Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

* * *

Духовенство шотландской церкви переживало еще более серьезный кризис. Причиной этого был раскол (или схизма шотландской церкви) 18 мая 1843 года. В тот день в Эдинбурге, в церкви Святого Андрея на Джордж-стрит, должна была открыться генеральная ассамблея. Пока огромная толпа ждала под открытым небом, под предводительством скромного председателя, преподобного доктора Дэвида Уэлша, профессора церковной истории Эдинбургского университета, собравшиеся помолились об открытии заседания. Затем должна была последовать перекличка, но вместо этого Уэлш остался стоять и, обращаясь к затаившему дыхание залу, сказал: «Произошло нарушение устава церкви, нарушение настолько возмутительное, что мы не можем составить генеральную ассамблею». После этого он зачитал длинный текст протеста против нападок парламента в Вестминстере на шотландскую церковь, имевших место за последнее десятилетие. Попытки получить удовлетворение оказались напрасны, так что ему и всем, кто был духовно независимым от официальной церкви, не оставалось иного выбора, кроме как покинуть парламент. Под этим он подразумевал, помимо прочего, право церкви определять порядок назначения священников в приходы. Шотландская церковь полагала, что, являясь духовным союзом, возглавляемым Иисусом Христом, она должна сама решать этот и прочие религиозные вопросы. Парламент же полагал, что в Соединенном Королевстве шотландская церковь подчиняется не только Иисусу, но и абсолютной власти самого парламента. Поэтому, будь на то его воля, парламент может отклонять решения генеральной ассамблеи, как он и поступил.

Уэлш положил текст протеста на стол, повернулся, поклонился королевскому уполномоченному, графу Бьютширу, а затем спустился с кафедры и направился к выходу. Пока он шел, другие священники и церковные старосты вставали и следовали за ним целыми рядами. Снаружи толпа сначала встретила вышедших радостными криками, но затем погрузилась в многозначительное молчание. Многие другие, давшие обещание покинуть церковь, ждали на улице. Процессия не была запланирована, но из-за возникшей толчеи всем пришлось шагать колонной по три-четыре человека в ряд. Они прошествовали к месту собрания, подготовленному для них на Кэнонмиллз, в паре миль вниз по склону. Там они создали Свободную церковь Шотландии. Около 450 священников, то есть 40 процентов духовенства, подписали акт об отставке, отказавшись от своих обязанностей, пасторских домов и дохода. Что касается светского населения Шотландии, то перешедших в новую церковь было, возможно, около половины. В Эдинбурге отступников оказалось еще больше: две трети членов перешли в Свободную церковь, сделав ее тем самым наиболее многочисленной конфессией столицы. [333]333
  Religious Worship and Education, Scotland, Parliamentary Papers (1854), LIX.


[Закрыть]

«Ну, а ты что думаешь по этому поводу?» – спросил Джеффри один из его приятелей, когда они проводили день дома, на Морэй-плейс. Джеффри ответил: «Я горжусь своей страной. Нет на свете другой страны, в которой могло бы совершиться такое деяние». [334]334
  Cockburn. Life, 431.


[Закрыть]

Это важное событие в жизни страны имело предпосылки, настолько далекие от сегодняшних чаяний, что в них с трудом могут разобраться современные шотландцы, не говоря уже о всех остальных. Возмущение было вызвано не только тонкостями закона или отношениями церкви и государства. С самой Реформации 1560 года в жизни Шотландии, в большинстве ее проявлений, поддерживался определенный порядок, на котором почти не отразился даже союз 1707 года. Государство занималось текущими вопросами светской жизни, а церковь – делами духовными, в широком смысле подразумевавшими образование, заботу о бедных и ограждение шотландцев от грехов, а именно от пьянства и прелюбодеяния. Бывали и конфликты, когда правительство вмешивалось в дела церкви, но постепенно стороны приходили к согласию, и в конце XVIII века было достигнуто равновесие. Воплощением его являлось окружение ректора Эдинбургского университета Уильяма Робертсона: признаваемая правительством церковь вела себя, как учтивый представитель гражданского общества, а в ответ получала соблюдение гарантированных ей прав.

Свободная церковь отчасти была народным протестом против церкви того типа, которую поддерживал Робертсон. Все больше людей не соглашались с ее взглядами и отпадали, и так по капле она теряла жизненные силы с каждым прихожанином, ушедшим в независимые общины; церкви грозила медленная смерть. Эта опасность вызывала тревогу у преподобного Томаса Чалмерса уже к тому времени, когда он, в прошлом священник в Файфе и Глазго, прибыл в Эдинбургский университет в 1828 году и стал профессором богословия. Для него спасение церкви состояло в сохранении ее роли в обществе в качестве хранителя нравственности, учителя детей и защитника бедных. Религиозные учреждения должны расширять свое присутствие в растущих городах и строить много новых церквей, чтобы достучаться до опустившегося пролетариата. Откуда взять деньги? Сначала Чалмерс решил обратиться за поддержкой к британскому правительству, но получил отказ. Одной из причин было то, что он, требуя денег, отказывался признать над церковью какое бы то ни было официальное руководство: для того чтобы решить стоявшие перед ней задачи, церкви требовалась свобода действий. Этот неустранимый конфликт привел к серьезному кризису. Государство не уступило, и тогда произошел раскол, типичный акт неповиновения.

Чалмерс считал раскол победой, но он обманывался. Его представления о будущем Шотландии было основано на поддержании существующей религии, которую по сути он подтолкнул к развалу. Оставшиеся четыре года своей жизни он старался доказать, что церкви лучше без государства. Так оно, возможно, и было, когда касалось богослужения или правил, но основной проблемой оставалась общественная роль церкви, которую он всегда подчеркивал. Он попытался провести в трущобах Эдинбурга, в Вест-порте, эксперимент по социальному обеспечению на добровольной основе. Другими словами, деньги поступали не за счет налогов, а от добровольных пожертвований богатых жителей; бедные должны были получать не подачки, но средства, которыми сами могли бы распорядиться. Эксперимент провалился. [335]335
  S. J. Brown. Thomas Chalmers and the Godly Commonwealth in Scotland(Oxford, 1982), 363.


[Закрыть]

В действительности достижение Чалмерса состояло в том, что он нарушил равновесие между церковью и государством, выстроенное Робертсоном. Одна чаша весов – религиозный истеблишмент – утратила часть веса, поскольку более не могла исполнять порученные ей общественные задачи. Тогда перевесила другая чаша весов – британская государственность, единственная структура, которая в ту эпоху казалась способной взять на себя эти задачи. А влияние оказалось проанглийским. Шотландия, утратив важнейший элемент своеобразия, вынуждена была приспосабливаться к своему новому, намного менее независимому положению в Соединенном Королевстве. Она начала ощущать себя скорее провинцией, чем отдельным государством. Мы можем усмотреть в расколе предвестие позднего шотландского национализма, политическая позиция которого отвергала абсолютную власть парламента. Но связь здесь лишь косвенная, а те, кто стоял во главе раскола, тщательно скрывали патриотическую сторону происходившего. Семена более поздних разногласий посеяло скорее социальное развитие, сделавшее Шотландию более британской, – большинство шотландцев этого не желали, но воспринимали, как неизбежность. [336]336
  M. R. G. Fry. «The Disruption and the Union», in S. J. Brown and M. R G. Fry (eds), Scotland in the Age of the Disruption(Edinburgh, 1993), 31–43.


[Закрыть]

Происшедший переворот отразился и на внешнем облике Эдинбурга. Свободная церковь намеревалась сравняться с шотландской, построив в каждом приходе свой храм и, по возможности, школу. В то же время схизма подтолкнула большинство ранее отколовшихся общин к объединению друг с другом. В результате пресвитериане образовали три хорошо организованные группы. Богословское соперничество было продолжено соперничеством в архитектуре, и каждая сторона старалась построить церкви выше и красивее, чем у других. В детальном описании Эдинбурга, выпущенном в серии «Здания Шотландии» (1984), перечисляются восемьдесят два храма, все еще сохранившихся в центре города, – это минимальный показатель, поскольку многие приобрели светское назначение или были снесены. В районе Холи-Корнер, у начала Морнингсайд-роуд, на одном перекрестке стоят сразу три церкви. В городе были построены храмы самого разного уровня: от епископального кафедрального собора Святой Марии в стиле ранней готики (проект Джайлса Гилберта Скотта), – три его шпиля возвышаются над городом с запада, – до безымянной часовни, принадлежащей Объединенному ассоциированному синоду отделенных церквей, на Лотиан-роуд, – нешотландцу может показаться, что ничего церковного в нем нет и не было; в настоящее время он отлично служит в качестве городского кинотеатра. Сокращение численности прихожан и слияния приходов, происходившие по всей Шотландии, стали проблемой повсюду, но в первую очередь в Эдинбурге, где примерно около половины церквей остались не более чем частью архитектурного наследия и украшением городского ландшафта. Лучшим решением может служить секуляризация, как это произошло с капеллой Хоуп-парк, ныне Королевским залом камерных концертов, и с храмом Святого Георгия на Шарлот-сквер, ныне Вест-Реджистер-хаус, хранилище государственных архивов.

Благодаря деятельности Свободной церкви в образовании город также обрел одну из своих достопримечательностей – Новый колледж с двумя башнями, стоящий на холме Маунд, был предназначен для подготовки священников для этой, наиболее поздней шотландской секты. Его создание явилось примером того, как социальная структура, сохранившаяся благодаря Союзному договору, стала давать трещины под воздействием религии. Подобным образом государственные учреждения позволили в течение более чем столетия благополучно существовать полунезависимой Шотландии. Теперь же раскол церкви означал раскол и в других сферах. Так, например, не удалось предотвратить нежелательные последствия в системе образования, возглавляемой шотландской церковью.

В Эдинбургском университете эта церковь представляла собой, без сомнения, лишь одну из действующих сил. По закону профессора должны были быть прихожанами церкви, но избирал их на большинство кафедр городской совет, который в начале XIX века выбрал нескольких членов епископальной церкви, так что конфессиональная принадлежность учитывалась не слишком серьезно. В общем и целом система хорошо справлялась со своими задачами, если не считать некоторого непотизма, – но это в клановой Шотландии не казалось большой проблемой. Поводом для недовольства стало то, что выбор между Гамильтоном и Уилсоном в 1819 году имел под собой политическую почву, тогда как ранее все определяли достоинства кандидатов или их связи. Что еще хуже, избрали не того, кого следовало бы.

В остальном у городского совета не было привычки вмешиваться в подробности жизни университета. Обязательной являлась только нравственная философия, в остальном же официальной программы не было, и профессора преподавали то, что им вздумается. Студенты также не должны были подчиняться каким-либо навязанным стандартам. Они могли начинать и бросать курсы, ориентируясь на собственные потребности или вкус, а в конце сессии, взяв билет, относились к дальнейшему, как к интеллектуальному поединку, который тренировал образованных шотландцев той эпохи в живости ума. Большинство учились не более одного-двух лет, и, возможно, лишь один из пяти-шести студентов получал в результате диплом. Единственная задача, которую был вынужден выполнять профессор, состояла в том, чтобы привлечь достаточное число студентов, поскольку в этой скупой стране оклад университетского ученого оставался жалким, и доход профессора состоял в основном из вносимой студентами платы.

Профессора добивались успеха разными путями, примером чего могут служить примеры из истории кафедры химии. Джозеф Блэк совершал фундаментальные открытия, и студенты во множестве стремились постичь эту науку. Его преемник, красивый и обходительный Томми Хоуп, выбрал другой путь использования, как описывает Кокберн, «любопытных и впечатляющих экспериментов». Крупной победой стал момент, когда он позволил студентам привести своих подруг, после чего в аудиториях на его лекцию собиралось по три сотни человек: «дамы заявляли, что никогда не видели ничего столь увлекательного, как химические представления. Доктор в полном восторге от своей аудитории, украшенной вуалями и перьями… Хорошо бы его разорвало взрывом от какого-нибудь из экспериментов. Каждая студентка готова оторвать себе от него кусочек». [337]337
  Cockburn. Letters, 137–138.


[Закрыть]

Тем не менее роль городского совета не была пассивной. Шел XIX век, и им очень хотелось, чтобы университет города развивался в ногу со временем. Немецкие университеты бросали серьезный вызов ранее ценившимся выше университетам Шотландии. В Англии Оксфорд и Кембридж пребывали в летаргической апатии, а вот в Лондоне был основан колледж, которому удалось переманить к себе Джона Рамсея Маккаллоха, новейшего на тот момент лидера шотландской школы политэкономии. И все же у членов совета и представителей университета часто имелись различные взгляды на то, что следует делать университету. Так, например, первым хотелось бы увидеть в нем кафедру актов о правах на недвижимость, которая явно была бы полезна растущему городу, но профессуре эта идея не нравилась, хотя в итоге ее приняли. Также членам совета хотелось видеть кафедру акушерства (ту самую, которую впоследствии будет занимать Симпсон), но ее необходимость возмущенно отвергал медицинский факультет. Последовал серьезный конфликт. Члены совета воспользовались своим правом посещения, что позволило им призывать к себе профессоров, опрашивать и оказывать на них давление. Когда и это не дало никаких результатов, они в 1828 году созвали Королевскую комиссию по шотландским университетам и проследили за ее работой. Ученые из Эдинбургского университета выражали пренебрежение купцам и торговцам, с которыми им приходилось иметь дело на совете. Но именно последние дали стимул процессу реформ, который через много лет приведет к перестройке университета. [338]338
  G. Davie. The Democratic Intellect(Edinburgh, 1961), 26–40; R. D. Anderson. Education and Opportunity in Victorian Scotland(Oxford, 1983), 38 et seq.


[Закрыть]

Все большее разделение в политике на партии еще более осложняло непростые отношения города и университета. Муниципальная реформа 1833 года привела в совет тех, кого в нем ранее не было. Совет перестал быть закрытой кликой, которая осуществляла ученое попечительство, превратился в коллектив демократически избранных представителей, хотя электорат был, с сегодняшней точки зрения, строго ограничен. Из 137 000 граждан Эдинбурга право голоса получали мужчины, владеющие зданием и проживающие в нем, а также зарабатывающие 10 фунтов в год, – их число составляло 5000 человек, в значительной степени зажиточные торговцы. Совету приходилось считаться с их взглядами, которые не всегда были ему приятны. В политике избиратели тяготели к радикализму, в религии – к отделившимся от церкви сектам. Одно из последствий этого сделалось очевидным, когда совет реализовал свою обязанность по обеспечению действующих церквей города. По сути, он постарался сократить число священников и снизить их жалование. Университету это не сулило ничего хорошего.

Политическим лидером инакомыслящих был Дункан Макларен, драпировщик с Хай-стрит. Он попал в состав совета на очередных выборах и заседал на протяжении трех десятилетий, достиг должности лорда-провоста и наконец стал членом парламента от Эдинбурга. Убежденный сектант, он воспринимал церковь как врага, причем далеко не самого худшего. Когда имуществу епископальной церкви был нанесен урон – упала стена, за состояние которой отвечал городской совет, Макларен отказался от имени совета принимать прошения о компенсации от любого, кто принадлежал к «епископалам»: «Я возражаю против навязывания пресвитерианскому сообществу людей, каковые притязают на должности, ставящие их над прочими шотландскими священниками. Подобное утверждение превосходства в пресвитерианской стране, где пресвитерианство признано законом, не может считаться обоснованным». Вдобавок Макларену не нравилось, когда ему напоминали о папистском прошлом города, сколь угодно отдаленном. По условиям соглашения 1844 года о прокладке через центр железной дороги, средневековую церковь Троицы, оказавшуюся на маршруте, следовало переместить, то есть демонтировать камень за камнем и возвести заново в другом районе. Макларен возражал – мол, эта церковь никогда не соответствовала протестантскому вероисповеданию (не имела кафедры проповедника посредине), поэтому ее надлежит просто снести как «суеверный пережиток». И конечно, он присоединился к длинной череде обличителей шотландской греховности: «Обществу следует всерьез озаботиться тем, каково распространение пьянства в Эдинбурге, особенно по воскресеньям, когда люди достойные и благонравные, выходя на городские улицы, вынуждены наблюдать великое множество пьяных, которые сквернословят и иными способами нарушают покой остальных и правила приличия». [339]339
  J. B. Mackie. Life and Work of Duncan McLaren(Edinburgh, 1888), I, 303–312.


[Закрыть]Будучи человеком упрямым и настырным, Макларен также со временем добился влияния и на «академический сектор» совета.

Раскол существенно укрепил его позиции. Союз Свободной церкви и инакомыслящих обладал большинством голосов в совете, пусть и не всегда действовал согласованно, и между членами этого союза периодически возникали распри. Немногочисленные приверженцы официальной церкви оказались достаточно глупыми, чтобы спровоцировать их предложением восстановить в университете старинное «испытание веры» для профессоров (эти люди наивно полагали, что таким образом сумеют присвоить эти должности). В итоге испытание запретили законодательно; кроме того, противоречия имели и другие последствия.

Макларен уже был лордом-провостом, когда в 1850 году Уилсон наконец покинул кафедру нравственной философии, которую возглавлял три десятилетия, запомнившись разве что несомненным личным шармом. Поскольку значение кафедры в глазах общественности упало, выбор преемника виделся крайне важным. Очевидным кандидатом представлялся Джеймс Ферриер, преподаватель нравственной философии в университете Сент-Эндрюса, отпрыск одного из наиболее влиятельных юридических и литературных семейств Эдинбурга, племянник и зять Уилсона: в прежние времена он наследовал бы своему дяде без малейших возражений. В данном случае в его пользу говорили не только связи, но и научные заслуги. В Ферриере видели человека, способного возродить авторитет шотландской философии, вознести ее высоко во второй половине столетия, с опорой на неоспоримые достижения немецкой мысли (в чем не преуспел дряхлый и больной Гамильтон). Однако Ферриер был прихожанином официальной церкви и участвовал в общественной полемике по поводу раскола – этого было достаточно, чтобы приверженцы Свободной церкви и инакомыслящие высказались против его кандидатуры. Кроме того, вызывала вопросы его собственная нравственность, а не только нравственная философия, которую он преподавал. Вскоре Ферриер подцепил сифилис от проститутки, тем самым подведя черту под своей интеллектуальной деятельностью. [340]340
  A. Thomson. Ferrier of St Andrews(Edinburgh, 1985), passim.


[Закрыть]

Каковы бы ни были причины, Макларен и его сподвижники решили, что Ферриеру необходимо помешать, но столкнулись с дефицитом возможных претендентов на кафедру. Лучшим, кого они могли предложить, был Патрик Макдугал, преподаватель нравственной философии в Новом колледже. Он ничем не выделялся, однако имел философское, точнее теологическое, образование и умел подольститься к своим покровителям. Кандидаты на профессорские должности нередко публиковали книги, чтобы произвести впечатление на тех, кто принимал решения; Макдугал мог похвастаться лишь тощим томиком рецензий на книги, в основном написанных по заказам представителей Свободной церкви. И все же на выборах в городском совете, где председательствовал Макларен, Макдугал побил Ферриера. После этого катастрофического события в ее «апостольской истории», шотландская философия оказалась уязвима для грядущего изменнического нападения Джона Стюарта Милля, сына эмигранта Джона Милля, который отправился в Лондон и примкнул к прагматикам, объединившимся вокруг Иеремии Бентама. В 1863 году Милль-младший опубликовал «Исследование Гамильтона», фактически уничтожившее научную репутацию последнего. Поскольку же Ферриер не имел возможности возразить, шотландская философия неуклонно катилась к краху. И, разумеется, уже не могла подпитывать высшее образование в Эдинбургском университете или где-либо еще.

* * *

Пожалуй, лишь Эдинбург способен устроить культурный кризис подобного масштаба, смешав воедино религию, философию, образование и политику. Разногласия не утихли даже после вмешательства Вестминстера, отправившего в Шотландию вторую Королевскую комиссию, а затем принявшего закон о шотландских университетах (1858). Этот закон предусматривал простой, в духе вигов, ответ на разброд в умах – англизацию. Студентам-шотландцам впредь не полагалось изучать предметы по собственному выбору, отныне им надлежало руководствоваться учебным планом по английскому образцу. Многие в Шотландии сомневались в целесообразности этих нововведений, пусть они и доказали свою жизнеспособность в Англии, где была построена отличная система научного и технического обучения. Еще закон наделил каждый шотландский университет новой формой управления: преподаватели, аспиранты и студенты все получали соответствующие права, как подобает этим общественным, поистине народным учреждениям. В Эдинбурге для муниципального колледжа ранее было предусмотрено – так сложилось исторически, – что лорд-провост и асессор из городского совета должны также быть членами правления заведения. Иначе тесные отношения совета и университета, насчитывающие почти 300 лет, оборвались бы, Эдинбург присоединился бы к национальной системе высшего образования и в будущем подстраивался бы под нее, а не под местные потребности. [341]341
  Davie. Democratic Intellect, 41–75; Anderson. Education and Opportunity, 67–77.


[Закрыть]

И все же в иной плоскости связи университета с городом должны были сохраниться и даже укрепиться на десятилетия вперед. В 1870 году 34 процента студентов были из самого Эдинбурга, а 42 процента – из остальной части Шотландии, еще же 20 процентов составляли иностранцы. К 1910 году число жителей Эдинбурга увеличилось до 42 процентов, число представителей остальной Шотландии сократилось до 26 процентов, а число иностранцев возросло до 29 процентов. Едва женщины получили в 1896 году право на обучение, приблизительно половина студенток оказалась из Эдинбурга. Сложилась система, при которой, не покидая дома, ученики городских школ могли продолжать обучение в университете, а затем строили карьеры хорошо оплачиваемых специалистов. Конечно, наиболее честолюбивые уезжали, рассчитывая на большее, и нередко их надежды оправдывались. Но многих вполне удовлетворял «безопасный достаток в знакомой среде». Без сомнения это помогало формировать и поддерживать преемственность в характере города. [342]342
  Anderson. Education and Opportunity, 296–306.


[Закрыть]

* * *

Но культурный кризис затронул и школы Эдинбурга. Школа Хай-скул, прославленная своими достижениями, собиралась в 1824 году отмечать свое 700-летие, когда вдруг начали возникать сомнения относительно качества предлагавшегося в ней обучения. Кокберн утверждал, что Хай-скул «снижает требования, возможно, намеренно, дабы соответствовать пожеланиям тех мальчиков, которые составляли более двух третей учеников и для которых классическое образование представлялось бесполезным». [343]343
  H. Cockburn. Memorials of his Time(Edinburgh, 1856), 389.


[Закрыть]Между тем «латинизация» шотландского общества была чрезвычайно велика: по меньшей мере священники, а также адвокаты и врачи Эдинбурга широко использовали латынь и изучали этот язык по причинам сугубо практическим. Шотландцы не ожидали от иностранцев, что те захотят понимать их наречие, и потому нуждались в языке общения, каковым в XVIII столетии и до некоторой степени в XIX веке оставалась латынь. Но фетиш классического образования, который возник в викторианской Англии как инструмент управления империей, представлялся чужеродным. Однако для вигов, наподобие Кокберна, Англия была образцом для подражания во всем: если лучшие английские школы выпускают учеников с тем же багажом знаний, каким обладал начитанный древний римлянин, именно это следует делать и лучшим шотландским школам. Именно из этих соображений была основана Эдинбургская академия, которая намеревалась поднять стандарт классического образования, принимая преподавателей из Англии, способных подготовить студентов к поступлению в Оксфорд или Кембридж.

Кроме того, процветающий город здраво рассудил, что необходимо приложить определенные усилия, дабы поддерживать на должном уровне собственные, относительно высокие стандарты образования. И здесь могла помочь богатая история «образовательной филантропии» Эдинбурга. Старейшие школы Торговой компании и Хериота, функционировавшие и как приюты, доказывали, как глубоко она укоренилась. А теперь пожертвования потекли быстрее и сделались обильнее.

Местность на голом западном берегу Уотер-оф-Лейт, в пригородном парке за мостом Дин-Бридж, представляет собой смотровую площадку, откуда открывается вид на окружающие здания, со скучными или, наоборот, вычурными фасадами; в этих зданиях помещались четыре учреждения, игравшие заметную роль в середине XIX века; зимой, когда не мешает листва, можно разглядеть и пятое, если вытянуть шею. Это больница Дональдсона (1841–1851), школа Джона Уотсона (ныне Национальная галерея современного искусства; 1825), сиротский приют Дина (ныне галерея Дина; 1831–1833), колледж Стюарта и Мелвилла (1848) и, в стороне, колледж Феттес (1864–1870). В других районах города имелись свои социальные ориентиры, в таком количестве, что некоторые спонтанно сосредоточивались на конкретной сфере деятельности (как Дональдсон на заботе о глухих). Эти заведения восходят ко временам задолго до возникновения национальной системы школ в Шотландии, когда все полагалось финансировать на местном уровне – и это в культуре, полагающей скупость и бережливость величайшими достоинствами.

Благотворительных учреждений в целом наблюдался даже переизбыток. Большую часть средств они получали от городской собственности, а потому стремительно развивались. Поскольку тут рачительность сочеталась с филантропией, вставал вопрос, наилучшим ли образом используются доступные ресурсы. Например, многие ученики приютов жили на пансионе, но при этом почти все они были уроженцами Эдинбурга, как и полагалось по правилам обучения. Но насколько необходимо тратить деньги на их проживание и питание? [344]344
  Endowed Schools and Hospitals (Scotland), first report of the royal commissioners, Parliamentary Papers 1873 XXVII, 337 et seq.


[Закрыть]

Торговая компания решила, что такой необходимости нет, и в 1879 году изменила статус своих приютов. Она создала пять крупных школ дневного обучения, со скромной оплатой за образование и с благотворительными свободными местами. Затея имела успех. Всего за несколько лет эти школы обрели 4000 учеников и 213 учителей – сравните с 400 и 26 соответственно во всех приютах до 1879 года; наибольшую пользу реформа принесла девочкам. Приют Хериота обсуждал, следовать ли примеру, и обсуждение обернулось жаркими спорами, потому что среди образовательных учреждений Эдинбурга школа Хериота наиболее последовательно готовила мальчиков к профессиональной деятельности на благо города. Приют к тому времени настолько разбогател, что построил тринадцать общественных начальных «наружных» школ в городе. Самые мобильные и энергичные представители рабочего класса считали приют ценным подспорьем, которое прилагает немало усилий для удовлетворения их потребностей. Как выразился Эдинбургский совет рабочих профессий, приют успешно «создавал респектабельный, мыслящий, умелый класс ремесленников или горожан». Именно поэтому люди решительно возражали против следования примеру Торговой компании и введению оплаты за обучение. Впрочем, после долгой борьбы, в 1885 году плату все-таки ввели. Историки расценивают это событие как непростительную ошибку, как типичный образчик викторианского ханжества и торжества привилегий. [345]345
  Endowed Schools and Hospitals (Scotland), first report of the royal commissioners, Parliamentary Papers 1873 XXVII, 36–37, 524; third report of the royal commissioners, appendix, Parliamentary Papers 1875 XXIX, II, 354; T. J. Boyd. Educational Hospital Reform, the scheme of the Edinburgh Merchant Company(Edinburgh, 1871), 14; Minutes of the Edinburgh Trades Council, ed. I. MacDougall (Edinburgh, 1968), 356.


[Закрыть]

* * *

В связи со сказанным выше стоит остановиться на сословном делении Эдинбурга. Далеко не всегда городские парадоксы проявлялись в победах «аристократов» над «работягами»: на самом деле, после двух революций XVII столетия, двух восстаний XVIII столетия и раскола в XIX веке счет был примерно равным. Эдинбургу хватало социальной напряженности, и все же в городе витал дух эгалитаризма, вероятно, во многом из-за религии, но также и крепости гражданского общества (чего недоставало, например, Лондону).

Убежденный марксист, историк викторианского Эдинбурга Р. К. Грей, постоянно высматривающий в любых событиях предвестия классовых войн, признавал, как нелегко их тут обнаружить. [346]346
  R. Q. Gray. Labour Aristocracy in Victorian Edinburgh(Oxford, 1976), 11–24.


[Закрыть]Напротив, социальные различия, казалось, растворялись в городе, а вовсе не обострялись. В конце XIX века преобладающей формой пролетарской организации была ремесленные гильдии, устроенные по правилам позднего Средневековья, с ограничениями на вступление и на занятие тем или иным делом: гильдии пекарей, шляпников, конопатчиков, канатчиков, мясников, скорняков, ювелиров, кузнецов, каменщиков, кожевников, портных и так далее. Они потеряли гарантированные места в городском совете благодаря муниципальной реформе 1833 года, но поскольку большинство новых членов совета все равно принадлежали к этим гильдиям, их положение вряд ли сильно изменилось. Другое дело экономические привилегии. В 1846 году правительство тори в Лондоне, никого предварительно не уведомив, приняло закон, лишивший все шотландские королевские бурги права ограничивать торговлю. И даже это, возможно, не оказало серьезного влияния на положение гильдий. Хотя стояли так называемые «голодные сороковые», уровень жизни в ближайшем будущем обещал повыситься. Ремесленники Эдинбурга либо считали себя пролетариями и мало-помалу обретали воинственность, которая позднее будет характерна для Глазго (не станем говорить это его «уничтожит»), либо пересмотрели свой статус в современном городе, который приближался к вступлению в эпоху викторианского процветания.

Эдинбург не участвовал в диспутах о свободе трудовых споров, но его ремесленники явно избрали второй из этих путей. Пусть они лишились былых привилегий, зато без них этому городу с его специфической экономической структурой было попросту не обойтись. Вновь сказалась нехватка промышленности, и вновь ее отсутствие обернулось преимуществом. Это означало неподверженность викторианским циклам подъема и спада, сотрясавшим другие локальные экономические системы, особенно сосредоточенные на производстве единственного товара. Эдинбургу, городу профессиональных доходов, требовались еда и напитки, одежда и жилье: спрос был довольно устойчивым, не в последнюю очередь на услуги тех, кто производил эти товары вручную. Помимо утоления основных потребностей, доходы шли на увеличение потребления, то есть на приобретение товаров ручной работы, произведенных квалифицированными мастерами (последних спрос дисциплинировал и вынуждал соблюдать стандарты качества).