Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

Рабочие проявляли организованность. Старинные гильдии выжили, потому что на фрагментированном местном рынке труда они выступали посредниками между потребителями и производителями, согласовывая условия заработной платы, определяя правила найма и условия обучения подмастерьев. Это избавляло от ненужных проблем. Таким образом, специфическая экономическая структура города, независимо от государственных законов, обеспечивала занятость и организованность ремесленников. Она означала, что так называемая трудовая аристократия, эта весьма любопытная социальная группа викторианской Британии, обрела в Эдинбурге покой и безопасность. По сравнению с другими городами местные рабочие не ощущали дефицита занятости и зарабатывали больше денег, причем даже ухитрялись понемногу их откладывать.

Все это нашло отражение в данных единственной рабочей организации, которая возникла в городе гильдий. В России ее назвали бы советом рабочих депутатов; в Эдинбурге это был совет по отраслям (основан в 1853 году). Уже упоминалось, что он боролся за сохранение бесплатного обучения в общественных школах. Кроме того, совет выступал за учреждение бесплатных публичных библиотек и за снижение платы за вход в картинные галереи. Его главной целью, как сформулировал Джеймс Харт, генеральный секретарь профсоюза каменщиков, состояла «в повышении морального духа тред-юнионов во имя тех, чьи расположение и сотрудничество действительно важно». Одним из таких людей был, как считали, лорд-адвокат Джеймс Монкрифф, которого совет избрал своим почетным президентом. Он приехал в город и прочел несколько лекций с названиями наподобие «Мысли для ремесленников».

Молодые новообращенные в экзотический для города социализм полагали, что их усилия должны быть направлены на «пропаганду и воспитание». Один социалист вспоминал раздраженно, как во время язвительной перепалки, «типичный тугодум из членов нашего совета по отраслям наконец очнулся и сообразил, что социализм, возможно, как нельзя лучше соответствует общим усилиям; что вполне естественно для шотландцев, за рекомендациями они отправились к священникам». [347]347
  MacDougall. Minutes, 108, 284–286; J. Finlay. «The Early Days of the Socialist Movement in Edinburgh» (1909), NLS Acc 4965, 7, 17.


[Закрыть]

Ситуацию в Эдинбурге прекрасно характеризует сопоставление с таковой в добывающих районах страны. Тамошние условия труда ужасали даже современников. Стремясь добиться хоть какого-то улучшения, шахтеры Мидлотиана требовали заключения коллективных трудовых договоров с шахтовладельцами. В целом они потерпели неудачу. Иногда случались забастовки, хотя рабочим редко удавалось выиграть что-либо экономически или политически в их результате. В Шотландии шахтеры медленно приближались к созданию национального профсоюза, связанного с именем Александра Макдональда (родом из Ланарка). Последний советовал избегать конфронтации, понимая, насколько рабочие уязвимы. Он сообщил парламентскому комитету, что рабочие «должны идти навстречу работодателям, насколько это возможно». Макдональд не видел альтернативы капитализму и потому стремился завести друзей в Вестминстере, полагая это лучшим способом обеспечить принятие законов в интересах рабочих; прочие способы все равно не действовали. И в городе, и в графстве налицо слабость рабочего класса в викторианской экономике. Но в городе рабочие не страдали, наоборот, в известной степени жили в достатке. Помимо этого, трудно понять, как законодательство могло помочь независимым ремесленникам. Словом, жители Эдинбурга выбрали правильный курс. [348]348
  I. MacDougall (ed.), A Catalogue of some Labour Records in Scotland(Edinburgh, 1978), 291; Select Committee on Coal, 1873, X, question 4624.


[Закрыть]

Определяет ли экономическая структура социальную суперструктуру в классическом марксистском смысле? Тяжелая промышленность Глазго породила социальную напряженность и классовый конфликт, не угасший до конца и поныне. Пожалуй, будет слишком смело утверждать, что специфическая экономика Эдинбурга обеспечила социальную гармонию. Но тот же Грей писал, что диалектика проявляла себя в некоторых интересных особенностях повседневной жизни викторианского города. Росло количество браков, например, между представителями различных сословий, то есть наблюдалось падение сословных барьеров вместо возведения новых. В 1865–1869 годах более половины мужчин и женщин, вступавших в брак, принадлежали к числу низко– и среднеквалифицированных работников. К концу столетия число низкоквалифицированных работников, заключающих браки с квалифицированными и даже с «белыми воротничками», удвоилось. Согласно Грею, это «подтверждает мнение об ослаблении социальной сегрегации и культурных различий среди рабочего класса». [349]349
  Gray, 112–120; см. также, «Thrift and Working-class Mobility in Victorian Edinburgh», in A. A. MacLaren (ed.), Social Class in Scotland, Past and Present(Edinburgh, 1976), 128–139.


[Закрыть]Но тут возникал новый вопрос: ослабевали ли социальная сегрегация и культурные различия между рабочим классом и средним классом или все же укреплялись?

* * *

Это вопрос заставляет взглянуть на ситуацию с образованием в Эдинбурге под иным углом. Если нет буржуазии, угнетающей пролетариат, можно ожидать, что последний вернет себе привилегии. Но этого, как кажется, не произошло. Приведенное выше число учеников мужского пола в школах Эдинбурга, поступивших в университет, по сравнению с общими показателями, в конкретных цифрах выглядит следующим образом: 601 из 1768 в 1870 году и 1151 из 2740 в 1910 году. Это означает, что доступ к высшему образованию для молодежи Эдинбурга почти удвоился в абсолютных цифрах и рос быстрее в относительном выражении, чем росло население города, и увеличивалась численность студентов университета. Другими словами, жителей Эдинбурга в университете становилось все больше, и одновременно эти студенты составляли большинство лиц соответствующего возраста в городе. Доступ к образованию расширялся, а не сужался, если не допустить, конечно, что школы Эдинбурга не просто стали охотнее принимать в ученики отпрысков буржуазных семей. Однако даже тысяча горожан, каждый год приступающих к высшему образованию в небольшом городе, не могла переломить совокупный эффект системы исключений. [350]350
  Anderson. Education and Opportunity346–357.


[Закрыть]

Иное объяснение предложил адвокат Дж. Г. А. Макдональд, который обычно выступал в парламенте как лорд Кингсберг. Вспоминая о своем продолжительном пребывании в Эдинбурге, он в 1916 году обронил, что не знает «другого города, в котором людям среднего класса легче дать хорошее школьное образование своим детям при весьма умеренных расходах. Это немало способствует благополучию города. Очень многие люди с фиксированным, но сравнительно скромным доходом, перебрались в Эдинбург, привлеченные образованием, которое предоставляют городские школы». И преимуществами пользовался далеко не единственный класс, поскольку приезжие «оказывались лучшими клиентами для другой части общества – розничных торговцев – и строго исполняли свои обязательствами перед ними. Вот почему Эдинбург процветает». Эти люди на самом деле «лучшие жители, каких только может пожелать город. Они привносят стабильность в общество». [351]351
  Sir J. H. A. Macdonald. Life Jottings of an Old Edinburgh Citizen(Edinburgh, 1916), 427.


[Закрыть]

Мнение Макдональда характерно для эпохи, еще не ведавшей государственного социального обеспечения; имеются свидетельства того, что и превосходные медицинские услуги Эдинбурга привлекали в город обитателей иных местностей. [352]352
  B. Mortimer. «The Nurse in Edinburgh 1760–1840, the impact of commerce and professionalism», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2001, 52 and passim.


[Закрыть]Большинство врачей проживали в Новом городе, где имелось немало просторных зданий, подходящих для обитания инвалидов, способных оплатить частный уход. При этом плата оставалась вполне разумной, ведь в Эдинбурге хватало и благотворительных медицинских учреждений. Королевская больница с 900 койками все еще финансировалась на частные пожертвования и лечила пациентов бесплатно. Также в городе были две другие больницы общего профиля, детская больница и восемь специализированных лечебниц. При нескольких имелись амбулаторные отделения. Кроме того, семь больниц и две амбулатории обследовали до 45 000 пациентов ежегодно. В целом не менее трети населения получало бесплатное медицинское лечение, согласно подсчетам Хелен Керр, которая в 1912 году составила отчет о социальном обеспечении в городе. По словам Керр, в Эдинбурге было тридцать благотворительных учреждений, выплачивающих пенсии по старости 2000 человек. В целом же в городе было 150 общих или специализированных благотворительных учреждений, собиравших до 250 000 фунтов в год. Вместе с суммами, которые собирали еженедельно в церквях, и с разовыми поступлениями из других источников, «мы получаем каждый год около 365 000 фунтов на помощь беднякам и неимущим» – по нынешним ценам это около 42 миллионов фунтов. Обычно одни и те же люди (члены городского совета, священники, эксперты, щедрые светские дамы) возглавляли как благотворительные учреждения, так и образовательные и медицинские. Совокупность сведений о политике, которую они проводили, не позволяет делать однозначных выводов, но все же трудно представить, что они были одновременно «классовыми воинами» в образовании и ангелами-покровителями в заботе о здоровье. [353]353
  H. Kerr. «Edinburgh», in A. Bosanquet (ed.), Social Conditions in Provincial Towns(London, 1912), 56–57.


[Закрыть]

* * *

Бурные перемены в Эдинбурге едва затронули еще одну социальную группу – городских юристов. По-прежнему талантливые, честолюбивые юноши, следуя моде, поступали на факультет адвокатов, даже не испытывая ни малейшей склонности и профессионального интереса к законам, просто чтобы влиться в достойную компанию и повысить собственный статус. Мы видели, что именно так строил свою карьеру сэр Уильям Гамильтон. Позднее в том же столетии его примеру последовали столь разные люди, как Джеймс Клерк Максвелл, великий физик, известный прежде всего теорией о демонах Максвелла (объяснение, почему энергия рассеивается, а время идет), и писатель Роберт Луис Стивенсон.

И все же факультет тоже менялся, и не всегда к лучшему. Он, в частности, стал менее космополитичным. Правило обучаться в Голландии или Франции осталось в прошлом. Теперь будущие юристы, желая получить образование в ином месте, отправлялись в Оксфорд или Кембридж, так что Англия превратилась в главного «агента влияния» на шотландское законодательство. Либералы, наподобие Джеффри и Кокберна, полагали английские законы наилучшими и требовали реформы шотландских в соответствии с английскими установлениями. Дни, когда Адама Смита цитировали на заседаниях сессионного суда с целью повлиять на решения по экономическим вопросам, давно миновали.

Адвокаты часто происходили из семей землевладельцев. В XIX веке к ним присоединились многие люди иного происхождения, но долгое время основу группы составляли именно сыновья юристов, члены касты по праву рождения. Факультет утратил статус учреждения эпохи Просвещения и превратился в профессиональный картель. Более того, уже слышались голоса, что каста слишком замкнута. Бизнесмены, похоже, решили, что местные адвокаты бесполезны во всем, кроме толкования шотландского законодательства, которое намеренно постарались затруднить для понимания. Коммерческое регулирование было объявлено общим для всего Соединенного Королевства с 1707 года и потому, когда его реформировали, реформу проводили в Лондоне, следуя английским принципам. В Шотландии арбитраж предлагал лучшие исходы, нежели соперничающие тяжбы. Более серьезной угрозой выглядело то обстоятельство, что заключительные обращения по гражданским слушаниям в сессионном суде могли отныне передаваться в палату лордов, где их станут рассматривать люди, ничего не знающие о шотландских законах и беспристрастно равнодушные. В 1858 году лорд-канцлер Англии лорд Крэнуорт судил по английским законам некий шотландский случай и записал: «Я полагаю… что в Англии доктрина должна трактоваться как установленная; но если таков закон Англии, на каком основании его не следует полагать и законом Шотландии? Закон, действующий в Англии, основан на принципах повсеместного применения и вовсе не подразумевает исключений». [354]354
  N. Wilson. «Sociology of a Profession, the Faculty of Advocates», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1965, 65 77–87.


[Закрыть]

Поскольку факультет адвокатов обеспечивал кадрами и правительство Шотландии (прежде всего лордов-адвокатов), «англикаторы» пользовались также и политическим влиянием. В 1869 году лордом-адвокатом стал Джордж Янг. Еще в должности заместителя министра юстиции он растревожил страну призывами к централизации. Его окончательная цель состояла в том, чтобы приучить шотландцев к английским законам и покончить с сессионным судом. Тем временем в 1872 году ему поручили внедрить законы, регулирующие национальную систему школ. Фактически, правительство признавало, что церковь (или церкви) уже не в состоянии справляться с шотландским образованием, ибо погрязла в собственных распрях. Следовательно, нужна светская система, единая для всех, исключающая религиозное вмешательство и подчиненная государству. Но Янг не предусмотрел выделения средств школам выше начальной. И в Эдинбурге, где хорошо финансировалась и старшая школа, нововведения не показались революционными, разве что в одном: Янг настаивал, чтобы за соблюдением законов следила комиссия Тайного совета из Лондона. Эта комиссия проводила политику англизации, причем беспрепятственно, вплоть до создания специального департамента по управлению Шотландией, министерства по делам Шотландии, в 1885 году. И даже тогда государственные чиновники, ведавшие образованием, не базировались в Эдинбурге (до 1939 года). [355]355
  Omond. Lord Advocates, II, 260–288.


[Закрыть]

На факультете существовала и патриотическая фракция, во главе с Джеймсом Лоримером, преподавателем общественного права в Эдинбургском университете с 1862 года. Лоример надеялся на наступление второго золотого века. На своей должности он стремился помочь возрождению родного города, восстановить былую культурную и интеллектуальную славу. Прежде всего это означало не допустить дальнейшего упадка университетского образования, что было налицо в Шотландии, уже утратившей свое лидирующее положение и проигрывавшей в этом отношении Германии. В 1852 году Лоример сумел создать лобби, выступавшее за развитие разностороннего образования на основе нравственной философии (в противоположность специализации Оксфорда и Кембриджа, а также в противодействие «тевтонской проблеме»). Он признавал необходимость специализации, поскольку образование следует всемерно развивать и, так сказать, уточнять. Но это не должно касаться студентов, специализация полезна только для аспирантур: в действительности это был прототип немецко-американского идеального университета, доминирующего в западном мире сегодня. А конечной целью Лоример видел привлечение в страну большего числа европейцев, способных модернизировать Шотландию. Все эти идеи казались чуждыми «веселому филистерству» Англии, которое поносил даже англичанин Мэтью Арнольд. [356]356
  Davie. Democratic Intellect, 41–75.


[Закрыть]

В собственной дисциплине Лоример, с его «Институтами закона, трактатом принципах юриспруденции, определенных Природой» (1872), оказался последним из великих представителей шотландской юридической традиции. На страницах книги он вновь рассуждал об английской угрозе, поскольку Англия обзавелась тем, чего никогда не имела, – философией закона, даже пусть таковая мало что значила для других юрисдикций. По воле Иеремии Бентама и Джона Остина она широко распространяла любопытную английскую политическую доктрину абсолютного парламентского суверенитета. Из нее следовало, что законом является то, что скажет государство. Функция юриспруденции заключалась отныне в классификации принципов, разъяснении понятий и демонстрации логики, а вовсе не в изложении законов, как было изначально. Шотландцы, в отличие от этого, всегда искали источник закона вовне. Лоример поступал также, полагая таким источником Природу. Он желал «доказать необходимый характер юриспруденции, каковая является разделом науки о Природе». Предисловие к его книге гласит, что естественным правом называются правила жизни, постигаемые постепенно, по мере того как вера становится более разумной и более искренней: «Прежде чем минует текущее десятилетие, предпочтение древним и великим традициям, которые Гроций унаследовал от Сократа через стоиков и римских юристов, перед теми, какие Бентам передал Остину, я уповаю, сделается столь же универсально и определенным, как предпочтение классической и средневековой архитектуры перед архитектурой георгианской». [357]357
  J. Lorimer. Institutes of Law(Edinburgh, 1872), dedication.


[Закрыть]

* * *

Лоримера никак не назовешь пророком. Но его аналогия с архитектурой оказалась чрезвычайно точной для Эдинбурга. Еще при жизни Лоримера архитектура столицы начала возвращаться к первоисточникам, обогащая недавнюю георгианскую строгость. Итогом это процесса стал второй Новый город, на пологих склонах гряды холмов, которую оседлал первый. Как первый Новый город спровоцировал бегство из Старого, так и второй Новый город обернулся переселением из первого, пусть и без новых социальных расслоений. Внутри «прямоугольника Джеймса Крэйга» все же продолжали жить безличные громады классических зданий, чинных, бесстрастных, анонимных, лишенных функциональной точности. Их разве что превращали из особняков в многоквартирные дома, открывали в них отели или размещали офисы. К концу XIX века немногие из этих зданий все еще играли свою начальную роль – места жительства для одной семьи. Но и новые, главным образом коммерческие владельцы выказывали интерес к их сохранению.

Английский эстет Джон Рескин этого не одобрял. Его родители были родом из Эдинбурга, но переселились южнее до его рождения в 1819 году. Он вырос в Лондоне, ничуть не проникнувшись привязанностью к наследию предков, что стало понятно, когда Философское общество Эдинбурга пригласило его прочесть ряд архитектурных лекций в 1853 году. Рескин ударил по больному: «Вы все гордитесь своим городом; конечно, вы полагаете эту гордость в известном отношении своей обязанностью и тем ее и оправдываете; то есть представляете себе право гордиться. Но то, что вы родились под сенью фантастических гор, что живете там, где из окон видны сверкающие на солнце воды Форта, не может служить поводом для гордости». По Рескину, пейзаж не имеет ни малейшего значения: только архитектура, в особенности архитектура жилых домов, а не дворцов или церквей, делает город значимым. И тут Эдинбургу не повезло. Посмотрите на окна: они все одинаковы. И в каждом имеется то, что Рескин назвал дерзким прямоугольным проемом (на языке Лотиана это вытянутый архитрав). «Сколько, по-вашему, в Новом городе окон такой формы? – спрашивал Рескин. – Я, разумеется, не считал их по всему городу, но этим утром я занялся подсчетами на Куин-стрит; подытожу: всего на одной стороне улицы окон, во всем подобных этому образцу и никак не украшенных каким-либо оформлением, 678». Горожанам следует восстанавливать город в гармонии с викторианскими временами: «Внедряйте свою готику строка за строкой и камень за камнем; не тщитесь совместить ее с уже существующей архитектурой; ваши нынешние здания вполне заслуживают того, чтобы украсить их деталями; пристройте подъезд или прорубите окно, где нельзя сделать ничего другого; и помните, величие готической архитектуры в том, что она чрезвычайно многообразна». И тогда, добавил он, Эдинбург станет таким же прекрасным, как Верона. Верона? Что ж, это и вправду красивый город, но по любым меркам его роль в западной культуре незначительна по сравнению с ролью Эдинбурга. Это оказался не последний английский совет, который столица Шотландии получила относительно своего возрождения, и не последний, который она отвергла. [358]358
  J. Ruskin. Lectures on Architecture and Painting(London, 1854), 1–4.


[Закрыть]

* * *

Фактически, как раз когда Рескин выступал с лекциями, современный ему Эдинбург менялся, превращаясь из города классического в романтический. Это превращение заключалось не только в возведении новых зданий, но и в притязаниях на пейзаж, на вид из окон. Возможно, лондонец вроде Рескина воспринимал плоский рельеф как норму и нисколько не интересовался развертыванием городского ландшафта в природном. Пройди он за Джордж-стрит, его мнение могло бы измениться. Новый город уже достиг подножия той невысокой гряды холмов, на которой стоял, протянулся до Стокбриджа и Кэнонмиллз, другими словами, к Уотер-оф-Лейт – и даже дальше. Город становился романтическим не в смысле скоттовского «моего романтичного городка», олицетворения истории, но благодаря удивительному сочетанию урбанизма и природы. Здесь здания могли выглядывать из-за густой листвы в глубокие овраги – или наоборот, а там, где сам пейзаж не создавал уникального рельефа, эту уникальность порождала искусственная среда: улицы поворачивали под неожиданными углами, открывая удивительные перспективы. Кто бы мог, наблюдая изначальную регулярность Нового города, предположить развилку над оврагом, завершающую Куинсферри-стрит, или холмистую Ройал-серкус, прячущуюся за углом от Хоу-стрит?

Избавленный от оригинальной строгости, эдинбургский классицизм мог создать вычурность и помпезность без необходимости лепить повсюду фальшивую готику. В итоге квартал, который можно назвать третьим Новым городом, возник в Вест-Энде. К его прежней георгианской упорядоченности добавился богатый викторианский декор; это сочетание буквально дышало достатком и внушало ощущение надежности и безопасности. Здешнее жилье превосходило роскошью даже самое дорогое в первом Новом городе – например, шестиэтажный особняк на Ротсей-террас, построенный в 1883 году Финдлеями из Аберлура, владельцами газеты «Скотсмен», вместе с видом с тыльной стороны, за который они заплатили отдельно, на живописные коттеджи Дин-Виллидж. Из тех же окон был виден великолепный мост Дин-Бридж работы Томаса Телфорда (1829–1831), которым Новый город соединялся с «пригородным парком». [359]359
  Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 378–379.


[Закрыть]

В противоположном, восточном конце Новый город постепенно спускался плавными уступами, превращаясь постепенно во вполне типовые линии доходных домов, которые к 1890-м годам добрались до Лейт-Уока. В некотором отношении это было подобие парижских бульваров, по крайней мере, пригородного бульвара – хотя качество жилья тоже снижалось куда стремительнее, от шикарного наверху до меблированных комнат внизу. Доходные дома оказались наиболее характерным признаком викторианского Эдинбурга, они ухитрялись появляться повсюду, за исключением самых богатых пригородов, и все же не в Лейте их насчитывалось более всего. Скорее их средоточием была противоположная, южная сторона города, за Медоуз, в Марчмонте, Брантсфилде или Мерчистоне. Чем дальше от центра, тем фешенебельнее выглядели здания. Мало-помалу такие дома, сколь угодно представительные, сменялись более типичными пригородными коттеджами в Грейндже. Тамошние виллы производили впечатление, и хотя вряд ли могли соперничать с классикой первого Нового города, однако соблазняли разнообразием. Эркеры приобрели популярность именно тут и уже отсюда распространились по другим городам. В садах цвели сирень и ракитник, и прекрасно соответствовали коротким зимним дням в Эдинбурге, когда в гостиной требуется больше света, чем способен предложить простой георгианский дом с окном в фасаде. Наконец Далри, Горджи и Слейтфорд-роуд изобиловали рабочим жильем, построенным вплотную, дом к дому, изредка разделенным каналом или железной дорогой. Они окружали старинное городское ядро.

Доходные дома возводили из камня, поэтому они используются по сей день, и в них проживает около трети населения города. Именно они прежде всего и делают Эдинбург шотландским городом (или по-настоящему европейским, ведь Париж и Вена тоже таковы). Совсем иначе дело обстояло в Англии, где рабочие жили в вытянувшихся вдоль улицы в ряд одинаковых кирпичных домах с индивидуальным входом. Арендуемое жилье порождало общие интересы и общую ответственность; ряд кирпичных домов не создавал ни того, ни другого, поскольку предусматривал раздельные «территориальные права». Шотландия не ведала такого явления, как лизгольд, равно как и фригольд, а когда съемному жилью требовался ремонт, несколько собственников вынуждены были искать общего согласия. В своем викторианском виде квартиры могли показаться тесноватыми. Но рабочим они нравились. В 1860 году возникла ассоциация, поощрявшая строить и покупать собственные дома. Исполнительный комитет провел опрос, строить ли дома в шотландском или английском стиле. Ответы демонстрировали патриотизм: «вопрос гласил, должны ли они рекомендовать английскую систему отдельных домов или шотландскую систему квартир; и замечательно, насколько комитет и чуть ли не каждый рабочий, которого опрашивали, оказались привержены идее сохранить старинный национальный характер постоянных мест проживания». Англичане могли бы предположить, что шотландцы предпочтут жить в отдельных домах, но «комитет полагает, что вся эдинбургская архитектура – как, впрочем, и парижская – основана на куда более глубокой социальной философии. Пословица, гласящая, что дом англичанина – его крепость, отражает весьма эгоистичную, если не бессмысленную идею». [360]360
  A. Macpherson (ed.). Report of a Committee of the Working Classes of Edinburgh on the Present Overcrowded and Uncomfortable State of their Dwelling Houses(Edinburgh, 1860), passim.


[Закрыть]

И все же среди нарастающего разнообразия стилей город сохранял гармоничность. И снова точнее всего сопоставить его с Парижем, где даже после реконструкции барона Османа рядом можно увидеть архитектуру трех столетий. В Эдинбурге тоже возможно узреть нечто старинное и проследить его последующие градации, от строжайшей классики до самой живой позднейшей эклектики. Мы едва ли ожидаем гармонии от викторианских городов, и Эдинбург вовсе не застрахован от натиска современности (которая наступает полным ходом). Но викторианский город никуда не пропал. И это не случайно.

* * *

Пусть архитектура была разнообразной, все вариации оставались под строгим контролем, вновь благодаря шотландской феодальной системе, которая позволила без серьезных проблем перейти от средневекового бурга к современному городу. Это может показаться парадоксальным: большинство европейских стран к тому времени уже распрощалось с феодализмом. Однако в Эдинбурге и в Шотландии в целом систему лишь рационализировали и «настроили» применительно к новым потребностям, каковые вряд ли могли быть известны в Средние века.

Феодальная иерархия сохранилась, но аристократия осуществляла свою власть весьма изобретательно. На вассалов были наложены всевозможные ограничения, даже повинности, определявшие, как следует использовать и застраивать землю. Это распределение прав и обязанностей казалось неравным, но оно подразумевало соучастие и партнерство. Система в конце концов не признавала ни абсолютной собственности, ни контроля со стороны индивидов, свободных от юридической ответственности. Скорее, по мере того как городское развитие набирало темп, земельными участками и застройкой интересовалось все больше людей. Выгоды были очевидны и тоже делились на всех. Феодализм в современном облике предлагал безопасность инвестиций, устанавливал нормы, которые гарантировали, что долговременное качество не принесут в жертву краткосрочной прибыли. Возникла своего рода саморегулирующаяся система, предлагавшая хотя бы что-то всем, кто имел к ней отношение. [361]361
  R. Rodger. The Transformation of Edinburgh(Cambridge, 2001), 504–508.


[Закрыть]

Феодальные списки повинностей превратились в тщательно проработанные документы, определявшие широкий спектр текущих задач. Теперь уже мало было просто определить расположение улиц и направления застройки – документы подробно оговаривали особые условия строительства, например, использование конкретных материалов, даже песчаника из конкретных карьеров. К примеру, на Хоум-стрит запрещалось возводить на задних дворах сооружения выше семи футов или ставить паровые двигатели. На Толкросс некоему застройщику предложили «привести в порядок и содержать улицу, дороги и общую канализацию». В Мерчистоне сюзерен позволил себе указать, что допускаются лишь «виллы или отдельные жилые дома с садами или территорией для развлечений, где могут селиться представители высшего и среднего класса»; социальные предрассудки редко выражались столь откровенно. В Крэйглейте дома полагалось строить по отдельности, но запрещалось иметь «высокие» или «низкие» двери, то есть разделять на квартиры с собственными входами. В Тринити правила застройки формулировали осторожнее, но из них следовало, что тут намерены строить виллы с большими садами. Так и продолжалось. [362]362
  R. Rodger. The Transformation of Edinburgh(Cambridge, 2001), 84,156,197, 220, 385.


[Закрыть]

Иногда согласие достигалось с трудом. Застройка обширного участка между Лейт-Уок и Истер-роуд не начиналась, пока не был принят чрезвычайно подробный план. Первоначальный проект, составленный архитектором Уильямом Плейфэром, предусматривал площади и кварталы четвертого Нового города. Вассалам предоставили гарантии того, что для застройки будут установлены минимальные цены. Эти цены все равно оказались чересчур высокими, и строительство пришлось отложить. Понадобилось вмешательство сессионного суда, чтобы отменить условия бессрочной аренды в 1880 году, после чего территорию застроили скромными арендуемыми домами.

Но в целом жилье в Эдинбурге дешевым не было. При феодальном строе наблюдался стойкий интерес к приобретению доли в застройке и к последующему получению прибыли. Это привело к росту цен на недвижимость. За равную арендную плату здесь предоставлялось меньше жилого пространства, чем в английских городах. Поэтому приходилось вести более плотную застройку, чтобы обеспечить доход. В итоге строили многоквартирные дома, набирая нужную цену «по совокупности», а плотность заселения в свою очередь увеличивала стоимость проживания. Так что внешность Эдинбурга отнюдь не изменилась в викторианских пригородах настолько, насколько могла бы измениться. Только появление районов бунгало в XX веке придало городу совершенно новый вид. [363]363
  R. Rodger. The Transformation of Edinburgh(Cambridge, 2001), 26, 74–76, 84—114.


[Закрыть]

В других отношениях, – таких как безопасность владения, гарантированный эффект модернизации, продажа земли по себестоимости, – феодализм во многом оставался благом. Фактически он позволил Эдинбургу развиваться. Классическое наследие сменилось количеством и качеством викторианских домов и вилл, которые преобразовали городской ландшафт. И все же в этих либеральных пределах город продолжал производить впечатление гармоничного – и продолжает по сей день.

* * *

Таков был Новый город – точнее, города. При этом как-то упускают из внимания Старый город, который, казалось, застыл во времени, когда буржуазия покинула его в начале XIX века. Он пытался поспевать за общим подъемом экономики Эдинбурга, изыскивая возможности разместить все большее число людей в многократно поделенные квартиры, где когда-то обитали сливки общества. Этих людей насчитывалось 30 000 – максимальное значение – по данным переписи 1861 года. Среди прочего из переписи явствовало, что в Старом городе 1530 однокомнатных квартир, где проживают от шести до пятнадцати человек в каждой; спать им приходилось посменно. В доме Миддла Милмаркет Стэйр на Каугейт было пятьдесят девять квартир на 248 жильцов – и ни одного туалета. В подобных домах доступ в квартиры осуществлялся с темной и узкой каменной лестницы, куда выходили двери квартир. Жильцы шарили во мраке в поисках замочных скважин, так как соседние дома стояли вплотную, и дневной свет на лестницу не проникал. В Старом городе имелось 120 квартир вообще без окон, а еще 900 помещались в сырых и темных подвалах. Эти квартиры выходили в грязные, изрядно унавоженные проулки. Общая канализация отсутствовала. Всю воду приходилось вручную таскать вверх по лестнице, использованную же попросту выливали в окно, и она стекала по мостовой и скапливалась в выгребных ямах. Единственными стоками для нечистот были «мерзкие желобы», открытые канавы, нечистоты из которых дождевая вода смывала в Ферт-оф-Форт – причем по пути жижу частично вычерпывали на удобрение огородов и пастбищ. Зловоние в окрестностях Холируда было таково, что королева Виктория отказалась поселиться во дворце, когда посещала шотландскую столицу, и предпочла остановиться у герцога Боклю в Далките. [364]364
  H. D. Littlejohn. Report on the Sanitary Condition of the City of Edinburgh(Edinburgh, 1865), 19; F. McManus. «Public Health Administration in Edinburgh 1833–1879», unpublished M. Litt. thesis, University of Edinburgh, 1984, 3–6; P. J. Smith, «The Foul Burns of Edinburgh», Scottish Geographical Magazine, 91 (1975), 25 et seq.


[Закрыть]