Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

Эта идея скоро воплотилась в реальность – был построен дворец Святого Андрея на южном склоне Кэлтон-Хилла. После сноса в 1817 году старого Толбута место это занимала городская тюрьма, и здесь стоял построенный в готическом стиле дом губернатора. Соседнее новое здание Томаса Тейта, суровое с фасада, но с романтическим видом на горы с обратной стороны, было возведено в новом для Эдинбурга стиле модерн, и приветствовали его далеко не все. Но журнал «Здания Шотландии» расценил его высоко, сравнив с дворцом Наций в Женеве Анри-Поля Непо: «строго симметричное в традиции бо-ар, но намного менее классическое и, по своей эксплуатации драматического вида с юга, намного более риторическое». Вход в здание, однако, «бесстыдно авторитарный» (он выглядит довольно похожим на вход в министерство люфтваффе Германа Геринга в Берлине). И все же, «какая бы то мысль ни стояла заданной архитектурой… нельзя отрицать ее абстрактные свойства и превосходное использование деталей… Южный фасад Тейта есть настоящий шедевр фантазии и величия, заслуживающий сравнения со старой Королевской Высшей школой на востоке». [415]415
  Gibson. Thistle and the Crown, 90; Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 441–442.


[Закрыть]Учитывая, какая посредственность преобладала в ту пору в остальной архитектуре Эдинбурга, здание и в самом деле могло показаться «пока самым интересным сооружением, воздвигнутым в Шотландии между войнами». И все же оно отмечало скорее начало, чем конец шотландской самостоятельности. Фактически к тому времени, когда сюда въехали государственные служащие, здание сделалось для них уже слишком тесным, и коллег продолжали распределять по конторам Нового города. Но это не имело значения: дворец Святого Андрея вновь сделал Эдинбург подлинной столицей.

* * *

Новая штаб-квартира министерства по делам Шотландии открылась, когда разразилась Вторая мировая война. На зарубежных полях сражений Королевский шотландский полк снова был вынужден принимать на себя главный удар. Первый батальон в 1940 году попал в плен под Дюнкерком участвуя в героических арьергардных боях по сдерживанию нацистов, пока эвакуировали 300 000 солдат союзных войск; после того как солдаты 1-го батальона сдались в плен, разъяренные эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова» хладнокровно убили некоторых сыновей Эдинбурга перед тем, как погнать остальных в немецкие концлагеря. Плен ожидал и 2-й батальон, входивший в состав гарнизона Гонконга, когда тот пал в 1941 году под натиском японцев; и здесь с пленными обращались отнюдь не мягко. На родине Королевский шотландский полк пришлось воссоздавать с нуля. Всем городам Великобритании угрожали немецкие люфтваффе. В Шотландии жестокой бомбардировке подвергся Клайдсайд, но Эдинбург почти не пострадал. Враг сосредоточился на тщетных попытках уничтожить железнодорожный мост Форт-Рейл и потопить корабли в заливе. Местные жители настолько не подозревали о печальной участи других населенных пунктов Великобритании, что во время первого воздушного налета в октябре 1939 года даже не укрылись в бомбоубежищах. Напротив, тысячи людей «выходили на улицы из домов, контор и лавок и стояли, глазея в небо. Не наблюдалось никакого волнения, так как почти везде считали, что стрельба означает стрелковые учения довольно крупного масштаба». [416]416
  Paterson. Pontius Pilate's Bodyguard, II: 1918–1945(Edinburgh, 2000), 66 et seq.


[Закрыть]

Год спустя бомбардировщики нанесли по Эдинбургу серьезный удар, пусть и не причинили большого ущерба. В каменном городе царила уверенность, что он способен выдержать все, что ни сбросят немцы. Газета «Скотсмен» сообщала, что бомба, сброшенная на Лондон, могла уничтожить четыре или пять домов, «тогда как бомба схожего типа, упав в Эдинбурге перед крепко построенным многоквартирным домом на Маршалл-стрит, никак не повредила здание, не считая выбитых дверей и окон». Хотя ожидалось, что бомбардировщики вернутся, горожан приглашали посмотреть на детей и пенсионеров, «показывающих, как легко обезвредить и погасить „зажигалку“ с помощью переносного насоса». Мужчин, не призванных в армию, вербовали в ряды «Добровольцев местной самообороны». Их готовили защищать Эдинбург улицу за улицей и дом за домом: «Такая форма подготовки требовала досконального знания городских переулков и проходных дворов, определенной ловкости при влезании на обшарпанные стены и бегании по крышам. Немолодые мужчины весело учились этому навыку и занимались упражнениями с немалым рвением». На самом деле единственные немцы, вошедшие в город, были военнопленными, которых перевозили в отдаленные лагеря: «Когда поезд ждал у платформы, пленные высовывались из окон, и пока некоторые из них болтали с железнодорожниками, другие махали руками кассиршам в вокзальных окошечках. Железнодорожные охранники и некоторые носильщики давали сигареты пленным, многие из которых довольно хорошо говорили по-английски». [417]417
  The Scotsman, 15 July 1939; Evening News, 17 Nov., 5 Dec. 1939, 27 Jan. 1941; Evening Dispatch, 29 March 1944.


[Закрыть]

* * *

На ином уровне воздействие войны на Эдинбург обернулось существенным расширением полномочий шотландского правительства, соответствующим грандиозному расширению полномочий правительства Великобритании; обоим правительствам предстояло сохранять эти сильно расширившиеся полномочия и после окончания войны. Покуда стране угрожала опасность, никто не возражал, в Шотландии не больше, чем в Англии. Однако премьер-министр Уинстон Черчилль все же позаботился о том, чтобы задобрить шотландцев. В годы Первой мировой ему и другим политическим лидерам приходилось зорко следить, не проявятся ли в находившемся под влиянием социалистов Глазго признаки подстрекательства к мятежу. Поэтому необходимая для ведения войны централизация ни в коем случае не должна была вызвать недовольства у шотландцев. К счастью, в Эдинбурге ныне пребывало министерство по делам Шотландии, и централизацию можно было осуществлять при его посредстве.

История министерства по делам Шотландии во время войны рассказана выше. Здесь же следует отметить, с каким удовольствием оно взяло на себя роль «коллективного интервента». Роль эту оно потом стремилось всячески разыграть, даже спустя три десятилетия после заключения мира, используя в качестве рычага убеждения крах традиционной экономики на западе Шотландии. Министерство по делам Шотландии полагало, что способно не столько реформировать, сколько модернизировать экономику страны, если только распознает, какая тяжелая промышленность понадобится в будущем. Такая политика требовала крупных инвестиций без видимой отдачи, но платил-то Лондон. Наконец Шотландия стала производить автомобили на западе и на востоке, используя сталь из местности между ними, одновременно выплавляя на севере алюминий и выпуская бумагу в отдаленном Хайленде. После 1979 года Лондон платить перестал. Историк министерства по делам Шотландии Джон Гибсон едва сохраняет официальную объективность, описывая закрытие предприятий: «Это был жестокий удар, и соль на рану сыпали раздававшиеся со стороны и отметавшие всякие упреки замечания о политике регионального развития в Шотландии 1960-х, краеугольным камнем которой были заводы в Линвуде и Батгейте, Инвергордоне и Лохабере, наряду со сталепрокатным заводом в Рэвенскрейге, Ланакшир». [418]418
  Gibson. Thistle and the Crown, 175.


[Закрыть]

Об Эдинбурге Гибсон вообще не упоминает. Только этот город в Шотландии не попал в «ласковые сети» региональной политики. Архитектор, доктор Гэвин Маккроун, писал, что исключение Эдинбурга может показаться «абсурдным». Статус Эдинбурга как столицы Шотландии, наверное, в данном контексте не очень важен, но, по крайней мере, город являлся «наиболее естественной точной роста» для окружающего региона. Однако «его экономика процветает даже без помощи политики регионального развития, и найдется, конечно же, много подходящих мест для развития промышленности в районе строительства, непосредственно за городской чертой. Поэтому требование включить Эдинбург в план, возможно, не однозначно… но данное положение нужно тщательно рассмотреть». На деле, без тяжелой промышленности и региональной поддержки, Эдинбург преуспевал больше регионов, имевших то и другое. [419]419
  G. McCrone. Regional Policy in Britain(London, 1969), 212–213.


[Закрыть]

* * *

Мало-помалу стали возникать сомнения относительно власти центрального правительства и государственной власти вообще. Поскольку Англия оставалась самой крупной частью Соединенного Королевства, статистическая система, вероятнее всего, должна была следовать английским нормам. Однако шотландцев с самого 1707 года всегда предоставляли самим себе. Если они объединялись в поддержку чего-то своего, «доморощенного», англичане были рады им это позволить, вмешиваясь только в тех случаях (признаться не столь уж редких), когда шотландцы предпочитали не объединяться, а враждовать между собой.

Централизация подвела итог этому беззаботному времяпрепровождению. Например, после Первой мировой войны правительство Великобритании вмешалось в шотландское жилищное строительство и продолжало вмешиваться в него и после Второй мировой. На строительную практику Шотландии, продукт долгих веков самостоятельной истории, оказывался сильнейший нажим. Повсюду камень меняли на кирпич, вместо многоквартирных домов строили коттеджи, вместо городских джунглей создавали города-сады. Можно сказать, что большинство домов, возводимых ныне в Шотландии, похожи не на шотландские дома, а на английские. Местные условия все же заставляют порой вспоминать былой опыт. Известковый раствор крошится в сильную стужу, поэтому не покрытые галечной штукатуркой здания скоро начинают выглядеть обветшавшими; тем, кто никогда об этом не задумывался, стало ясно, что английскому дому, спроектированному для щадящего климата, нужна шотландская штукатурка для противостояния климату суровому. Но в промышленности по обе стороны границы действуют единообразные правила. Лондонские бюрократы устанавливают стандарты для строительных материалов, типов и плотности, а шотландские учреждения просто следуют установленным правилам. Чиновники в центре могли и не ведать о какой-то там разнице в природных условиях Англии и Шотландии, а наиболее въедливые настаивали на точном следовании правилам – и надували щеки, заставляя шотландцев злиться на навязывание чуждых норм. [420]420
  W. M. Ballantine. Rebuilding a Nation(Edinburgh, 1944), 194.


[Закрыть]

Для городов, разбомбленных немцами, политические прикидки будущего казались после 1945 года необходимыми и желанными. Если исправлять хаотическую городскую застройку, лучшей возможности и представиться не могло. Пристальному рассмотрению подверглось все: жилье, дороги и коммерческие здания. К 1960-м годам стали очевидны последствия такой политики, а в XXI веке нам приходится их расхлебывать. Зачастую они воплощены в развалинах городов, неузнаваемых для предыдущих поколений и неудобных для нынешнего. Снос домов можно простить, если он не спровоцирован утопическими намерениями. Но для того, что получилось в итоге, изобрели противоположность утопии – антиутопию. Такой участи избежал лишь Эдинбург – и то едва-едва.

* * *

До войны в Эдинбурге городским планированием занимались мало. Общенациональные политические партии не всегда соперничали на местных выборах, и городским советом заправляла непрочная коалиция, зачастую из среды представителей малого бизнеса, именующих себя прогрессистами. На самом деле будучи реакционерами, они преследовали всего две цели: не пускать к власти лейбористов и снижать местные налоги. Сэр Уильям Дарлинг, лорд-провост во время войны, нашел в этом повод для гордости: «У Эдинбурга долгая история государственной экономики». [421]421
  W. Darling. So It Looks to Me(London, 1953), 229.


[Закрыть]Поэтому грандиозные планы социальной инженерии заметной роли не играли. Однако со временем потребовался иной, свежий взгляд на развитие Эдинбурга, не потому что город подвергся разрушениям, а потому что в 1939 году всякое строительство было приостановлено. К 1945 году городу не хватало 10 000 жилых домов – тогда как возвращавшимся с полей сражений героям нужно было где-то жить. Земли в пределах обширных муниципальных границ хватало. И для удовлетворения возникшей потребности столица Шотландии остановила выбор на самом выдающемся городском планировщике Великобритании, Патрике Аберкромби, который уже приступил к восстановлению Лондона. Судя по имени, он не был шотландцем, родом был из Ливерпуля. Вскоре это обстоятельство начнут ставить ему в упрек. [422]422
  C. Hague. The Development of Planning Thought(London, 1984), 195–204.


[Закрыть]

Аберкромби с самого начала подошел к делу неправильно. Он был не только градостроителем по профессии, но и социальным инженером по зову души. И ошибочно принял Эдинбург за Лондон или, наверно, за Глазго, за разделенный город, где разделение на фешенебельные и нефешенебельные районы будет усугубляться, пока кто-то (а именно он сам) кое-чего не предпримет. Верно, что по сравнению с временами, когда все теснились на Королевской миле, среди жителей Эдинбурга существовала пространственная дифференциация. Но это верно для всякого современного города. Городское социум все равно жив, если его скрепляют иные силы, такие как общие ценности, общие и надежные муниципальные учреждения, многовековая привычка к совместному проживанию и – самое лучшее из возможных вариантов – экономические успехи. У Эдинбурга все это наличествовало, тогда как другие города, где занимался планировкой или перепланировкой Аберкромби, подобным похвастаться не могли: будь то Плимут или Халл, которые война сровняла с землей, или Кроули и Харлоу, английские города-спутники. А для него это не имело значения. На Аберкромби куда большее влияние оказывали статистический анализ и то, что можно назвать топографическим детерминизмом. Он, подобно Рескину, предпочел бы видеть Эдинбург стоящим на плоской равнине. А вместо этого кругом были холмы и долины, горы и реки, участки каменистые и болотистые. Они отделяли жителей Эдинбурга друг от друга и препятствовали возникновению чувства общности: для будущего намного лучше относиться к ним так, словно их нет. [423]423
  P. Abercrombie and D. Plumstead. A Civic Survey and Plan for Edinburgh(Edinburgh, 1949), 65.


[Закрыть]

Первой ошибкой Аберкромби было нежелание вскрывать социальные нарывы. Немногие города обладают такими застройками, как широкий пояс вилл викторианской эпохи, протянувшийся южнее центра Эдинбурга, от Грейндж до Мерчистона. В этих мирных городских кварталах не бывало ни заторов, ни загрязнения окружающей среды; тут проживали молодые специалисты, бдительно следящие за своей собственностью и окружающей средой. Но у Аберкромби вызывало озабоченность то обстоятельство, что в этом поясе не наблюдалось плотности населения, необходимой для предоставления коммунальных услуг (что, конечно же, можно вычислить математически). Такая аномалия угрожала его мечте: «Если в промышленной зоне Далри и Горджи требуется сократить население в соответствии с зональным принципом размещения промышленности и провести разделение, то в Мерчистоне следует по меньшей мере произвести перепланировку увеличив долю жилья для рабочих в этой промышленной зоне». Грейндж, возможно, тоже понадобится перепланировать, застроив многоквартирными домами для беженцев из нового пролетарского рая в Мерчистоне. [424]424
  P. Abercrombie and D. Plumstead. A Civic Survey and Plan for Edinburgh(Edinburgh, 1949), 97.


[Закрыть]

И это только в пригородах. Когда Аберкромби обратил взор на центр, он обнаружил два проходящих через него основных маршрута, ось «восток – запад» по Принсес-стрит и ось «север – юг» по мостам. Принсес-стрит надо сделать многоуровневой, с проезжей частью внизу и полной магазинов пешеходной зоной наверху. Предвидя такой исход, некоторые начали сносить старые здания, стараясь ликвидировать в первую очередь лучшие викторианские постройки. Что касается сменившей те двухъярусной застройки, то, согласно соответствующему тому «Зданий Шотландии», «немногие изолированные примеры представляют скорее исторический, чем архитектурный интерес, и реализация данного типового проекта была около 1979 года остановлена». В то же время мосты, как предполагалось, обогнут две автомобильные магистрали, по туннелю через Кэлтон-Хилл и далее в Каугейт и на выезд из города. Как обычно, сильнее всех пострадали от того, что делалось в Эдинбурге, жители Лейта. Фактически Аберкромби хотел ликвидировать Лейт как место обитания, во многом повторяя меры Гитлера в Варшаве после восстания 1944 года. Имея за плечами ровно 600 лет истории, Лейт должен стать промышленной зоной. Даже сам Аберкромби, когда его припирали к стенке, признавал, что такой замысел, пожалуй, «немного радикальный». [425]425
  P. Abercrombie and D. Plumstead. A Civic Survey and Plan for Edinburgh(Edinburgh, 1949), 129; Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 309–313.


[Закрыть]

Возможно, жители Эдинбурга и происходят от людей флегматичных, признанных потомков упрямых крестьян Нортумбрии, которые свыше тысячи лет назад укротили Лотиан. Наверное, именно поэтому они в прошлом игнорировали все планы правителей, занимаясь повседневными делами, благочестивыми или сладострастными. Но в их жилах все же текла кельтская кровь, а в душах пылал кельтский огонь. Аберкромби своими действиями вызвал взрыв негодования. Одно из его выражений отлично передает чувства всех горожан. Озвучил его Мелвилл Кларк из Кокбернской ассоциации, названной в честь лорда Кокберна и с 1878 года добровольно пекущейся о красотах города. В письме в редакцию газеты «Скотсмен» (главный орган, на страницах которого велось сражение) Кларк описал доклад Аберкромби как возмутительный, олицетворяющий собой «кощунственные предложения» построить «хорошо налаженный некрополь». На протяжении всего письма он подвергал Аберкромби нападкам, называл иностранцем, опыт которого заключался в отстраивании разбомбленных городов. Но «Эдинбург не разбомбленный город – пока еще нет». Натолкнувшись на всеобщую враждебность, план провалился. Разрушили только ряд районов, покуда остальные ожидали решения своей участи. Никаких решений так и не приняли. В целом градостроители проиграли, а народ выиграл. [426]426
  The Scotsman, 30 Sept. 1949.


[Закрыть]

* * *

Однако эта победа народа не была окончательной. В 1960-х годах градостроители перегруппировались и пошли в контратаку. Возглавлял их профессор Колин Бьюкенен, имя которого за долгую карьеру (он умер в 2004 году) связывалось главным образом с политикой уменьшения числа автомобилей на улицах города – и даже сегодня это остается приоритетом, пусть так и не реализованным, городского планирования в Эдинбурге. В «галлюциногенных» 60-х главным инструментом сочли строительство кольцевой автострады. Будь таковая построена, она несомненно оказала бы такое же воздействие, как и трасса в Глазго; тамошняя кольцевая, завершенная лишь наполовину, сильно повредила качеству жизни в тех районах города, через которые ее проложили.

Когда Бьюкенен предложил построить внутреннюю кольцевую автостраду, он не шутил. На юге она должна была пройти над Медоузом, в полумиле от Хай-стрит, по эстакаде. Сегодня мы знаем парк Медоуз как местность, где здания из песчаника гармонично сочетаются с открытыми зелеными пространствами, где играют на траве дети и бегают трусцой студенты; не требуется напрягать воображение, чтобы представить, в какую свалку и скопление пустырей превратил бы его Бьюкенен. На севере автострада прошла бы через Новый город, в полумиле от Принсес-стрит. Бьюкенен совершил ту же ошибку, что и Аберкромби, недооценив эдинбургскую буржуазию. Домами в Новом городе владели или арендовали молодые специалисты, «подкованные» в юриспруденции и способные воспрепятствовать осуществлению любого плана. Так и случилось: поражение потерпел не только Бьюкенен, но и вступившие в тайный сговор чиновники из городского совета и министерства по делам Шотландии, которые полагали город игрушкой в собственных руках, пластилином, легко принимающим какую угодно форму. Другие города Великобритании удалось подтолкнуть к подобным решениям без серьезного сопротивления, поскольку там жители либо уже давным-давно покинули центр, либо съезжали прямо сейчас. Однако в Эдинбурге любили селиться в центре и не проявляли желания его покинуть, не говоря уж о том, чтобы заменить дома автострадами. В конце концов жилье в центре, помимо его исторической и эстетической ценности, еще долгие годы не обветшает и будет вполне пригодным; зачем же его уничтожать?

Спас ситуацию укоренившийся консерватизм Эдинбурга, как говорили некоторые. На самом деле, из XXI столетия видно, что ретроградами выступали как раз градостроители, а те, кто протестовал против их планов, были людьми передовыми. Так или иначе, общественность отвергла идеи Бьюкенена. [427]427
  С. Buchanan et al. Edinburgh: The Recommended Plan(Edinburgh, 1972), passim.


[Закрыть]

Это ключевые эпизоды в истории современного Эдинбурга. Они затронули и политическую жизнь. Городской совет продемонстрировал неспособность примирить историю и вызовы современности. Реакционные прогрессисты и динозавры-лейбористы одинаково погрязли в планах, что сулили разрушение города. В итоге те и другие столкнулись с мятежом в своих рядах. Споры вокруг устройства Эдинбурга фактически привели к устранению прогрессистов, поскольку партия консерваторов решила, что настала пора вступить в соперничество с лейбористами на местных выборах, и выдвинула грамотно составленную программу, которая тут же привлекла избирателей. А в рядах лейбористов былых лидеров постепенно теснили молодые «волки», которые вряд ли благоговели перед градостроителями и были ближе к консерваторам по своему отношению к прожектерским идеям. В результате городской совет окончательно утратил поддержку горожан. Последовали кардинальные изменения в политике, отныне задачей провозгласили спасать и восстанавливать, а не уничтожать или переделывать. И, наверное, именно от этой исторической развилки мы должны отсчитывать начало новой политической нестабильности, которая связана с тем, что сегодня никакая партия не имеет гарантированных депутатских мест от Эдинбурга в парламенте. Старые споры, впрочем, возобновляются в новых обличьях. Город продолжает дебатировать по поводу способов доставки жителей в сохраненный городской центр и обратно, к счастью, не выказывая стремления избавить их от подобных сложностей, попросту разрушив этот центр. И по сей день налицо конфликт между планами градостроителей и предпочтениями горожан.

* * *

Прежде чем закончился его недолгий расцвет, городское градостроительство успело учинить парочку катастроф, просто с целью показать, как мог бы выглядеть город, реализуйся все планы. Площадь Сент-Джеймс-сквер (1773) отмечала восточную границу первого Нового города, состояла из домов, всегда мрачных на вид, а к тому времени изрядно обветшавших, хотя стояли они на одном из прекраснейших городских земельных участков в Европе. На взгляд прогрессистов этот земельный участок годился исключительно под магазины. Жилые дома на Сент-Джеймс-сквер пошли на снос, и на их месте вырос Сент-Джеймс-центр, превративший симпатичный район в подобие неряшливого рынка. В этом надругательстве над городом приняли участие как местное, так и центральное правительство. Можно упомянуть и Новый Сент-Эндрю-хаус, предназначенный свести воедино разрозненные отделы министерства по делам Шотландии в шестиэтажном семиугольнике – к тому же сплошь бетонный, по-видимому, в качестве преднамеренного оскорбления городу, выстроенному из камня. Как бы подчеркивая оскорбительное высокомерие властей, эта махина выросла до восьми этажей, вознесясь над куполом Реджистер-хауса и особняком сэра Лоуренса Дандаса на Сент-Эндрю-сквер, причем именно в тех местах, откуда они видны лучше всего. Позже Новый Сент-Эндрю-хаус окажется заброшенным, ибо выяснится, что в нем полным-полно асбеста. Сейчас, когда пишутся эти строки, есть неплохие шансы, что его и Сент-Джеймс-центр все-таки снесут. [428]428
  Я не удостою архитекторов, занимавшихся этим, упоминания в основном тексте. Их компания называлась «Burke & Martin». Стыд им и позор!


[Закрыть]

Другой жертвой градостроителей стала площадь Джордж-сквер (1766), на юге Старого города. Ее архитектуру едва ли можно назвать выдающейся, но в историческом городе, не превратившемся в город-музей, должно найтись место для не только для монументального, но и для посредственного. Эта площадь образовывала тихий островок посреди суетливого квартала. Ее судьбу решила близость к университету, который приобретал недвижимость вокруг, а потом намеренно пренебрегал покупками, лелея мечты о новых стройках. Лишь по этой причине консерваторам удалось выиграть бой.

Защитники города враждовали и с закоренелым бюрократом сэром Эдуардом Эпплтоном, ректором университета, – «английским филистером», по словам Николаса Фэйрбэрна. В самом деле, множество документов, оставшихся после Эпплтона, показывают, что его интересовали сугубо предмет собственных занятий, зоология и управление университетом. Выпускники пытались протестовать против планов сноса окрестных кварталов, но сэр Эдуард грубо отмахнулся от всех протестов и предложений, отличных от его собственных – как от «совершенно неприемлемых для любого, кто понимает принципы работы современного университета» (очевидно, к последним он причислял только себя самого). Несогласные ставили настоящее и будущее университета в зависимость от сохранения двух террас по соседству. По контрасту новая застройка должна была создать «современный университет, размещающийся в комплексе четырехугольных зданий различной формы и величины, с разумным уединением и стимулирующих интерес студентов – в самом сердце Эдинбурга!» Университет, по мнению Эпплтона, действовал отнюдь не эгоистично: «Он придерживается выбора, так как видит в нем потенциал возникновения, не самого по себе, но ради Эдинбурга и Шотландии в целом, академического центра, единственного в своем роде, при гражданском университете». Снос достоин сожаления, но «настоящую привлекательность и качество площади перевешивает уникальная возможность воздвигнуть нечто прекрасное в наше время и предложить Эдинбургу будущее, достойное былых достижений свободного и интегрированного в город университета». В итоге же никто теперь не гуляет в этих местах по окончании занятий. Учебные корпуса ныне перенесли в пригороды. Студенты разбредаются по барам и кафе на близлежащих улицах. И сегодня взгляду открывается унылая череда бетонных зданий, олицетворяющих предел падения британской архитектуры. [429]429
  Fairbaim. A Life is Too Short, 192; University Development and George Square(Edinburgh, 1960), 13, 27–28.


[Закрыть]

Это не выглядит случайным совпадением (хотя наверняка так и есть), но приблизительно в те же годы университет отказался от роли городского колледжа, основную массу студентов которого составляют молодые люди из Эдинбурга, получающие широкое образование, основанное на этической философии славных былых времен. Конечно, университет развивался, да и сама традиция, надо признать, несколько одряхлела. Но, по крайней мере, Эдинбургский и другие шотландские университеты сполна пользовались добрыми отношениями с правительством, обеспечивавшими известную автономию: этими отношениями заведовала комиссия Тайного совета, следовательно, они отличались от официальной политики, проводимой в английских университетах. В 1970 году все отменили. Все масштабные университетские исследования в Соединенном Королевстве передали в ведение нового министерство образования и науки. Снова централизация по-лондонски означала англицизацию Шотландии. В Эдинбурге, например, шотландская философия исчезла из курса обучения, ее заменил оксбриджская аналитическая философия (несмотря на причитания Джорджа Дэви). На некоторое время Эдинбург, некогда оплот шотландского Просвещения, словно забыл о своих корнях, пока несколько энтузиастов не добились все же разрешения воскресить прошлое. Увы, лишь школа права на самом деле возродила старинную ученость под началом Т. Б. Смита, последователя наиболее патриотического судьи минувшего столетия, лорда Купера; прочие не преуспели. [430]430
  Walker. The Scottish Jurists, 417, 420.


[Закрыть]В целом же два десятилетия физического и интеллектуального вандализма, которому предавался университет, не прошли для учебного заведения бесследно: отношения с городом испортились и налаживаться не спешат.

* * *

Эдинбург так или иначе пережил в XX веке все то, что могло уничтожить его характер. Но неизменно в городе рассуждали не о выживании, а о возрождении. Как часто бывало в прошлом, решения оказались неожиданными и вызревали долго.

Теперь странно вспоминать, что еще четверть столетия назад люди тоже пессимистически смотрели на будущее финансовой индустрии Эдинбурга. В эпоху, когда повсюду делали деньги, эта отрасль почему-то оказалась в отдалении от источника капиталистической энергии. Джентльменская и старомодная по сути, она вряд ли была способна модернизироваться.

Профессиональный экономический анализ 1980 года сосредоточился на внешних угрозах: «Шотландия издавна располагала способами финансового развития и независимого финансового предпринимательства, уникальными для Соединенного Королевства, где финансовые рынки и развитие финансовых институтов во многом определяются Лондоном». В Эдинбурге действовали и местные, и иностранные институты; среди местных заметную роль играли банки и страховые компании. «Однако применительно к обеим категориям Шотландия, являясь их родным домом, не была ни единственным, ни даже основным рынком. Действуя параллельно и во многих случаях конкурируя с местными, работали все те институты, которые базировались в других странах, а в Шотландии оперировали через филиалы и агентства, образуя национальные и даже транснациональные сети». Конкуренция росла, английские и иностранные банки устремились в Шотландию, а шотландские банки устремили взоры за пределы страны. Сектор, состоящий частично из местных институтов, а частично из национальных и транснациональных учреждений, которые борются между собой на внутреннем рынке, ставил перед обществом ряд вопросов. Например, такой: «Благотворны ли для Шотландии результаты работы этой финансовой структуры и изменения, которым та подвергается?» Выходит, кое-кто признавал, что последствия могут оказаться и неудачными? Словом, этот анализ вряд ли можно назвать оптимистическим. [431]431
  M. Gaskin. «The Scottish Financial Sector 1950–1980», in R. Saville (ed.), The Economic Development of Modern Scotland 1950–1980(Edinburgh, 1985), 114.


[Закрыть]

Эксперты по экономике уделили втрое больше места анализу шотландского машиностроения (и еще больше анализу роли правительства в его поддержке). Это доказывало, даже на поздней стадии, до какой степени промышленная революция определила характер современной Шотландии для ее народа и правителей. Встречаются иногда люди, которым трудно поверить, что человек работает по-настоящему, если на нем нет спецовки и каски, но в руках масленка. Однако в Эдинбурге свидетельствами промышленной революции, вновь цитируя Кокберна, были не высокие черные трубы и черный дым. Они проявлялись в излишке капитала, возникающего из инвестиций в подобные предприятия, в этакой замене дефицита, который не могли восполнить производство и торговля. Именно потому Эдинбург стал финансовым центром.

* * *

Банковское дело зародилось здесь еще до Унии 1707 года и развивалось вплоть до середины XIX века. К тому времени город также начал предлагать и услуги страхования. Фондовая биржа открылась в 1844 году. Выделилась группа людей умственного труда, которая добилась признания: возникли общество бухгалтеров (1853) и страховое общество Эдинбурга (1859). Эта же группа оказалась движущей силой в развитии инвестиционных фондов. Из солиситорских контор Лондона и Глазго, представлявших коммерческие компании, в Эдинбург приходили инновации. Новые отрасли экономики развивались быстро, в особенности бухгалтерское дело. Один английский комментатор заметил в 1895 году: «Нет никаких сомнений в том, что в Шотландии бухгалтерия достигла немалых высот и что шотландские бухгалтеры превосходят бухгалтеров любой другой страны»; в итоге сегодня бухгалтеры фактически повсеместно управляют бизнесом. К 1911 году лишь один из двадцати пяти эдинбургских служащих работал в финансовом секторе, а ныне – уже один из четырех.