Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

Несмотря на то, что торговлю с Англией стало можно вести свободно, только из-за одного этого процветать она не начала. На общебританском внутреннем рынке, который под охраной пошлин работал на протокапиталистических принципах, качество и цена шотландских товаров приобрели особое значение. Добыча угля в Лотиане (главная индустрия региона) шла тяжело. Высокая себестоимость этого угля делала его слишком дорогим для продажи в Англии. Наоборот, из Ньюкасла поставляли уголь в Шотландию. Шотландский текстиль по качеству был ниже привозного и оставался таковым, так как его производили для себя, а не на экспорт. Он не мог конкурировать с превосходившей его по качеству английской продукцией. Производство ткани в Ньюмиллзе рядом с Хаддингтоном, в которое эдинбургские купцы вкладывали деньги на протяжении полувека, было ликвидировано к 1711 году.

Дела в Эдинбурге шли плохо. В 1709 году в казне кончились деньги: «поскольку доходы этого славного города в значительной мере упали, он не в состоянии выплатить долги торговцам». Городской совет постановил, что «всем следует остерегаться трат, не являющихся необходимыми, а что касается общественных работ, проводить следует только те, что совершенно неизбежны». В 1714 году один из сторонников Унии признал, что «поистине, Эдинбург при заключении Союза пострадал, как и, в определенной мере, окружающие земли, обеспечивавшие его существование, поскольку теперь и потребление, и занятость торговцев уже не те, что прежде». Лорд-мэр сэр Роберт Блэквуд писал члену парламента Патрику Джонстону о неиссякаемом эдинбургском национализме: «Неудивительно, что обитатели этого места настроены так враждебно; с момента заключения Союзного договора они только и делали, что прозябали, их глас – глас целой нации, как всем известно». В 1715 году, когда Шотландия попыталась обрести свободу, лорд-адвокат сэр Джеймс Стюарт опасался, что скорее всего главные беспорядки произойдут именно в столице, из-за «упадка всякой торговли и улиц, увешанных бесконечными объявлениями» [то есть объявлениями о продаже домов]. [221]221
  National Archives of Scotland, GD 220/55/383/12; GD 220/4/583; Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XIII, 165,181, 208.


[Закрыть]

Позднее Адам Смит, отец экономики, в свое время поддерживавший Унию, вспомнит 1707 год и напишет: «Ничто не кажется мне более понятным, чем недовольство, какое испытывали шотландцы в то время. Все сословия единодушно проклинали меру, столь противоречащую их непосредственным интересам». Еще позднее Роберт Чеймберс так будет вспоминать этот спад в своем труде «Традиции Эдинбурга» (1824): «С момента заключения договора до середины века существование города было совершенно пустым и бессодержательным. Атмосфера уныния и подавленности окутала его. Коротко говоря, это время можно назвать черными днями Эдинбурга». [222]222
  R. Chambers. Traditions of Edinburgh(Edinburgh, 1824), 1,21.


[Закрыть]

Население города каждый год 10 июня выходило на публичное шествие в честь дня рождения претендента на престол, которого поддерживали якобиты, сына Якова VII, также носившего имя Яков и известного как Старший Претендент. С каждым годом толпа становилась все многочисленнее. В 1712 году на улицах исполняли под аккомпанемент повстанческие песни и открыто пили за реставрацию законной династии Стюартов. Вдоль побережья у Лейта корабли поднимали флаги со старым королевским гербом, а ночью на Хай-стрит и на Седле Артура жгли праздничные костры. В 1713 году была поставлена символическая коронация Якова и сожжено изображение Ганноверского дома. В 1714 году правительству пришлось запретить собрания в общественных местах, и опять отдали распоряжения о закрытии таверн в десять вечера. Королева Анна была еще жива, но оставалось ей уже недолго. В августе она умерла, и королем Великобритании был провозглашен немец Георг. [223]223
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XIII, 266, 368.


[Закрыть]

* * *

6 сентября 1713 года якобиты подняли над Марсовым холмом в Абердиншире штандарт Старшего Претендента. В сентябре лорд верховный судья Шотландии, верный сторонник Унии Адам Кокберн из Ормингстона, получил в Эдинбурге тревожное послание от своей сестры. Ее муж, противник Унии, доктор Уильям Альберт, проговорился, что в столице должна произойти попытка переворота. Кокберн послал предупредить магистрат и военных. Магистрат вызвал городскую гвардию, в замке была усилена охрана.

Заговорщики-якобиты, собиравшиеся штурмовать дворец, тем временем пили за будущий успех в городе и его окрестностях. До установленного места встречи в Грассмаркете добралось человек сорок. Их план отчасти напоминал тот способ, каким юный Уильям Фрэнсис взял замок для Роберта Брюса четырьмястами годами ранее: они собирались вскарабкаться по обрыву и перелезть через стену с помощью веревочной лестницы. Беда была в том, что лестница, предоставленная доктором Артуром, оказалась недостаточно длинной. Теперь якобиты ждали Чарльза Форбса, чтобы тот принес лестницы подлиннее. Однако Форбс продолжал пить и пришел только тогда, когда все уже было кончено.

В 11 часов Джон Томсон, один из четырех часовых охраны замка, подкупленный заговорщиками, крикнул, что им следует поторопиться, потому что его через час должны сменить. Решено было не ждать. Томсону велели спустить по стене заранее выданную веревку с грузом, которую предполагалось привязать к абордажному крюку, закрепленному на веревочной лестнице; он должен был поднять крюк, заклинить его таким образом, чтобы тот выдержал вес лестницы – и можно начинать штурм. Оказалось, что лестница действительно короче, чем нужно, на шесть футов. Джон Холланд, еще один подкупленный часовой, в панике начал торопить Томсона. Томсон решил больше не испытывать судьбу. Он крикнул якобитам: «Будьте вы прокляты! Вы погубили и себя, и меня! Идет смена, о которой я вам говорил. Я больше ничем не могу помочь». С этими словами он выпустил крюк. Томсон и Холланд закричали «Враги!» и выпалили из мушкетов. Якобиты поняли намек, спустились со скалы и разбежались в разные стороны. Тех, кто пришел позже, задержал патруль, направленный магистратом.

Сэру Джорджу Уоррендеру из Лохэнда, лорду-мэру и члену парламента, едва удалось удержать город под контролем. Он писал в Лондон и просил прислать войска, сообщая, что «если бы не наша городская гвардия, в этот тяжелый для нас час заговорщики были бы хозяевами замка, а мы оказались бы в огромнейшей опасности, и тем самым власть над городом была бы вырвана у нас из рук и передана нашим врагам». Ответа не было. Складывалось такое впечатление, что Лондону нет никакого дела до Шотландии даже в эту суровую годину.

В следующем месяце Уоррендер, будучи в Файфе, стал свидетелем еще одного удара якобитов – который на сей раз достиг цели. Мятежники захватили все гавани на северном берегу залива Форт. К ночи они принялись переправляться через залив в Восточный Лотиан в маленьких лодках, по водам, которые должен патрулировать королевский флот. Их предводитель Уильям Макинтош из Борлума собрал силы в Хаддингтоне и пошел маршем на столицу. Он направился в Лейт и занял кромвелевскую цитадель. В итоге Макинтош собирался повернуть на юг и присоединиться к остальным повстанцам, что и сделал, оставив в Лейте только тех, кто упился вусмерть, разграбив корабль, груженый бренди. Эдинбургу больше ничто не грозило. Просто удивительно, как часто (и насколько часто именно из-за выпивки) якобиты проигрывали, несмотря на то, что победа, казалось бы, уже была у них в руках. В данном случае они в конце концов, вместе со своими английскими союзниками, потерпели окончательное поражение в битве при Престоне в Ланкашире. [224]224
  D. Szechi. 1715: The Great Jacobite Rebellion(New Haven, 2006), 59 et seq.


[Закрыть]

* * *

Якобитам после этого пришлось уйти в подполье, и они забрали с собой все лучшее, что имелось в культуре Эдинбурга. Это нанесло столице очередной удар. Происходившее тогда едва ли свидетельствует в пользу распространенной среди историков точки зрения, согласно которой до того в Эдинбурге не было никакой культуры; она просто прозябала, ожидая заключения Союза, чтобы пробудиться к жизни. В действительности все было наоборот: несмотря на тяготы, город поддерживал свое культурное развитие на поразительно высоком уровне до конца XVIII века. В 1707 году он в очередной раз погрузился во тьму столь же глубокую, как и во время кромвелевской оккупации, – но на этот раз более продолжительную.

Могла ли культура Эдинбурга выжить вообще? Судьба ее висела на волоске. Парламент, источник материальной поддержки, последовал за королевским двором в Лондон. Интеллектуалы эпохи Реставрации были либо мертвы, либо немощны. Сибболд был еще жив, хотя теперь, как никогда раньше, стремился к спокойной жизни. Такие, как он, обнаружили себя опять под гнетом угрюмых кальвинистов. Городские священники произносили напыщенные речи, направленные против ереси и порока, и прежде всего – против театра.

Это были те самые люди, которые спустя тридцать лет отказали Давиду Юму в должности профессора этики в Эдинбурге из-за его скептицизма. После чистки университета, произведенной в 1690 году, не было никакой гарантии, что научная жизнь может возродиться. Возглавивший университет Карстейрс начал реформировать его по голландскому образцу, но умер в 1715 году, не успев завершить начатое. Самым значительным нововведением было то, что он назначал профессоров-специалистов вместо регентов, преподававших курс целиком. Однако медицинский факультет был основан только в 1726 году. Что касается гуманитарных наук, там аналогичный новый факультет открыли в 1707 году – факультет общественного права. Его первый декан, юнионист и карьерист Чарльз Эрскин, использовал свой пост в качестве предлога для более приятных занятий, например, таких, как путешествия по Европе. Он почти не пытался преподавать, и шотландские студенты продолжали ездить в Голландию до конца века. [225]225
  J. W. Cairns. «The Origins of the Edinburgh Law School: the Union of 1707 and the Regius Chair», Edinburgh Law Review, 11 (2007), 300–348.


[Закрыть]

По крайней мере, Питкэрн перед смертью, постигшей его в 1713 году, успел передать эстафету своему протеже Томасу Раддимэну, которому суждено было стать ведущим латинистом своего времени, а также хранителем Библиотеки адвокатов. Он испытывал перед гуманизмом эпохи Ренессанса такое почтение, что выпустил свою редакцию труда Джорджа Бьюкенена «Opera Omnia», даже несмотря на то, что этот старый пресвитерианин-радикал символизировал все, чего Раддимэн страшился и ненавидел; отчасти он и взялся за это из ненависти, стремясь очернить репутацию Бьюкенена, даже превознося его знание латыни. Раддимэн вернулся еще глубже, во времена Макаров, издав перевод вергилиевой «Энеиды» Гэвина Дугласа. Он приложил к поэме длинный глоссарий, объем которого делал его фактически словарем старого шотландского языка. Он был из тех ученых, что помещают свои соображения в примечаниях: в примечаниях утверждалось, что в Шотландии имелся корпус классических текстов, равноценных среднеанглийской литературе Джеффри Чосера и Джона Гауэра. Только греческая или латинская литература превосходила художественные богатства, заключенные в этом корпусе текстов – и во всяком случае он сам точно превосходил слабую, жалкую английскую литературу. И вот теперь, когда образованные люди стали подражать южному произношению, прекрасный язык стал превращаться в диалект языка вульгарного. Тем не менее Раддимэн добавил камень в здание литературного престижа, которое шотландцам еще предстояло возвести к концу XVIII века.

Весьма показательно, что в Эдинбурге сохранилось издательское дело. Лучшие печатники Роберт Фрибэрн и Джеймс Уотсон также принадлежали к якобитскому подполью. Фрибэрн был сыном лишенного сана священнослужителя епископальной церкви, которому приходилось зарабатывать на жизнь, продавая книги (хотя в итоге он и стал епископом Эдинбурга). Юный Роберт был одним из тех сорвиголов, которым удалось столь талантливо провалить захват замка в 1715 году. Тогда он бежал из страны, однако к 1722 году вернулся, чтобы снова заняться торговлей. Он выпустил Бьюкенена под редакцией Раддимэна, затем опубликовал «Историю Шотландии» гуманиста XVI века Роберта Линдсея под собственной редакцией, предварив ее дидактическим предисловием, в котором цитировал из этого труда то, что повествовало о «великих и славных качествах», которые «следует применять на благо общества» и которыми надо руководствоваться «на тернистых путях добродетели». Это был мост между Ренессансом и Просвещением.

Что до Уотсона, его первым проектом была книга Гарри Мола «История пиктов» (1706). По современным меркам она не представляет большой ценности, и все же в ней содержалось положение, принятое сегодня, но новое для своего времени. Оно состояло в том, что древние каледонцы, бритты и пикты происходили от одного племени, поэтому Шотландия может гордиться тем, что история ее народа уходит в глубь веков, в дописьменные времена. В этой книге также в очередной раз утверждалось принятое у якобитов мнение о том, что Шотландией всегда правила одна династия. Роялистская традиция, потерпевшая в 1688 году поражение в политическом смысле, продолжала процветать в культуре, и именно благодаря ей культура Шотландии благополучно перешла в XVIII век. Филистеры-пресвитериане, с их недоверием к светской науке, не могли состязаться с ней и не хотели. Уотсон продолжал переиздавать Уильяма Драммонда из Готорндена и сэра Джорджа Маккензи из Роузхоу. Он использовал эдинбургские газеты для того, чтобы рекламировать стихи на шотландском, все еще существовавшие в виде рукописей или неизвестные по другим причинам. Он выпустил три тома этих стихов под названием «Избранные комические и серьезные шотландские стихи» (1706–1711). Эта первая в истории печатная антология стихотворений «на нашем собственном родном шотландском диалекте» познакомила читателя со «старой литературой». Уотсон сам взялся за перо с тем, чтобы засвидетельствовать свое почтение стандартам раннего шотландского книгопечатания. Его упадок, писал он, шел рука об руку с неверностью Стюартам. [226]226
  I. S. Ross and S. A. C. Scobie, «Patriotic Publishing as a Response to the Union», in Т. I. Rae (ed.), The Union of 1707(Glasgow, 1974), 96—108.


[Закрыть]

* * *

В остальном культура Эдинбурга удалилась за закрытые двери, в частные клубы, где за совместными обедами участь нации оплакивали со все более мрачным видом, а патриотические чувства разгорались жарче и жарче с каждым опрокинутым стаканом. Выпивка, однако, может и не мешать глубоким раздумьям, и этим клубам было суждено стать движущей силой Просвещения. С тех пор они продолжали играть важную роль в общественной и интеллектуальной жизни города.

Среди них был Приятный клуб, названный так, «потому что ни один обладающий заносчивым и драчливым нравом не мог пользоваться привилегией быть его членом». Этот клуб был учрежден для того, чтобы молодые люди, занимавшиеся литературой, могли читать свои работы вслух и обсуждать их. Выделив деньги на публикацию трудов одного из своих членов, Аллана Рамсея, клуб подарил Эдинбургу одного из выдающихся писателей города. Происхождения (для писателя) Рамсей был весьма необычного: он родился в ничем не примечательной удаленной шахтерской деревушке Лидхиллс в Ланаркшире. Он остался сиротой, и приемный отец отдал его в подмастерья к изготовителю париков. Этим ремеслом Рамсей и занимался на Грассмаркете. Он стыдился своего скромного происхождения; возможно, именно это подсказало ему сочинять версии произведений Горация, не имеющие особого исторического или художественного значения, просто для того, чтобы доказать, что он на это способен, даже и не зная латыни. [227]227
  Allan Ramsay MSS, Edinburgh University Library, La.II.212, especially f. 3.


[Закрыть]

Однако в конце концов, после завершения ученичества, Рамсею удалось оставить ремесло и заняться книготорговлей. Он держал лавку на рынке Лакенбут, которая была также и чем-то вроде литературного общества. В ней располагалась первая в Британии библиотека, действовавшая по системе абонемента. В 1720 году он способствовал открытию школы рисунка и живописи, академии Святого Луки, созданной по образцу Академии Святого Луки в Риме. Не в последнюю очередь он сделал это ради сына, которого также звали Аллан. Тому было шестнадцать лет, он обещал вырасти отличным художником; ему было суждено стать основателем шотландской портретной школы эпохи Просвещения. Последним и самым дорогим проектом Рамсея-старшего был театр, открытый в тупике Каррабберс в 1736 году и просуществовавший, правда, недолго, закрывшись под давлением пресвитерианской общественности Эдинбурга. Рамсей был возмущен тем, как «обедняют и отупляют этот славный город, запрещая все, что служит вежливости и добронравию». Он подозревал, что это грязное дело творят по указке лиц, скрывавшихся в «бледной тени университета». Около 1740 года он отошел от дел и построил себе на холме Кастел-Хилл восьмиугольный дом, который стоит до сих пор и известен под названием «Гусиного пирога». [228]228
  National Library of Scotland, Advocates, MSS, 23.3.6, ff. 23–25.


[Закрыть]

Значение фигуры Рамсея для культуры Шотландии состоит не столько в качестве его поэзии, сколько в многогранности. Своим творчеством он как бы перебрасывает мост между классическими текстами Макаров и романтическим возрождением шотландской поэзии, хотя его труды и уступают лучшим образцам того и другого. С лингвистической точки зрения его тексты еще не изучались. Тематический репертуар его произведений неширок; лучше всего ему удавались комические стихи. Одно из известных стихотворений – элегия на смерть Мэгги Джонстон, хозяйки таверны в Брантсфилде:

 
Старая коптилка! Облачись в траурные одежды,
Пусти слезу, подобную майской росе.
Простись с прекрасным пивом,
Что мы с жадностью поглощали
Так, что она едва успевала его варить,
Но, ах, та, что варила его, мертва.
 

Даже в пародийно-элегическом стиле Рамсей откровенно пишет о физиологических отправлениях, и под его пером эдинбургская муза приобретает весьма определенный аромат:

 
Напившись, мы продолжали пить и болтать,
Пока мы оба не начинали таращить глаза и зевать,
Мочиться и блевать, рыгать и булькать горлом,
Изрядно навеселе, ничего не скажешь;
Тогда мы, пьяные,
Рассказывали друг другу старые потешные истории. [229]229
  Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 3–7.


[Закрыть]
 

Достижением Рамсея было обновление шотландского литературного языка, шедшее из уст народа – раз уж люди образованные перестали обогащать его по-ученому. Огромному корпусу народных песен в будущем было суждено вдохновлять не только шотландцев, например, Роберта Фергюссона и Роберта Бернса, но и иностранцев, Гайдна и Бетховена. Рамсей был первым, кто предпринял осознанную попытку сохранить это богатство для потомков. Он начал записывать народные песни и подражать им, пусть и не всегда так точно, как его последователи. Однако он заслуживает уважения за то, что показал, как язык этих песен, их жанры и метрика могут плодоносить по сей день.

* * *

Культура Эдинбурга могла и дальше продолжать развиваться подобным уютным, провинциальным образом, если бы не очередное великое возмущение: осенью 1745 года город заняли принц Чарльз Эдуард Стюарт и его армия якобитов. После опасного вояжа из Франции принц почти в полном одиночестве высадился в горных районах Шотландии, однако под его знамя тут же поспешили встать верные Стюартам кланы. Он пошел на Эдинбург и, приблизившись, направил к городскому совету гонцов с требованием сдаться. Он описал все подробно: городской совет должен открыть перед ним ворота, в этом случае принц обещал сохранить все права и свободы. Если же, напротив, принцу окажут сопротивление, за последствия он не отвечает; альтернативой сдаче был штурм и разграбление – об этом не писалось, но и так было понятно.

Сэр Джон Коуп, представитель английского правительства в Шотландии, с большей частью своих войск находился на севере, пытаясь подавить восстания там. Принц Чарльз просто избежал столкновения с ним. На тот момент войска Коупа плыли обратно из Абердина, и в столице оставался один-единственный полк. Он был размещен в Колтбридже (современное название – Роузберн), деревушке, где большая дорога с запада пересекала Уотер-оф-Лейт. Офицеры были заняты обсуждением тактических вопросов, когда услышали доносившиеся с открытой местности дикие вопли; они подумали, что это якобиты. Население города в изумлении смотрело, как солдаты снялись со своих позиций и разбили на ночь новый лагерь в Лейт-Линксе. «Легкая победа при Колтбридже» показала, что британская армия под Эдинбургом воевать не собиралась.

Столица была взята 16 октября хитростью. Основные силы якобитов ждали на западных подступах к городу. После наступления темноты принц Чарльз отправил вождя горцев Дональда Кэмерона из Лохиэля с восемьюстами воинами в обход, на восток. Они заняли позиции у ворот Незербау и изготовились. У кого-то из городской охраны хватило ума приоткрыть ворота, чтобы выпустить карету. Горцы бросились в город. С кличами, леденящими кровь, они ринулись по Хай-стрит к гвардейской казарме. Эдинбург пал.

Впоследствии горцев уняли и обязали вести себя дисциплинированно. Принц Чарльз хотел произвести впечатление правителя, который прибыл в Эдинбург не как завоеватель, но как регент законного монарха. Он заявил: «Я пришел спасти, а не разрушить». В полдень следующего дня Лохиэль официально занял город от имени принца Чарльза. Под колокольный звон собора Святого Жиля он построил своих людей на Хай-стрит. У Креста главный глашатай в сопровождении других герольдов из Лайон-Корта в их великолепной форме провозгласил королем Якова VIII, затем зачитал документ о его намерениях. В толпе в белом платье сидела на коне леди Мюррей из Браутона, супруга секретаря принца, с обнаженной шпагой в руке, и раздавала народу белые кокарды. Был дан салют; волынщики заиграли пиброх. Впервые за семьсот лет на склоне Замкового холма можно было услышать гэльский язык. Среди пришедших с принцем горцев был знаменитый бард Аласдэр Макмайстер Аласдэр, который бросил службу в качестве школьного учителя в Арднамурхане, чтобы присоединиться к войскам принца (и научить того его собственному языку). По этому случаю он сочинил стихотворение:

 
’S iomadh àrmunn, làsdail, treubhach
An Dùn Eideann, ann am bharail.
 
 
Я прекрасно знаю, что в Дун-Эйдине (Эдинбурге)
Множество доблестных отважных героев. [230]230
  Orain Ghaidhealach mu Bhliadhna Thearlaich (Highland Songs of the Forty-Five), ed. J. L. Campbell (Edinburgh, 1984), «Oran Luaidh no Fucaidh (A Waulking Song)», 11. 55–56.


[Закрыть]
 

Затем последовали торжества по случаю вступления в город принца Чарльза. В горском наряде стоял он в Кингс-Парке, чтобы народ мог взглянуть на него, затем сел в седло и отправился к резиденции Холируд. Толпа радостно приветствовала его и жалась поближе, стремясь прикоснуться к принцу – вышло настоящее триумфальное шествие. У ворот Святого Креста он спешился и был введен в дом своих отцов Джеймсом Хелберном из Кита, ветераном 1715 года, державшим в вытянутой вверх руке обнаженную шпагу. Празднество продолжалось всю ночь. Толпы бродили по улицам, собирались перед дворцом и аплодировали всякий раз, как принц появлялся у окна.

В тот вечер принц Чарльз узнал, что Коуп высадился в Дунбаре. Он приготовился к испытанию сил. Утром 20 сентября он провел смотр своим войскам в даддингтонском лагере под звуки волынок. Уверенным голосом он произнес воодушевляющую речь, обнажил шпагу и сказал солдатам, что готов к бою. С божьей помощью он пообещал сделать шотландцев свободными и счастливыми.

Предполагалось, что Коуп направляется в Транент, чтобы занять позиции на невысоких холмах между этой деревней и столицей. Горцы решили опередить его и достигли Транента еще до заката. Они разбили лагерь прямо на жнивье окружавших деревню полей, защищенные от холода туманной ночи лишь своими пледами. Их предводители толковали о тактике, а принц Чарльз в приподнятом настроении обедал супом и мясом в местной гостинице. Хозяйка спрятала столовые приборы от горцев, так что принцу и его людям пришлось есть по очереди двумя деревянными ложками.

Согласно новым сведениям Коуп наступал с севера, по низине, лежавшей между Сетоном и Престонпенсом. Британские солдаты разбили лагерь по сторонам дороги, соединявшей оба населенных пункта, и разожгли по периметру своего бивуака костры. С одной стороны они были защищены морем, с другой – болотом. Позиция была выбрана удачно. Неожиданно вставшую таким образом перед шотландцами проблему помог решить сын местного фермера, который предложил горцам показать неохраняемую тропинку, ведущую через болота. В ночи горцы, общим числом тысяча двести человек, проползли гуськом по этой тропинке и построились в двадцати ярдах от противника, который не только не оказал им сопротивления, но даже их и не заметил.

К тому моменту, как люди Коупа углядели опасность, было уже слишком поздно. Он едва успел построить свои силы в боевом порядке, прежде чем на его отряд с «ужасным ревом» обрушились горцы. Пехота Коупа находилась в центре, кавалерия во флангах. Горцы били лошадей по носам, те бесились и рушили строй. На одном фланге тринадцатый полк легких драгун не смог сделать ни единого выстрела. На другом четырнадцатый полк драгун выстоял полминуты, повернул и, смяв отряды прикрытия, бежал, обойдя артиллерийские батареи; артиллеристы к тому времени тоже бежали. Пехота в центре оказалась без поддержки и была перебита. Победа якобитов в битве при Престонпенсе внезапно поставила под угрозу существование Соединенного Королевства.

Воодушевленный принц Чарльз обосновался в королевской резиденции Холируд и начал вести себя как правитель Шотландии, назначал губернаторов захваченных городов, отдавал распоряжения о сборе налогов. Большинство его дней проходило по устоявшемуся распорядку. В девять утра он встречался со своим советом, состоявшим из дворян-якобитов, вождей горных кланов и советников, прибывших из Франции. Закончив дела, они выходили на улицу под звуки волынок. Затем гвардейцы сопровождали принца туда, где стояли лагерем войска, на дальнюю сторону Седла Артура. Принц учинял смотр войскам, затем возвращался в резиденцию и принимал у себя в гостиной дам. Ужин с большим числом приглашенных также проходил под музыку. Затем устраивали бал.

Это были легендарные вечера, которым суждено остаться в народной памяти еще и потому, что на них присутствовали красавицы-якобитки, придававшие очарование мужской компании. Принц Чарльз «был весьма жизнерадостен и принял участие в танцах, таких, как менуэты и горские рилы, а также в одном стратспее».

Уже в изгнании, которое впоследствии ожидало их всех, один из спутников Чарльза вспоминал:

«Принц отправился посмотреть на то, как танцуют дамы, сделал их танцу и грации несколько комплиментов и ушел к себе. Несколько дворян последовали за ним и сказали, что знают, как он любит танцевать, и что бал задуман для него, для его развлечения. „Это чистая правда, – ответил принц. – Я люблю танцы, и мне приятно видеть, как развлекаетесь вы и ваши дамы, но я теперь должен танцевать под другую музыку, и, пока не закончу, никакой другой танец танцевать уже не буду“». [231]231
  Anon. History of the Rebellion in the Years 1745 and 1746(London, 1944), 62.


[Закрыть]