Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

Как его ни называй, это было чудо, и важность послания была особо подчеркнута тем, кто именно его доставил. В конце концов, святой Андрей был одним из учеников Иисуса Христа. Хотя не вполне ясно, почему здесь, на краю света, чудо решил явить именно этот смуглый апостол со Средиземного моря, а не старый добрый местный святой вроде Кутберта или Освальда. Во всяком случае, культ святого Андрея в Шотландии начался именно во время короля Давида или чуть позже – вдохновленный не в последнюю очередь обретением реликвий, связанных с его именем. Прежде они хранились в Константинополе, до того как ангел велел греческому монаху святому Регулу (или святому Рулу, согласно небрежному шотландскому произношению) перенести их «к краю земли». Монах отправился в путь и решил, что достиг края света, добравшись до Файфа. Кораблекрушение выбросило его на берег у пиктского поселения Килл Риминн, вскоре переименованного в Сент-Эндрюс в честь драгоценного груза, который святой Регул привез с собой. [36]36
  J. Grant. Cassell’s Old and New Edinburgh(London, Paris & New York, 1883), II, 1—46.


[Закрыть]

* * *

Все это предстает в более серьезном свете в качестве части кампании короля Давида, направленной на повышение статуса страны и церкви этой страны. В частности, он желал, чтобы Сент-Эндрюс стал епархией, более не подчиненной Йорку, как было принято до того. Причиной было то, что архидиоцез Йорка, основанный в 625 году соратником святого Августин, Паулином, после Синода Уитби покрывал всю территорию Нортумбрии и простирался за ее пределы. Тогда не предпринималось ничего, чтобы сделать церковь Шотландии независимой, как стало независимым само государство. Этому вопросу предстояло быть решенным только в 1472 году.

Король Давид начал с того, что завоевал благосклонность папы. Именно ради этого он проявлял такую щедрость к церкви (насколько бы он ни был набожен в действительности). Его преемник, король Яков I, глядя на могилу Давида в Дунфермлине, сожалел, как много королевских земель было отдано священникам, монахам и монахиням. По словам Якова, Давид «был для короны прискорбным благословением». Бедняги калди в его планах, однако, не фигурировали. Пришлые августинцы, похоже, попросту выставили их из их уединенного жилища на Инчкейте.

Все это было весьма типично для Давида. Он ввозил в Шотландию из Англии и Европы новейшие монашеские ордена, которых в церкви воинствующей становилось все больше. Он даровал им места для постройки аббатств по всей Шотландии, со всеми прилегающими землями и привилегиями. Перечень его богоугодных дел, касающихся одного только Эдинбурга и земель непосредственно вокруг, долог. Кроме августинцев в монастыре Святого Креста в Шотландию также пришли цистерианцы, обосновавшиеся в аббатстве Ньюбэттл, и цистерианки, поселившиеся в Хаддингтоне, Северном Берике и Мануэле (рядом с Линлитгоу). Среди недавно основанных орденов крестоносцев король пожаловал тамплиерам место, названное в их честь Темплом, в Мидлотиане, а госпитальерам – обитель в Торфикене в Западном Лотиане. Кармелиты получили один монастырь в Лаффнессе и другой в Южном Куинсферри, где сегодня все еще сохранилась их безыскусная церковь. Тринитарианцам отписали монастырь в Дунбаре, в колокольне которого теперь селятся голуби. Король ввозил в страну монашеские ордена так же, как и прежде феодальную аристократию, с тем, чтобы сделать Шотландию более современной, создав в ней новые институты, ради которых населявшие страну народы могли отбросить прежние пристрастия и приобрести новые – по доброй воле или по приказу. Ему приходилось править весьма решительно, поскольку, пока он собирал сокровища на небе, на земле его политика часто вызывала недовольство подданных. [37]37
  C. McWilliam, Buildings of Scotland, 35, 74,184, 235–237, 345–348, 363, 431, 446–449.


[Закрыть]

Например, королю Давиду хотелось, чтобы монахи в аббатстве Святого креста полностью владели своей землей, со всем ее движимым имуществом до последней мелочи. Так, он запрещал местным жителям Мидлотиана, как это, видимо, было прежде принято, резать торф или пасти скот на землях, пожалованных монастырю. Его волновали не столько мелкие кражи и покушения на монастырское имущество, сколько проблема сращения нового социального института со старой системой прав и взаимных ожиданий; в данном случае, при достижении своей цели, последние он попрал полностью. Коренное население не видело во всем этом пользы для себя, пусть в конечном счете оно и выиграло кое-что от культурного и экономического стимула, данного Шотландии монашескими орденами, часто посредством связей с соответствующими европейскими орденами. Цистерианцы могли следить за тем, что там происходило, поскольку им необходимо было посещать капитулы в Европе. Это, возможно, помогло монахам Мелроуза, где король основал для них новое аббатство, развить активную торговлю шерстью с Англией и Фландрией. С другой стороны, это не помешало им ввязаться с долгую и ожесточенную распрю с местным населением Стоу, в холмах Мидлотиана, по поводу права на выпас. Простые крестьяне в тамошней церкви молились о помощи образу Девы Марии, который, как говорят, король Артур привез с собой из Иерусалима, а божьи люди, напротив, представали материалистичными и безжалостными. Таковы были трения, созданные новым порядком.

Однако другая религиозная реформа принесла народу непосредственную пользу, а не просто была навязана сверху. Эта реформа состояла во введении системы приходов, вначале в южной части Шотландии; всего в стране их в конце концов появилось более тысячи. До того религиозные нужды народа удовлетворялись у бесчисленных алтарей, в часовенках, местах поселения отшельников и прочих мелких культовых сооружениях, посвященных множеству святых, большей частью кельтских. Теперь в каждом приходе должна была быть построена каменная церковь, здание – руками прихожан, алтарь – руками самого священника, которому предстояло служить в этой церкви. Некоторые из таких церквей вышли весьма величественными, как, например, перестроенная Давидом церковь аббатства Дунфермлин: ее неф и западный фасад все еще сохранились; это главные памятники романской архитектуры в Шотландии. Среди строений того же стиля, расположенных в Лотиане, ближе всех к ней церковь Святого Кутберта в Долмени, хотя церковь Святого Бальдреда в Тинингэме также не могла в свое время сильно ей уступать. Большинство этих церквей сегодня сохранились лишь в виде фрагментов: в Бортфике, Даддингстоне, Галлене, Хаддингтоне, Киннейле, Кирклистоне, Лассуэйде, Апхолле. Однако подобные амбициозные строения сильно уступали в численности гораздо более скромным церквям, поднимавшимся по всей Шотландии, зачастую – просто коробкам за толстыми стенами из бутового камня, с маленькими окошками, а иногда и без колокольни. Их строгость, пусть и католическая по происхождению, сделала их вполне приемлемыми для пресвитерианцев четыре века спустя. Никакой другой социальный институт не послужил шотландскому народу столько, сколько приход и приходская церковь. [38]38
  C. McWilliam, Buildings of Scotland, 117, 168–170, 227, 230–234, 270–274, 276, 460; Gifford, C. McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 554–555; J. Gifford. The Buildings of Scotland: Fife(London, 1988), 175–180.


[Закрыть]

* * *

Король Давид умножал не только замки и церкви, но и города с самоуправлением (бурги). Заложив Эдинбург в 1130 году, он положил начало политике создания бургов вообще в качестве дополнительного двигателя прогресса. К концу XIII века их было уже тридцать шесть. Запись собственно об основании Эдинбурга утрачена – или, возможно, никогда не существовала, поскольку первоначально права на самоуправление, вполне вероятно, даровались устно в ходе церемонии, совершавшейся при свидетелях. К тому моменту уже существовали Берик и Роксбург, сравнительно более ранние модели бургов. Эдинбург был выстроен по новому плану.

План этот был сложен и адаптирован к рельефу данной местности. Хай-стрит, или Королевская миля, представляла собой главную артерию города, шедшую вниз по Замковой скале до монастыря Святого Креста, где она входила в меньший по размеру бург Кэнонгейт, выстроенный специально для монахов. Посередине она расширялась, образуя рыночную площадь. К северу и югу от нее холм делился на равные части. Эта земля предоставлялась свободным жителям города с тем, чтобы они, не позднее чем через год и один день, построили на своем участке дом. Таким образом купцы и ремесленники оказывались обеспечены помещением для ведения дел. Им также полагались привилегии от короля – впрочем, не даром; было необходимо предотвращать как контрабандный вывоз, так и контрабандный ввоз товаров в бург. И по экономическим причинам, и по оборонительным весь город в целом должен был быть огорожен, возможно, сначала просто палисадом, однако упоминания о Западных воротах встречаются еще до 1160 года, а о Южных – в 1214 году. [39]39
  Gifford, C. McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 84.


[Закрыть]

Целью всего было развитие торговли. Почему для этого был избран Эдинбург? Добраться до города было не так уж легко: он не стоял на реке, море было в целых двух милях, а в те времена торговля в больших объемах могла вестись только по воде из-за нехватки дорог и транспортных средств. Эдинбург долго оставался городом менее значимым, чем Берик и Роксбург. Возможно, некоторые еще менее крупные поселения (Абердин, Дунфермлин, Хаддингтон, Перт или Стерлинг) уже строили у себя мануфактуры и успешно вели торговлю из-за естественных преимуществ, данных им особенностями местности, в которой они были расположены. У Эдинбурга таких преимуществ не было. Напротив, если бы дело было в местоположении и топографии, на вершине Замковой скалы так никогда и не построили бы город. В Лейте или Мэсселбурге топография была более благоприятной. В сложившихся обстоятельствах Эдинбургу в будущем предстояло потратить немало времени и денег на устранение конкурентов.

Ключевое значение для выбора места имело то, что Замковая скала с незапамятных времен являлась местонахождением представителей центральной власти. Это была стратегическая точка, в которой прежде короли, странствовавшие по своим владениям, строили свои крепости. Они предпочитали ее всем прочим и осознавали преимущества, которые давало присутствие поблизости купцов и мастеров. Ради этого короли готовы были давать привилегии. Это была одна из многих великих побед, одержанная Эдинбургом над природой.

Королевские привилегии регулировали жизнь города таким образом, чтобы поощрить следующий обмен: свободные жители развивали мануфактуры и торговлю, а король получал доход с арендной платы за землю и в виде налога на их продукцию. Они могли также объединяться в торговые гильдии и торговать в безопасности под защитой короля. Они могли налагать пошлины, но при этом сами не платили налогов, распространявшихся на всю Шотландию. Они пользовались коллективной монополией на торговлю с другими странами в Эдинбурге и Мидлотиане, выменивая дары природы на заморские товары, главным образом из Фландрии и Германии. Все это было весьма выгодно.

В целом горожане процветали, хотя, строго говоря, экономика города едва ли могла сильно отличаться от экономики крепости на холме Трапрэйн, существовавшей за тысячу лет до того. Простой, чтобы не сказать примитивный, образ жизни в Лотиане до сих пор был завязан на продукты скотоводства, на шерсть, шкуры и так далее, обрабатываемые в семейных хозяйствах, прямо у себя во дворе, а не в мастерской. Возможно, любой намек на возникновение более коммерциализованного общества встречался местными жителями с недоверием; с другой стороны, новые навыки и товары не могли появиться просто так, сами собой. Поэтому король Давид оказывал особенно теплый прием иммигрантам, стремясь привлечь их меньшей арендной платой. Все вольные жители города – будь то местные скотты или англичане, фламандцы или французы – оставались свободны в том единственном смысле, который предполагался в то время, то есть были свободными арендаторами земли короля. Король учредил городской суд, где жители могли защищать свои интересы. Им разрешалось обращаться к суду Других вольных жителей. Хотя бы в таком ограниченном объеме, но самоуправление все же было введено.

Бургу повезло и еще кое в чем. Поскольку в виде бартерного обмена торговля никогда не смогла бы достичь достаточно высокой ступени развития, была необходима валюта. При короле Давиде в Эдинбурге (а также в Берике, Перте, Роксбурге и Стерлинге) были впервые отчеканены шотландские серебряные пенни. На них были изображены голова короля и скипетр. Для развития торговли также требовалась какая бы то ни было система законов. До сих пор в Шотландии не было единого свода законов; некоторые части страны до сих пор подчинялись собственным законам, кельтским или германским, унаследованным от предков. Это по крайней мере означало, что к ним без проблем можно добавить новый кодекс, специально для городов нового типа. Городская средневековая жизнь в Шотландии регулировалась «Законами четырех городов» (т. е. Эдинбурга, Берика, Роксбурга и Стерлинга). Берик и Роксбург, без сомнения, уже управлялись сами по себе, однако в отношении других эти законы явились еще одним нововведением короля Давида. Старейший из этих законов он позаимствовал практически слово в слово из соответствующей хартии Ньюкасла-на-Тайне, еще когда тот чуть не стал частью его королевства, поскольку он правил там от имени своего сына с 1136 по 1152 год. Остальным эта сторона жизни новой урбанизированной Шотландии обязана Давиду. Прогрессивный шотландский монарх продолжал укреплять безопасность и независимость своей страны с тем, чтобы она заняла достойное место наравне с другими европейскими королевствами. [40]40
  Barrow. King David I, 84—104.


[Закрыть]

* * *

Безопасность и независимость обеспечили также и свободное развитие культуры. Шотландцы, похоже, всегда были тем, чем остаются и сейчас – обществом мужчин-шовинистов, на этом этапе переходящим от жестоких варварских принципов к идеалам героизма. Однако, пусть и в самом первом приближении, они по крайней мере хоть как-то начали принимать в расчет противоположный пол. В благородных кругах процветала куртуазная любовь, социальные и литературные конвенции идеализированной женской добродетели шли рука об руку с идеализированным мужским благородством. Все это звучит несколько слащаво, но прежние нравы были значительно хуже. Впоследствии из этого неожиданного источника на Британских островах, недавно подвергшихся вторжению норманнов, куртуазной культуре предстояло распространиться по всей Европе. Даже отважным рыцарям требовался отдых от завоеваний и кровопролития. Теперь они могли забыться в объятиях прекрасных дам.

Что бы там ни было в реальной жизни, куртуазная любовь вдохновила появление литературы, которую обогатили в том числе тексты британского корпуса об Артуре, Тристане и других легендарных фигурах. Тристан предположительно возник в доисторической устной традиции как герой поэмы, названной в его честь и записанной на старофранцузском во времена норманнского завоевания Томасом Британским. До нас она дошла только в отрывках. Об авторе ее не известно ничего, кроме того, что у него было много подражателей во Франции, Германии, Италии и Скандинавии, создавших один из лучших образцов средневековой европейской литературы. В Шотландию, пусть и забытый ранее, Тристан вернулся совсем недавно. В 1921 году в Перте рабочие обнаружили старый колодец, в который столетия назад уронили средневековый футляр для зеркала, украшенный фигурками людей. Их звали Тристрем, Изулд и Марсий. [41]41
  D. D. R. Owen. William the Lion 1143–1214, Kingship and Culture(East Linton, 1997), 188.


[Закрыть]

Однако даже популярность Тристана едва ли может сравниться с огромной любовью, до сих пор питаемой к романам артуровского цикла. Один из них, «Роман о Фергусе», был создан в Шотландии. Написал его некий Гильом ле Клерк, также на старофранцузском. Ученые полагают, что это произведение было создано для развлечения двора сына короля Давида, Вильгельма Льва, Вильгельмом Мальвезеном, королевским писцом, который со временем стал епископом Глазго и Сент-Эндрюса. Поэма изощряется в похвалах жителям Галлоуэя, поэтому она могла быть предназначена для того, чтобы сделать приятное Алану Галлоуэйскому, одному из друзей короля; они могли слушать поэму в зале эдинбургского замка. При этом она ориентирована и на широкие массы и потому могла также быть написана для новых жителей города, иммигрантов, благодаря которым Эдинбург заговорил отчасти и по-французски.

Во всяком случае, «Roman de Fergus» представляет собой первое популярное некельтское литературное произведение, созданное в Шотландии. Как и его аналог, поэма «Гододдин», он мало известен сегодня из-за экзотичности языка. Это произведение существует в двух списках, теперь хранящихся в Париже и Шантийи. Опубликованное в 1841 году клубом Абботсфорд, оно вышло на старофранцузском, на котором и было написано, без перевода или комментария, поэтому в нем нелегко узнать произведение шотландской литературы. Оно не произвело на общественность значительного впечатления до волны академического интереса, поднявшейся в конце XX века. Тем не менее это произведение все-таки принадлежит Шотландии.

Фергус, в честь которого названа поэма – народный герой, простой бедняк, который становится рыцарем короля Артура. Рассказ о его приключениях и злоключениях многословен и сбивчив в ниспровержении куртуазных добродетелей, которые он с первого взгляда превозносит. Достается и дворянам, и крестьянам. Среди огромных достоинств этого текста стоит отметить его пародийность. В Фергусе начинает зарождаться известный всем тип шотландца; нетрудно перечислить персонажей в этом же роде из других произведений, созданных в Эдинбурге: Калеб Болдерстон из «Ламмермурской невесты» Вальтера Скотта (1819), Робин Рутвен из «Личных воспоминаний и исповеди оправданного грешника» Джеймса Хогга (1823) или Дэвид Балфур в «Похищенном» Роберта Луиса Стивенсона (1886).

Поэма «Roman de Fergus» оказывается полезной и для историков. Ее сюжет забрасывает Фергуса из Галлоуэя на юго-западе Шотландии в замок Дунноттар на северо-востоке. По дороге главный герой оказывается в Эдинбурге.

 
Tout Lodian a trespassé
A un manoir est ostelé
C’on dist le Castel as Puceles…
Par le matin dou castel s’en ist
Et vient a un port desour mer
Que jou oï molt apeler
De plusieurs le Port la Roïne.
Illucques Lodian define
Et Escoce est de l’autre part;
La mer ces deux terres depart.
 
 
Он прошел прямо через Лотиан
И остановился в замке,
Называемом Замком Девственницы…
Утром он ушел из замка
И подошел к порту на берегу моря,
Который, как я слышал,
Люди называют Куинсферри.
Здесь кончается Лотиан,
А на другой стороне уже начинается Шотландия;
Эти две страны разделены морем. [42]42
  Le Roman des Aventures de Fergus, par Cuillaume le Clerc, ed. F. Michel (Edinburgh, 1842), 142–143. Il 11. 3927–3940.


[Закрыть]
 

Поскольку во всех прочих случаях автора характеризует отменная точность в описании топографии, ему можно верить, когда он говорит, что в его время Лотиан и Эдинбург все еще не считались входящими в состав Шотландии, которая начиналась только у Форта. Прежняя граница Нортумбрии все еще продолжала пролегать в сознании людей. Однако вскоре название «Шотландия» стало ассоциироваться уже со всеми владениями королей скоттов. В итоге они выберут своей столицей Эдинбург.

Глава вторая
«Обрывистый город» (Роберт Луис Стивенсон)

Двадцатого августа 1769 года философ Дэвид Юм написал экономисту Адаму Смиту, что после долгих лет, проведенных во Франции и Англии, он наконец вернулся домой, в Шотландию. По Парижу он всегда будет скучать, а вот по Лондону с его «варварами (бродящими) по берегам Темзы» – ничуть. Как бы то ни было, ему было суждено оставаться в Эдинбурге до конца своих дней. Он решил посвятить время тому, что без ложной скромности называл «своим выдающимся талантом кулинара». С восторгом принятый во Франции, он вообразил себя великим поваром – и не просто скрупулезно следовал примеру французов, имитируя их haute cuisine (высокую кухню), но поднимал знакомые шотландские блюда на небывалую высоту, применяя при их приготовлении приемы, которые он изучил в этой мекке гастрономии. Прекрасно зная, как готовятся блюда классические, он предпочитал облагораживать традиционные шотландские блюда и наводить на них лоск: «В том, что касается говядины с капустой (очаровательное блюдо!) и баранины со старым кларетом, со мной не сравнится никто. Я также варю такой бульон из головы барашка, что мистер Кейт вспоминал про него целых восемь дней, а герцог Нивернуа пожелал пойти в подмастерья к моей служанке, чтобы узнать, как его готовят». Приглашения на изысканные обеды у Юма, не имевшие себе равных в том, что касалось еды, вина и беседы, ценились в столице Шотландии как никакие другие. [43]43
  Letters of David Hume, ed. J. Y. T. Greig (Oxford, 1969), II, 171.


[Закрыть]

Юму тогда было пятьдесят пять. Он был счастлив, он располнел. Другой его приятель, Адам Фергюсон, высмеял его в своем эссе «Прогулка в горы», в котором рассказывалась история о том, как Фергюсон однажды повел компанию поклонников просвещения на прогулку по родному Атоллу, на юге Грампианских гор. Современному читателю куда-то карабкающийся Юм должен представляться зрелищем крайне неправдоподобным. При одном лишь взгляде на любой его портрет, на эти пухлые щеки и живот, мы видим человека, не склонного карабкаться по холмам и, возможно, неспособного. Эссе Фергюсона, впрочем, написано скорее ради философской дискуссии, участников которой ему следовало бы поместить вместо гор в каком-нибудь уютном салоне. В описанной же обстановке Юм выглядел таким довольным, что в это было трудно поверить. В конце концов, он был атеистом: неужели убеждение в неизбежности конца радостей смертных не омрачало его жизнь? Этот вопрос настолько не давал покоя бессовестному надоеде Джеймсу Босуэллу, что тот явился к смертному одру Юма в 1776 году и спросил, «не беспокоит ли его мысль о полном исчезновении. Он сказал – ни в коей мере, не более, чем мысль о том, что он когда-то еще не существовал». [44]44
  The Manuscripts of Adam Ferguson, ed. V. Merolle (London, 2006), 47–71; Boswell’s Edinburgh Journals, ed. H. Milne (Edinburgh, 2001), 257.


[Закрыть]

Такова была частная жизнь образованных жителей Эдинбурга: природная проницательность в сочетании с космополитичной мудростью, обретенная в философии прошлого, в знакомстве с великими мыслителями настоящего или в революционных видениях будущего. Некоторые из их сочинений могут показаться немного безжизненными, а дискуссии, переданные в них – слишком сухой теорией. И все же часто в этих произведениях, благодаря явным или скрытым отсылкам к обыденной жизни современной авторам Шотландии, которую они знали лучше всего, ощущается чисто человеческая теплота. Все вышеописанное можно не в последнюю очередь наблюдать в восьми томах не самого лучшего, но самого объемного труда Юма, «Истории Англии» (1754–1762; в последующих изданиях текст часто подвергался пересмотру и редактированию). К этому сочинению Юм обратился из опасения, что не достигнет успеха как философ; ему требовался какой-либо источник дохода.

Несмотря на то, что труд Юма называется «История Англии», в нем часто говорится о Шотландии – гораздо чаще, чем на его месте говорил бы о ней англичанин, будь то тогда или сейчас. Этот факт сам по себе проливает свет на некоторые неясности, с которыми пришлось столкнуться шотландскому Просвещению, не в последнюю очередь касающиеся его собственной страны (о которой обычно предпочитали не писать, быстро переходя к более возвышенным или менее щекотливым темам). «История» то и дело обращается к теме патриотизма, однако в остальном тексте сочувствия к точке зрения шотландца явно не хватает. С учетом того, как горячо Юм поддерживал унию с Англией, подписанную в 1707 году, тем более удивительно, что он выбрал не общебританский, но более узкий, англоцентристский угол зрения. Еще более странно, с каким плохо скрываемым презрением он пишет о собственной стране в тех фрагментах текста, которые ей все же посвящает. Например, после многообещающего вступления об «интересе, который все цивилизованные народы» испытывают к «приключениям своих предков», он ведет себя так, будто германские предки шотландцев только одни и заслуживают того, чтобы о них говорить. Единственный его комментарий к ранней истории Шотландии относится к нашествию нортумбрийцев:

Насколько далеко [их] власть распространилась в глубину страны, теперь называемой Шотландией, неизвестно; однако несомненно, что все равнинные районы… были населены главным образом племенами, пришедшими из Германии; хотя сведений об экспедициях нескольких саксов-любителей приключений история не сохранила. Язык, на котором говорят в этих землях (чисто саксонский), является более убедительным доказательством этого факта, нежели несовершенные или даже малоправдоподобные летописи, которые навязывают нам шотландские историки. [45]45
  D. Hume, History of England(London, 1762), I, 26.


[Закрыть]

Юм не считает нужным сказать что-либо об остальных народах того времени, ни о бриттах, ни о пиктах, ни о гэлах. Союз двух последних племен в конце концов одержал победу над нортумбрийцами, и все же Юм позволяет им появиться в тексте только в виде бесцветных «других обитателей острова». О национальном составе современной ему Шотландии он пишет лишь, что «мы не будем вдаваться в какие-либо подробности такого малоинтересного дела». [46]46
  D. Hume, History of England(London, 1762), I, 427.


[Закрыть]

Как Юм подходит к историческому событию, явившемуся ключевым для существования всей нации – к войне за независимость? «Если у шотландцев и была до того какая-либо история, которую стоило бы называть историей, кроме той, что они подцепили среди разрозненных фрагментов английских исторических трудов, эти события, какими бы несущественными они ни были, заслуживают упоминания хотя бы постольку, поскольку являются частью истории других государств». Позже автор мимоходом отмечает то, что ранние шотландские летописи были уничтожены во время борьбы с Англией и уничтожались обычно англичанами. Юма-историка это едва ли заботит: «Невозможно, чтобы нация столь грубая обладала бы хоть какой-то историей, о которой стоило бы сожалеть». Так Эдинбург эпохи Просвещения смотрел на Эдинбург средневековый. [47]47
  D. Hume, History of England(London, 1762), II, 69, 97.


[Закрыть]

* * *

А в средневековом Эдинбурге – если быть точным, 18 марта 1286 года – Александр III, король Шотландский, сидел у себя в замке и пил кроваво-красное вино. [48]48
  G. W. S. Barrow. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland(London, 1965), 1 et seq.


[Закрыть]Он был пра-пра-правнуком короля Давида. Его дед, Вильгельм Лев, правил в течение полувека (дольше, чем какой-либо другой шотландский монарх), с годами становясь все более и более праведным. Его отец, Александр II, стремился к тому, чтобы распространить свою власть на острова и горные районы Шотландии (он умер на Керрере в 1249 году), и поддерживал хорошие отношения с Англией, взяв в жены девицу из тамошнего королевского дома. Александр III вступил на престол в возрасте восьми лет. Вступление на трон ребенка прошло вполне безмятежно, чего нельзя сказать о нескольких подобных случаях в средневековой Англии. В Шотландии XIII века в целом царили мир и благоденствие.

С рассветом 18 марта 1286 года пришел конец и миру, и благоденствию. В тот день в Шотландии было ветрено – обычная северная весна, но для людей суеверных эта буря явилась подтверждением предсказания: настал судный день. Александр III слышал об этом предсказании и смеялся над ним, когда после заседания совета принялся за обед. Покончив с делами, он начал думать о плотской любви, не греховной, так сказать, но супружеской – которой он предавался с молодой француженкой, Иоландой из Дре. Он был женат меньше полугода. Александр оставил свою супругу в королевской резиденции в Кингхорне, на другом берегу Форта. Их разделяли двадцать миль плохой дороги и переправа. В своей семье Александр был последним из оставшихся в живых; прежде у него была жена, Маргарита Английская, два сына и дочь, вышедшая замуж за короля Эйрика II Норвежского. Кровь Александра III теперь текла только в его внучке Маргарите, трехлетней Деве Норвежской, жившей далеко за Северным морем. Шотландские дворяне приняли ее в качестве его наследницы, но и для короля, и для дворян, и для всего народа было бы проще, если бы он смог зачать с новой женой крепенького мальчугана, и как можно скорее – например, сегодня же. Внезапно он решил поехать к Иоланде. Советники отговаривали: разыгралась буря, ночью ожидали буран. Однако политическая необходимость подогрела плотскую страсть, и король отправился в путь в сгущающихся сумерках, в сопровождении всего трех оруженосцев.

Когда Александр III добрался до Долмени, паромщик также убеждал его повернуть назад. Король спросил, не боится ли он, на что этот Харон загадочно ответил: «Я не мог бы пожелать себе лучшей смерти, нежели в обществе сына вашего отца». На землю спустилась тьма; они плыли по бурным водам залива к Инверкейтингу, королевскому вольному городу. Там их приветствовал один из королевских слуг, Александр ле Сосье (Соусник), распорядитель той части кухни, которая занималась приготовлением соусов – он же городской судья Инверкейтинга. Он, в свою очередь, умолял Александра III не ехать, а остаться переночевать в его доме. Шотландцы любого сословия, дворяне, буржуа и крестьяне, уже тогда обращались к своему королю как к равному; это вызывало бы крайнее удивление англичанина более позднего времени. Повар Александр сказал королю Александру: «Государь, что вы собираетесь делать в темноте и по такой погоде? Сколько раз я пытался убедить вас, что езда по ночам не доведет до добра?»

Александр III не послушал и поспешил дальше вместе со своими оруженосцами и двумя местными проводниками по плохой прибрежной дороге по направлению к Кингхорну. Что случилось далее, никто не знает, известно только то, что эскорт и проводники потеряли короля среди разыгравшейся бури. На следующее утро его нашли на берегу со сломанной шеей. Теперь у королевства не было правителя – состояние для этой страны с ее феодальными законами непоправимое. Более сотни лет мужественные монархи вели страну вперед и сплачивали, добиваясь преданности от ее непокорных дворян, а через них и народа. Теперь корона переходила к болезненному ребенку, находившемуся в далекой чужой стране. Благополучие Шотландии оказалось под угрозой.

* * *

Прежде всего, пока страна ожидала прибытия Девы Норвежской, следовало заняться самоуправлением. В Скуне, откуда издавна правили Шотландией ее монархи, была созвана ассамблея графов, баронов и священнослужителей, провозгласившая себя «обществом страны». [49]49
  G. W. S. Barrow. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland(London, 1965), ch. 1, n. 39.


[Закрыть]Ассамблея избрала шесть опекунов, по два от каждого сословия, с тем, чтобы они правили страной, пока новая государыня не сможет короноваться как полагается. Властью их облекла вся нация в целом, поэтому они считали себя вправе созывать заседания парламента, заниматься государственной безопасностью, направлять послов в зарубежные страны и требовать клятв в верности. Одной из их целей было сохранение добрых отношений с королем Англии Эдуардом I, который, казалось, разделял их желания в этом отношении. Он даже предложил в 1284 году, чтобы Маргарита впоследствии вышла замуж за его наследника, Эдуарда, которого он только что сделал принцем Уэльским. Опекуны были не против, если при этом они по-прежнему могли быть уверены в будущей независимости и неприкосновенности Шотландии. В 1290 году они подписали с Эдуардом I Биргемский договор, в котором оговаривался брак, предложенный Эдуардом, но подтверждалось и то, что Шотландия останется «отдельным и свободным государством, не подчиненным Английскому королевству». Она будет по-прежнему жить по собственным законам, под своим монархом (даже если, в качестве консорта короля Англии, этот монарх будет часто отсутствовать). В этом договоре совершенно точно не содержалось ни малейшего намека на главенство Англии. И Эдуард I тут же ратифицировал его на сессии парламента, созванной в Нортхэмптоне. Однако через несколько месяцев опекунов достигла худшая из вестей: по дороге в Шотландию, на Оркнеях, Маргарита умерла. Ее тело, увезенное обратно в Берген, уже похоронили в тамошнем соборе. [50]50
  G. W. S. Barrow. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland(London, 1965), ch. 1, n. 49. Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), II, 459. 1.


[Закрыть]