шотландия, Лотиан и Эдинбург. Вот описание зимы из пролога к седьмой книге (прологи представляют собой не переводы, а самостоятельные произведения):
Резкие порывы ветра и жалящие ливни
Делали землю похожей на ад,
Приводя на память
Призрачные тени прошлого и смерть, внушающую ужас.
Темное небо покрыто плотными угрюмыми тучами,
С сумрачных небес часто били страшные молнии,
Огненные вспышки, то и дело налетал свирепый шквал,
Секущий ледяной дождь и разящий снег.
Унылые канавы были полны водой,
Река в глубокой долине разлилась,
Улицы и дороги стали топями и болотами,
Покрылись лужами и грязью.
Во всяком случае, все это не особенно похоже на Рим или Кампанью.
* * *
Сочинения Дугласа были «учеными», произведения Хенрисона и Дунбара – гораздо менее сложными; другие макары также скорее ориентировались на широкие массы – в особенности когда дело касалось, например, драмы. Разумеется, пьеса могла быть представлена перед королевским двором, как часто и случалось. И все же по-настоящему оживала она перед аудиторией, состоящей из представителей всех сословий одновременно. Эдинбург видел такие представления. В 1456 году там был официально создан открытый театр. Похоже, что, как и везде в Европе, представления обычно предлагались публике в июне, к празднику Тела Христова. Возможно, по происхождению они были религиозными мистериями, со временем превратившимися в пантомимы. Развились ли они далее – неясно, так как тексты этих пьес не сохранились.
Можно утверждать, более того, что, когда была написана первая из сохранившихся шотландских пьес под названием «Сатира о трех сословиях», принадлежащая перу сэра Дэвида Линдсея, религиозные мистерии уже остались позади. Ее премьера состоялась в Кьюпар-Файф, в его собственном графстве, однако существуют свидетельства того, что позднее ее показали и в Эдинбурге, 12 августа 1554 года, в новом открытом театре в Гринсайде, на северной стороне холма Колтон (где традиция развлекательных публичных выступлений некоторым образом продолжается и сегодня, в уродливом современном кинотеатре). Линдсей провел жизнь, служа короне – вначале присматривая за малолетним Яковом V, а в итоге став главой Лайон-Корта, суда, ведающего делами, связанными с геральдикой. Вельможа и король остались друзьями, не в последнюю очередь потому, что оба были макарами (Яков V сам сочинял стихи; ему приписывается длинная пастораль «Церковь Христова в Грин»). Живым языком, с едким сарказмом, пьеса «Три сословия» обличает моральное разложение и порочность высших сфер. Линдсей не спускает и светским властям, однако его главной мишенью является церковь.
