Текст книги "Эдинбург. История города"
Автор книги: Майкл Фрай
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)
Если восток Шотландии желал разбогатеть, ему следовало поскорее заняться модернизацией сельского хозяйства. Пример подал Джон Кокберн из Ормистона, «отец шотландского сельского хозяйства», в своем имении в восьми милях к востоку от Эдинбурга. Он стремился к тому, чтобы поместье стало самодостаточным, а его обитатели смогли сами полностью обеспечивать все свои нужды. Затем в его планах значилось и производство излишков. Он отказался от прежней системы обработки земли и разделил землю на отдельные фермы для арендаторов, причем на каждой ферме имелись участки под застройку, поля и пастбища. Арендаторы-крестьяне собирались раз в месяц в рамках заседаний местного сельскохозяйственного общества, обменивались опытом и предлагали новые способы по улучшению хозяйствования. Ремесленники этой образцовой деревни обеспечивали другие основные нужды. Подобно многим другим первопроходцам Кокберн в итоге разорился, однако подал превосходный пример. Следуя этому примеру, другие более удачливые землевладельцы преуспели настолько, что смогли увековечить свои имена в особняках, ничуть не уступающих в великолепии особнякам столичным. Некоторые из них – Хоуптаун, Пеникуик, Йестер – по праву входили в число самых роскошных в Европе. [248]248
Letters of John Cockhurn of Ormiston to his Gardener, ed. J. Colville (Edinburgh, 1904), passim.
[Закрыть]
Однако на это потребовались годы, а тем временем на востоке Шотландии царили упадок и застой. Даже правительство в Лондоне обеспокоилось этим. В 1727 году оно основало в Эдинбурге Совет попечителей рыболовства и промышленности. Целью было стимулировать деятельность в этих областях, пусть и в рамках имевшегося крохотного бюджета. Совету пришлось сосредоточиться на чем-то одном, и он избрал производство полотна. В этом деле у шотландцев имелся опыт; выдаваемая ими до заключения Союзного договора продукция была дешева, но вполне продажна. Теперь в порядке эксперимента в Шотландию завезли французских ткачей, умевших ткать высококачественное полотно, и поселили их в специальной колонии в Эдинбурге под названием «Малая Пикардия», куда они могли перенести свои технологии. Работа шла с переменным успехом, но, ведомая твердой рукой власть имущих, эта индустрия расцвела настолько, что в 1746 году даже получилось учредить лицензированную Британскую полотняную компанию, опять же базировавшуюся в Эдинбурге. Ее целью было отобрать у зарубежных производителей британского потребителя с помощью различных стимулов, а также захватить для собственного производителя новые рынки – например, в Америке. Поскольку предполагалось, что в итоге компания начнет окупать себя сама, финансовая поддержка правительства была временной. Как только ее начали сокращать, реальное положение дел дало о себе знать. Компания выжила, хоть и пришлось превратиться ради этого в банк (которым она долгое время и оставалась). Эта эволюция от производства к банковскому делу предвосхитила другие подобные процессы, затронувшие многие эдинбургские предприятия. [249]249
The British Linen Company 1745–1775, ed. A. J. Durie (Edinburgh, 1996), passim.
[Закрыть]
* * *
Во всем остальном восток Шотландии оставался скорее сельской местностью, нежели городской. Это было справедливо даже в отношении основной тамошней индустрии, второго по важности источника благосостояния – добычи угля. Угленосный бассейн Мидлотиана почти достигал самого Эдинбурга, доходя до Даддингтона у Седла Артура. На территории этого бассейна располагалось несколько приходов на востоке и юге: Бортвик, Кокпен, Далкит, Инвереск, Либертон, Ньюбэттл и Ньютон. Большая часть земли здесь принадлежала важным дворянам – герцогу Боклю, маркизу Лотиану, графу Долхаузи или графу Уимиссу и другим владетельным господам, Дандасам из Арнистона, Хоупам из Крейгхолла или Уочоупам из Ниддри. Их владения также были самыми плодородными в Шотландии, поэтому они совсем не желали, чтобы добыча угля спровоцировала появление городов. Их работники, хоть и освобожденные от личной зависимости в 1799 году, оставались заключены в нищих и убогих шахтерских деревнях. Кроме шахт, тяжелой промышленности там не было. Ближайшее промышленное предприятие, работавшее с железом, находилось в Фолкирке, в двадцати милях, в то время как Эдинбург довольствовался пивоварнями и издательским делом, не вредившим окружающей среде. Несмотря на то, что шахты имели огромное значение для экономики региона, Мидлотиан все еще больше походил на феодальный Пертшир, чем, скажем, на промышленный Ланаркшир или Ренфрюшир, где купцы и владельцы мельниц из Глазго переженились на дочках местного захиревшего дворянства или выкупили их имения. Все это оказало влияние на общество метрополии Мидлотиана – Эдинбурга.
После 1707 года некоторые из землевладельцев подались на юг, как, скажем, Кокберн (в качестве члена парламента от Восточного Лотиана). Однако Лондон встречал оголодавших шотландцев неласково. К счастью, большая их часть по-прежнему одной ногой стояла на родной земле – и стояла прочно, благодаря своим успехам в сельском хозяйстве. Со временем ностальгия заставила их вернуться. Весьма значимым для народа оказалось возвращение в родные пенаты в 1767 году герцога Боклю, после английского воспитания в высокопоставленных кругах вигов и турне по Европе в обществе Адама Смита, – хотя все это явно предвещало дорогу прямиком в Вестминстер и большую политику. И все же, когда молодому герцогу пришлось выбирать, чем заниматься в жизни, он решил отправиться домой, в Далкит. Там он завел для себя новую библиотеку, в которой мог духовно развиваться в тишине и одиночестве, одновременно состоя лорд-лейтенантом трех графств, полковником ополчения, покровителем Королевского общества Эдинбурга, Королевского банка Шотландии и полка Королевских стрелков. Всем этим он завоевал преданность своего родича сэра Вальтера Скотта, который любил проводить с ним Рождество. Еще один обожатель посвятил герцогу в 1782 году такие строки:
В то время, когда многие британские дворяне вели разгульную жизнь и проматывали доставшиеся им по наследству имения, средства, вложенные герцогом Боклю, были увековечены в виде воинов, обученных обращаться с оружием ради защиты своих прав и свобод, деревень, ставших прекрасными и целительными, и их обитателей, обретших счастье. [250]250
J. Pinkerton. Select Scottish Ballads(Edinburgh, 1782), dedication.
[Закрыть]
Боклю и другие дворяне, бывало, проводили сезон балов и приемов в Эдинбурге. Для подобных герцогу утонченных личностей в 1761–1763 годах был построен дворец Святой Цецилии, в котором с тех пор стали проводиться концерты. В 1769 году на улице Принцев (Принсес-стрит) был открыт Королевский театр, который вскоре почтила своим присутствием величайшая актриса эпохи, миссис Сара Сиддонс. В 1781 году городской совет пожертвовал участок на улице Георга под строительство зала для приемов и балов. Средства на постройку этого здания в стиле позднего континентального классицизма (в конце концов оказавшегося немного аскетичным на местный вкус) были собраны по подписке, как обычно и бывало со зданиями, предназначенными для людей разной степени достатка. Первый Эдинбургский фестиваль состоялся не в 1947 году, а в 1814-м. Вдохновившей его появление музой стала мисс Анжелика Каталани, известная оперная певица, которая часто посещала Эдинбург. На семь концертов, намеченных на ту неделю, было продано более девяти тысяч билетов. Там исполнялась музыка Генделя, Гайдна, Моцарта и Бетховена. Второй фестиваль состоялся в 1819 году. С его зваными обедами и балами, продолжавшимися всю зиму, Эдинбург продолжал оставаться своеобразным курортом для аристократов как из окрестностей города, так и со всей Шотландии. Согласно мнению тамошних завсегдатаев, это был город менее порочный, чем Лондон – и гораздо более дешевый. [251]251
J. L. Cranmer. «Concert Life and the Music Trade in Edinburgh 1690–1830», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1991, 18–27, 76–78.
[Закрыть]
В то время как кое-кто навсегда покинул Эдинбург в 1707 году, а кое-кто потом вернулся в него, прочие этот город и не покидали. Остаться пришлось, например, тем, кто обслуживал социальные институты, гарантированные Унией – это были занимавшие следующую ступень после дворян священники, преподаватели университетов и юристы. Они в конце концов также нашли свой путь к благоденствию.
Теперь, когда под прежними общественными разногласиями и враждой была подведена черта, шотландцам приходилось решать спорные вопросы в суде. Одновременно аристократам, отправившимся попытать счастья в Лондоне, требовались управляющие для имений. Умные и прилежные стряпчие Эдинбурга были тут как тут. Другая ветвь юриспруденции была еще более полезна дворянству – тем семьям, в которых имелось слишком много сыновей. Младших сыновей можно было направить заниматься юриспруденцией в качестве адвокатов, которые потом выступали бы от имени своих родственников в сессионном суде. К середине XVIII века факультет адвокатов увеличил численность студентов вдвое – теперь их было примерно 200 человек. Каждый третий из них происходил из титулованной фамилии; по отношению к населению в целом их было гораздо меньше. [252]252
N. Phillipson. «Lawyers, Landowners and the Civic Leadership of Post-Union Scotland», Juridical Review, 1976, 101–106; «The Social Structure of the Faculty of Advocates 1661–1840», in A. Harding (ed.). Law-making and Law-makers in British History(London, 1980), 155–156.
[Закрыть]
Вливание свежей крови и активизация профессиональной деятельности подняли уровень юридических услуг. Традиционно пятнадцатью судьями сессионного суда были сами землевладельцы – они даже принимали титул лорда соответствующей местности. Один из самых известных судей, Роберт Маккуин, был лордом Брэксфилдом по названию имения рядом с Ланарком, и прославился прежде всего тем, что бросил умело защищавшемуся, но виновному ответчику: «Вы очень умны, мой друг, но и в петле вы глупее не станете». Другой, Дэвид Рей, назывался лордом Эскгроувом, хотя владел всего лишь весьма скромным домом в Инвереске, и также был весьма почитаем за свое obiter dicta. Напоминая практически осужденному преступнику о его зверстве в отношении жертв во время ограбления, он воскликнул: «И все это сделали вы, Боже нас сохрани! А они как раз только что сели пообедать!» Третий, Джордж Фергюссон, лорд Херманд по названию поместья в Мидлотиане, однажды так обратился к присяжным по делу об одном из тех инцидентов, что происходят в Шотландии ежедневно – двое приятелей напились настолько, что один зарезал другого: «Боже милосердный, если он способен на такое в пьяном виде, на что же он будет способен трезвым?» Судьи говорили на шотландском и не стеснялись этого; Генри Хоум (лорд Кеймс по названию имения в Пограничье) говорил: «Я прекрасно знаю, что я – самый отъявленный мерзавец и грубиян в сессионном суде». Они отдавали должное национальным шотландским привычкам. Лорд Кокберн, впоследствии вспоминал, как в старое доброе время «ставили рядом с креслом судьи черные бутылки старого портвейна, со стаканами, графинами с водой, бокалами и печеньем, и все это нисколько не скрываясь». [253]253
H. Cockburn. Memorials of his Time(London, 1856), 114–118, 140.
[Закрыть]
В Эдинбурге возник класс юристов, являвшихся также землевладельцами – для них судейская деятельность и интерес к имениям за городом были вполне естественными. Мы уже познакомились с примерами в лице Джеймса Босуэлла и Генри Дандаса, каждому из которых удалось прославиться также и в третьей области деятельности, соответственно – в литературе и политике. Это тоже стало вполне естественным. Юный отпрыск дворянского семейства, жаждущий оставить след в истории, мог поступить на факультет адвокатов и наладить связи с коллегами, зарабатывая при необходимости деньги. Имея общие интересы, они преследовали их как в профессиональной, так и в частной сфере. В свободное время они, согласно принятому в городе обычаю, посещали клубы. Весьма примечателен был клуб «Избранное общество», основанный в 1754 году художником Алланом Рамсеем, сыном поэта Аллана Рамсея. Рамсей-младший залучил в свой клуб Давида Юма, Адама Смита, сколько-то адвокатов и немного дворян. Хороший кларет и приятная беседа благоприятствовали размышлениям этих патриотично настроенных джентльменов о роли общественного положения человека и его состояния в развитии страны. Они, конечно, видели ее лидерами себя – украшенную добродетелями элиту, призванную сохранить исторические свободы, одновременно используя преимущества, предлагаемые Унией с Англией. [254]254
Autobiography of Dr Alexander Carlyle of Inveresk, ed. J. H. Burton (Edinburgh and London, 1910), 312.
[Закрыть]
* * *
Кроме судов и поместий этих людей еще можно было найти в третьем их убежище – Новом городе. До того дня большинство судей и старых адвокатов жили в домах на улице Хериот-роу или на площади Морэй. Их предшественники являли собой наглядный пример того, как патриотизм в сочетании с профессионализмом может послужить общественному благу. Одним из результатов их деятельности, дожившим до наших дней, было сохранение первоначального плана улицы Принцев и живописного вида, открывающегося с нее на Замковую скалу. В любом другом городе после двух веков коммерциализации этот вид наверняка пропал бы, скрывшись за или под кирпичом и строительным раствором. В Эдинбурге он сохранился, потому что шотландские юристы сумели адаптировать древнюю феодальную систему к нуждам современного города.
Эта система когда-то была повсеместно распространена в Европе, но теперь отмирала или была мертва в большинстве стран. В Шотландии она сохранялась, пока не была отменена законодательно новым парламентом в 2001 году. Согласно этой системе все земли в теории принадлежали короне. Однако корона постепенно передавала эти земли арендаторам, которые, в свою очередь, могли снова отдать ее в аренду съемщикам более мелким. Передавая арендатору права на землю, арендодатель мог налагать на своего вассала обязательства, известные в Шотландии как феодальные повинности, обычно регулировавшие использование земли или природных ресурсов, а также характер застройки. Другими словами, фригольда шотландская система не подразумевала – абсолютной собственности на землю не было.
Это стало особенно важно, когда частное строительство пошло быстрее, чем прежде. Феодальная система оказалась чрезвычайно ценной для сохранения исторического облика Эдинбурга. В XVIII веке строители работали с меньшим размахом, чем принято сегодня, когда одна фирма выкупает участок земли и строит все здания на нем согласно нормативным документам, перечисляющим правила градостроительства. До существования таких документов решения относительно плана застройки, разметки улиц и домов принимал арендодатель данного участка, затем продавая на аукционе строительные площадки под отдельные здания. Покупатели этих площадок уже сами строили на них дома. Поскольку каждый из них мог нанять своего строителя, возникала необходимость обеспечить меру единообразия и установить стандарты строительства. Эти функции выполняла грамота на землю, составленная арендодателем и подписанная арендатором. В ней содержались обязательства, налагаемые на арендатора, связанные с характером будущего дома и окружавшего его района – так называемое вещное обременение.
В Новом городе подобная система дачи в аренду земли в таких масштабах и на столь значительное время оказала глубочайшее и весьма долговременное воздействие на эволюцию законов, касавшихся градостроительства и вещного обременения. На этом этапе совет полагался на планы, составленные Крейгом для первого Нового города, затем Адамом – для площади Шарлотты. Самому городскому совету нечасто приходилось учреждать вещное обременение; разрешая то или иное строительство он часто ссылался на эти планы, которые таким образом приобретали юридическую силу. [255]255
J. Buxton and M. R G. Fry. Land Reform and Liberty(Edinburgh, 1998), 1–3.
[Закрыть]
Так, например, произошло в 1772 году, когда арендаторы, жившие на северной стороне улицы Принцев, под предводителем философа Юма, потребовали отмены решения городского совета о застройке южной стороны улицы. По их мнению, бумаги на земли гарантировали им вид на эдинбургский замок, как и план Крейга, в котором дома имелись только на северной стороне. Городской совет утверждал, что со времени составления плана были приняты другие решения, являвшиеся приоритетными. Дело дошло до палаты лордов, где требования городского совета были признаны неправомерными. Шотландец по рождению, лорд главный судья Мэнсфилд от души повеселился над членами совета:
Через некоторое время истцы с удивлением увидели, что на участке, который они всегда предполагали предназначенным для украшения и оздоровления этого района, появились строители. Вместо террас и аллей у Нор-Лох они обнаружили новопроложенную улицу, особо полюбившуюся магистратам, под названием улица Канала. Указанные джентльмены немедленно подали жалобу в городской совет. Они привлекали в качестве свидетельства первоначальный план города и убедительно просили пояснить, как можно было замыслить подобное нарушение, не то что привести его в исполнение – либо как город мог позволить себе действовать против доброй воли его населения и ясно написанных условий продажи земли. И какой же ответ, милорды, дал на все это городской совет?
«План! – сказали им. – Позвольте, джентльмены, вы глубоко заблуждаетесь, план говорит вовсе не об этом».
«Нет! – отвечали истцы. – А где же тогда план?»
«Вот, – отвечали магистраты. – В акте городского совета от такого-то числа. Вы его вообще видели когда-нибудь?»
«Нет, – повторили арендаторы. – Не видели».
«Не может быть, – продолжали магистраты. – Вы люди деловые, на ваших денежных расписках стоит дата подписания этого акта; бесполезно утверждать, будто вы отнеслись к делу с такой небрежностью или сами дали себя ввести в заблуждение. Вот, по этому плану вам не полагается ни канала, ни прогулочных аллей, ни террас, ни парка. Вот улица Канала! Вот каретный двор! Вот лавка мясника, вот торговец свечами! Могут ли ваши светлости одобрить поведение совета в данном случае, которым они, однако, и пытаются это поведение оправдать?» [256]256
J. Buxton and M. R G. Fry. Land Reform and Liberty(Edinburgh, 1998), 3–4.
[Закрыть]
Их светлости одобрить подобное поведение не смогли и наложили запрет на всякое строительство по южной стороне улицы Принцев – этот запрет все еще действует и благодаря ему гордость города, прекрасный вид на замок, сохранился до сих пор. Это судебное постановление положило начало постепенному приспособлению феодального закона к нуждам современного города. Со временем все больше мелких землевладельцев стали принимать участие в развитии города, условия постройки становились все более замысловатыми, а законы, их регулирующие, все более однозначными. Вскоре уже было принято вписывать в документы на аренду земли весьма пространный перечень условий: высоту здания, какую следует делать крышу, как делить здание на комнаты, какая должна быть ограда, какая мостовая, окна и каменная кладка. Эта практика распространилась из Эдинбурга по всей Шотландии. Документы о вещном обременении могли теперь применяться в качестве детально разработанных программ застройки и землепользования. Юристы использовали их при оформлении документов по передаче недвижимости от одного лица другому. Соблюдение изложенных в них рекомендаций обеспечивали суды.
Таким образом, сохранением своего исторического облика города Шотландии зачастую оказывались обязаны феодальному строю. Процесс эволюции этой системы запустили современные требования к общественному благоустройству, которые она удовлетворяла более успешно, чем какая бы то ни было другая ветвь юриспруденции. Увы, одним из первых дел, которые совершил восстановленный в 1999 году шотландский парламент, была отмена феодального строя, произведенная под обманчивым впечатлением, будто этот средневековый реликт ущемляет права граждан страны. Теперь Эдинбург и вся Шотландия зависят в отношении благоустройства от учреждений, ответственных за планировку, что не внушает уверенности в будущем, особенно если учесть допущенные ими в прошлом чудовищные ошибки, и не в последнюю очередь – именно в столице. [257]257
К. G. С. Reid. Abolition of Feudal Tenure in Scotland(Edinburgh, 2003), passim.
[Закрыть]
* * *
По мере того как расцветал Новый город, Старый приходил в упадок. Исчез тот порядок жизни, при котором богатые и бедные жили на одной лестнице, а благородные горожане, выходя из домов, переступали через нищих и раскланивались с ними. Социальное неравенство существовало всегда, но теперь между богатыми и бедными разверзлась настоящая пропасть. Издатель Уильям Крич отмечал, что «в 1763 году люди знатные и следившие за модой жили в таких домах, в каких в 1793-м селились уже только торговцы или люди скромного достатка». Дом лорда верховного судьи Тинуолда теперь принадлежал учителю французского, дом лорда председателя Крейги – аукционистке, торговавшей старой мебелью. [258]258
W. Creech. Letters respecting the mode of living, trade, manners, literature etc. of Edinburgh, in 1763, and the present period(Edinburgh, 1792), 36.
[Закрыть]
И все же именно в это время Старый город нашел своего поэта в Роберте Фергюссоне. Фергюссон родился в 1730 году, в переулке, вскоре уничтоженном во время строительства Северного моста, и получил образование в Эдинбургской школе, а затем отправился в университет Сент-Эндрюса. Путешествуя туда и обратно, он не раз должен был любоваться одним из самых прекрасных видов Эдинбурга, где дорога из Хоу-оф-Файф переваливает через седловину и спускается к северному берегу залива Форт. Путешественник в этом месте никогда не знает, что ждет его – будет ли он умиротворен спокойствием пейзажа, или же небеса нахмурятся и встретят его бурей, или же ему будут улыбаться солнечные зайчики на раскинувшихся впереди водах и на душе станет так же радостно. Фергюссон мог написать о любом из этих пейзажей, но, обращаясь к родному городу, выбрал последний:
Часто с побережья Файфа я видел,
Как ты возвышаешься над пейзажем на зеленом холме;
Так святые хмурятся, впервые увидев
Вечное блаженство рая,
Однако потом они больше не опускают глаз на землю,
Быстро перенимая ангельские привычки.
Так и я больше не стал смотреть на Файф,
А поскакал галопом к Эдинбургу. [259]259
Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 150–151.
[Закрыть]
Фергюссон так и не успел окончить курса к тому времени, как его отец умер, оставив семью без средств к существованию. Роберту пришлось вернуться в Эдинбург и взяться за первую попавшуюся работу. Он поступил в юридическую контору, занимавшуюся завещаниями и матримониальными Делами. Это была тяжелая, монотонная, малооплачиваемая работа, не достойная его, но одновременно и не особо обременительная для молодого человека, который хотел быть поэтом. Его сочинения показывают, что свободное время он проводил в тавернах либо в клубе, в который вступил – клубе Рыцарей Плаща, который, среди доступных ему клубов, наиболее тяготел к богеме.
Любой зашедший в лучшие пабы Эдинбурга сегодня поймет, чем они так влекли Фергюссона:
Старый Дымокур! Ты, веселый притон,
Дом родной для многих бездельников,
Которые сидят, уютно развалившись, у твоего очага,
И им тепло и уютно,
И так они и сидят, передавая друг другу стаканчики,
Чтобы промочить горло. [260]260
Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 121.
[Закрыть]
Фергюссон часто описывал бытовые сценки – например, девушек, моющих лестницы Старого города:
На лестницах, с тазами или горшками в руках,
Любят стоять босые служанки.
Прохожие знают, как резко
Может пахнуть Эдинбург по утрам.
Затем, мощным потоком, подобным
Воде под Северным мостом,
Они любезно смывают экскременты
Воодушевляя наши н о сы и устраивая для них настоящий праздник. [261]261
Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 142.
[Закрыть]
Фергюссон позволял себе отвратительные выходки по отношению к людям, стоящим выше его по социальной лестнице. Когда Босуэлл в 1773 году привез в Эдинбург доктора Сэмюэла Джонсона, Фергюссон вопрошал, безжалостно насмехаясь над сим славным мужем в стихах, украшенных громоздкими «латинскими» словами, что будет, если «Великий педагог» попробует овсянку или виски, а может быть, даже наденет килт:
Пробовали ли вы уже дать чаше, наполненной овсянкой,
Приблизиться к вашим устам?..
…можете ли вы проглотить
Крепкий пламенный голубой виски?
Надевали ли вы на ваши английские чресла
Килт, отрекшись от штанов,
Которые подобает носить в Лондоне? [262]262
Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 182.
[Закрыть]
И все же Фергюссон предпочитал писать о жизни бедняков – потому что хорошо ее знал. Ему было суждено умереть от сифилиса в 1774 году. Последние месяцы он влачил жалкое существование, прекратившееся в итоге из-за несчастного случая. Он упал с лестницы и ушибся головой; в бреду его принесли домой к матери. Она не могла ухаживать за ним, так что его пришлось отнести в сумасшедший дом как «нищего безумца». Условия содержания там были ужасны. В этом сумасшедшем доме он и умер.
* * *
И все же, прожив столь недолго, Роберт Фергюссон остался в памяти братьев-шотландцев как тот, кто смог дать простонародной музе новую жизнь, продолжив дело Рамсея-старшего. Побывав у могилы Фергюссона в Кэнонгейте, Роберт Бернс написал для него эпитафию (почему-то на английском).
О старший брат мой по судьбе суровой,
Намного старший по служенью музам,
Я горько плачу, вспомнив твой удел.
Зачем певец, лишенный в жизни места,
Так чувствует всю прелесть этой жизни? [263]263
Robert Burns, Complete Poetical Works 1759–1796, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 269. [Перевод С. Я. Маршака – Прим. перев.]
[Закрыть]
И Бернс, и Фергюссон хорошо знали, что оба принадлежат к партии дьявола. Однако Бернс, в отличие от Фергюссона, был сельским парнем, охваченным благоговением перед столицей. Этим во всяком случае объясняется безжизненный неоклассический стиль, в котором он считал подобающим писать в Эдинбурге, где бывал наездами в 1786–1788 годах, как, например, в вымученной хвалебной песне столице «Эдина! Трон шотландской славы!», или в элегии на смерть второго лорда-председателя Арнистона, «Перенесем ли тяжкую утрату?», которую Дандасы, по понятным причинам, не потрудились даже заметить. Бернс, обласканный в столичных салонах как «боговдохновенный пахарь», без сомнения, пытался дать аристократической аудитории то, чего, по его мнению, она от него ожидала: поэзию «правильную» – то есть написанную на английском и согласно классическим канонам (подобно тому, как была «правильна» архитектура Нового города). Можно задаться вопросом, не становился ли постепенно подобный классицизм ширмой для бесплодности. [264]264
Robert Burns, Complete Poetical Works 1759–1796, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 262, 300.
[Закрыть]
Это чувствовал и сам Бернс. Лучшим произведением, созданным им в Эдинбурге, было обращение «К хаггису», все еще популярное сегодня благодаря невинной иронии, с которой Бернс пишет о простых земных радостях шотландцев, и тому, что хаггис входит в традиционное меню «ужина Бернса» как непременный атрибут. В реальной жизни он также время от времени нуждался в том, чтобы отправиться в загул, и тогда напивался и соблазнял служанок, своих Мэй Кэмерон или Дженни Клоу. Принимавшие его у себя знали об этом; это приводило их самих, в особенности их жен и дочерей, в трепет. Когда Бернс встретил миссис Агнес Маклиоз, племянницу судьи лорда Крейга, оставленную заблудшим мужем, между ними вспыхнул бурный роман. Их чувства главным образом находили выход в письмах; Бернс подписывался именем «Сильвандер», Агнес – «Кларинда». Мы не знаем, привел ли этот куртуазный роман к постели. Как Бернс ни был приятен в гостиной, в будуар его скорее всего так и не пустили. Кларинда разорвала отношения с ним (что бы это ни были за отношения), когда узнала, насколько сладострастным мог быть Сильвандер. Единственное, что осталось от этого романа – одна из величайших песен Бернса, «Поцелуй – и до могилы…» [265]265
Robert Burns, Complete Poetical Works 1759–1796, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 264, 434.
[Закрыть]
В салонах Бернсу оказали такое внимание, какого никогда не оказывали ни Фергюссону, ни еще одному поэту, жившему тогда в Эдинбурге – Дункану Бан Макинтайру. Макинтайр сочинял стихи на гэльском – и существовали они только в устной форме, поскольку он был неграмотен. Он родился на границе Аргайла и Пертшира, откуда гэлы могли легко переселиться в центральную Шотландию, когда прежний образ жизни прекратил существование; изгонять их не пришлось. Свидетельств о внутренней миграции шотландцев после Куллодена имеется очень мало, однако несколько наблюдателей отмечали, что все больше и больше непритязательных горцев выполняли теперь обязанности слуг и прочую малооплачиваемую работу. Они влились в общество Эдинбурга, и в городе даже появилась гэльская часовня – в 1767 году, примерно тогда, когда туда прибыл Макинтайр. К этому моменту его произведения уже были опубликованы благодаря помощи собрата-якобита, барда Аласдэра Макмейстера Аласдэра. Это было не важно. В столице Макинтайр превратился в еще одного крестьянина на бесперспективной службе в городской гвардии (без сомнения, он все же был за нее благодарен, поскольку ранее привлекался к суду за незаконное производство виски и не мог рассчитывать на многое). В своей «Oran Dhùn Eideann» («Песне об Эдинбурге») он в своей беспечной манере бросал трезвый взгляд на джентльменов, которых ему полагалось охранять:
’S iomadh fleasgach uasal ann e,
A bha gu suairce grinn,
Fùdar air an gruagan
A suas gu bàrr an cinn.
Много здесь благородных красавцев,
Изящных, с изысканными манерами.
Парики их засыпаны пудрой
По самые макушки.
Или, точнее, на их дам:
’S mòr a tha de bhaintighearnan
A null’s a nall an t-sràid
Gùntaichean de ’n t-sìoda orr,
’Gan slìogadh ris a ’bhlar.
Много знатных дам
Ходит взад-вперед по улице,
Все в шелковых платьях,
Метущих землю.
Только в двух строках своей поэмы более чем в триста строк Макинтайр позволил себе намекнуть на прежнюю власть – здесь, в храме поклонения Ганноверскому дому. Он говорит, что в Эдинбурге есть
* * *
Вот и все подлинные народные голоса эпохи возведения первого Нового города. Едва ли их было больше в эпоху второго Нового города; тогда они уже изъяснялись прозой. Когда Александр Сомервиль уехал в Эдинбург из Берикшира в 1825 году, в экономике начался спад (тот самый, который разорил Скотта). У него была работа на лесопилке; однако другие работники встретили чужака весьма неприветливо – «несколько раз они говорили, что мне могут проломить голову и меня найдут мертвым в Каугейт-Берне». Сомервиль считал, что будь они уверены, что найдут другую работу, они бы забастовали, «но поскольку все было далеко не так, и столько людей оказалось на улице из-за безработицы в ужасных лишениях, они были бессильны». Впоследствии они наконец смягчились и приняли его в свое «братство» на том условии, что он напоит всех виски. Потом Сомервиль перешел на работу в питомник в Инверлите: «Мы жили в бараке, по утрам получали немного жидкой овсяной каши с родом прокисшего кефира, что готовят только в Эдинбурге, картофель с солью и иногда по селедке на обед, тот же кефир и овсянку на ужин. Мы никогда не ели мяса и редко – хлеб». Он зарабатывал по шесть шиллингов в неделю, но тратил на самое необходимое не более четырех. Остальное он откладывал на образование, «часто просиживая до полуночи или вставая на рассвете летом, чтобы читать, писать, заниматься арифметикой и другими науками; также нельзя было обойтись без трат на книги, бумагу и чернила. Также в то время нельзя было не покупать газеты. В парламенте рассматривали билль о реформах». Такова была политическая сознательность шотландского рабочего. [267]267
A. Somerville. Autobiography of a Working Man(London, 1848), 107–117, 148–151.
[Закрыть]
Примерно в то же время в Эдинбург из Кромарти приехал Хью Миллер – и оказался примерно в тех же условиях. Он был каменщиком и, исходя из наблюдений над камнями, с которыми ему приходилось работать, впоследствии написал книгу, которая оказалась весьма популярной – «Старый красный песчаник» (1841). Этот труд внес вклад в развитие геологии и в разворачивавшуюся в викторианскую эпоху дискуссию о сотворении мира и соответствии действительности книги Бытия. Высадившись в Лейте в 1825 году, Миллер получил работу в Ниддри и, в свою очередь, был встречен другими рабочими весьма угрюмо: «Поскольку сарай каменотесов был весь занят, когда я прибыл, меня поставили обтесывать камень прямо при входе, на солнце и ветру, а также на виду у других рабочих, которые отпускали в мой адрес презрительные высказывания, что раздражало больше, чем солнце и ветер». Они прицепились к тому, что Миллер был горцем: «За редкими исключениями все они относились ко мне враждебно и, похоже, считали меня законной добычей своего остроумия». Набожный кальвинист Миллер был поражен городскими привычками. Когда три его товарища получили плату за две недели (6 фунтов), они промотали все за одни выходные, истратив деньги на выпивку и женщин. Еще один парень из деревни, приехавший вместе с Миллером, уступил их насмешкам и по их примеру пустился в разврат. Когда он хвастал своими подвигами на этом поприще и даже подхваченным венерическим заболеванием, Миллер не поверил ему. Тогда парень показал свои язвы; Миллеру пришлось поверить. [268]268
Hugh Miller's Memoir, ed. M. Shortland (Edinburgh, 1995), 200–219.
[Закрыть]
