Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

Новое гражданское общество навело порядок в повседневной жизни города и нации в целом, хотя не все из этих изменений приветствовались единодушно. К привычной королевской и феодальной власти присоединилась и власть новых социальных институтов – а власть в Шотландии всегда имела крайне мало эффективных средств заставить себя слушать.

С новыми судами и новыми законами появились и новые преступления. Прежде с мелкими прегрешениями вполне справлялись с помощью исповеди и епитимьи; поскольку исповедь была тайной, все оставалось между кающимся и исповедником. Имелись и исключения однако. В 1547 году исповедник некоей Джанет Брюс велел ей пойти на Хай-стрит, поднести капеллану восковую свечу, найти Изобель Каррингтон и сказать той при свидетелях ясным шотландским языком: «Здесь, при трех честных людях, я свидетельствую, что облыжно оскорбила и оклеветала тебя, сказав, что ты – чертова шлюха. Единственное, что я знаю, что ты – честная женщина и верна своему мужу». Джанет также должна была сказать мужу Изобель, Роберту: «Я оболгала тебя и твою жену, назвав тебя рогоносцем, в то время как я признаю, что это неправда, так как твоя жена – честная женщина». Ради удовлетворения обеих сторон конфликта Изобель также должна была прийти к Джанет и сказать: «Ты – честная женщина, и я не знала точно, что ты совокуплялась со старым чиновником, и поскольку, как можно заключить, я просто передавала сплетню, то прошу Бога и тебя простить меня». Епитимья налагалась публичная, однако целью она имела не наказание грешника, но примирение между сторонами, и скорее утешала обиженных, нежели ожесточала сердца. [132]132
  Liber Officialis Sancte Andree(Edinburgh, 1845), 138.


[Закрыть]

* * *

Пример старого доброго беззаботного отношения к неприятностям мы видим в стихотворении Александра Скотта «Поединок и спор у Драма». Безусловно, это скорее литературное произведение, нежели репортаж, и в нем выказывается определенное снисходительное отношение поэта-аристократа к неумытому простолюдину – хотя более вероятно, что это скорее знак близости разных слоев малочисленного шотландского общества, которой суждено было пережить великие перемены, обрушившиеся на страну в ту эпоху. С литературной точки зрения стихотворение представляет собой смешение нескольких любимых макарами жанров и в ироикомическом ключе излагает историю о драке простолюдинов. Его персонажами становятся жители Эдинбурга, прогуливающиеся на зеленом пятачке у Драма, на главной дороге, ведущей от города к югу (теперь там стоит особняк в стиле классицизма). Там должен был состояться турнир, однако из-за курьезной путаницы до него дело так и не дошло. Зрителям приходится искать другое место для того, чтобы отметить праздник подобающим образом:

 
И они отправились в Далкит,
Вне себя от этого срама.
Там было и вино, и дичь,
А выпивка так и лилась из бочек.
 

Все напились и, поскольку шотландцы любят подраться, а больше делать было нечего, молодые парни стали бороться друг с другом, чтобы повеселить и себя самих, и толпу. Так продолжалось до вечера:

 
К тому времени уже пала ночь
И начали дудеть в трубы.
«Увы, – сказал Сим, – из-за этих законов
Я так и не успел подраться».
Так, с шутками и похвальбой
Они прошли мимо всех,
Затем расстались у Поттероу
И каждый отправился восвояси.
 

Когда ко времени вечернего звона они вошли в Эдинбург через южные ворота, то согласились, что прекрасно провели время. Точно датировать это стихотворение и, таким образом, отнести его либо к периоду до Реформации, либо уже после нее, невозможно. Без сомнения, именно такому поведению, какое описано в этом стихотворении, и стремились воспрепятствовать реформисты. [133]133
  Poems of Alexander Scott, ed. J. Cranstoun (Edinburgh and London, 1896), 1, 12–15.


[Закрыть]

Изменения в обществе никогда не бывают мгновенными, и лишь строгие карательные меры могут их как-то ускорить. Реформисты весьма решительно выступили против всего того, на что прежнее духовенство смотрело сквозь пальцы. Однако перемены коснулись не только соблюдения религиозных ритуалов, но и всей жизни Эдинбурга и страны в целом. Публичные представления, карнавалы и шествия были запрещены. Борьба с проституцией, пьянством и прочими грехами в этом роде была менее успешной. Громогласные прокламации, раз за разом выпускавшиеся городским советом, свидетельствуют, что человеческая натура оставалась прежней. В чем реформисты действительно достигли заметных успехов, так это в том, чтобы сделать жизнь Эдинбурга более унылой. Сэр Ричард Мейтланд был судьей из семьи, связанной с партией королевы Марии Стюарт. К этому времени он уже отошел от дел и ослеп, но тот факт, что он мог ныне видеть прежнюю веселую Шотландию только в своем воображении, делает его воспоминания еще более трогательными:

 
Где прежняя радость, которую можно было видеть
И в городе, и в сельской местности
На лицах и славных господ, и дам,
Которые танцевали, пели и играли?
Сейчас я не знаю, о чем они думают,
Прежнее веселье все поизносилось…
Сейчас я не слышу ни слова о Рождестве
Ни в церкви, ни на улицах, ни в школе…
Целый год я не видел ни одного актера,
Только клириков, одетых как на войну. [134]134
  Poems of Sir Richard Maitland of Lethingtoun(Edinburgh, 1995), 8.


[Закрыть]
 

* * *

Реформисты не остановились на заботах об общественной добродетели, но занялись каждым человеком персонально, заручившись поддержкой целой лавины законов, выпущенных парламентом. В 1563 году были законодательно запрещены супружеские измены, в 1563 – ведовство, в 1567 – внебрачные половые связи, в 1579 – несоблюдение Божьих дней; супружеские измены опять же, вместе со сквернословием и ношением модного платья – в 1581 (момент кульминации праведного рвения), пьянство – в 1617 году. Сход второй подобной лавины, направленной против дурных привычек шотландского народа, наблюдался только в 1999 году, когда восстановленный парламент снова выпустил целый ворох таких актов.

На практике в XVI веке с грехами боролись церковные сессии, нижняя инстанция реформированной шотландской церкви, состоявшая из простых священников и старост общин. Их миссия состояла в том, чтобы внедрять основы новой веры в повседневную жизнь людей; они занимались всем, от обеспечения общественной дисциплины до заботы о бедняках. Предполагалось, что они знают свою паству или, по крайней мере, могут навести о ней необходимые справки. Оставалось только надеяться на то, что при принятии решений они руководствуются богоугодной беспристрастностью. Однако в Эдинбурге (если и не по всей стране) эти сессии действовали достаточно автономно, и городской совет поддерживал их, не вмешиваясь особо в их деятельность.

Реформация завоевала сердца и умы людей. Хорошее подтверждение этому предоставляет Кэнонгейт. Евхаристии были нерегулярными; принятие причастия означало, что человек поддерживает новый порядок. Согласно записям церковной сессии в Кэнонгейте, 25 февраля 1564 года, в воскресенье, к причастию явилась тысяча человек. Это, по-видимому, практически все взрослое население этого квартала. Реформация давала народу то, чего он так ждал. [135]135
  Buik of the Kirk of the Canongait, ed. A. B. Calderwood (Edinburgh, 1961), 18.


[Закрыть]

* * *

Имелись, конечно, и те, кто реформы не поддержал. Церковные сессии испытывали особый, чтобы не сказать маниакальный, интерес к сексуальной жизни прихожан. В Кэнонгейте преступления, связанные с сексом, рассматривались в среднем по одному в неделю. Серьезный грех супружеской измены карался весьма сурово. Преступник должен был стоять во власянице, босой, с обнаженной головой, вначале перед дверьми церкви, затем на позорном возвышении перед всеми прихожанами каждое воскресенье в течении нескольких месяцев или даже лет. Провинившихся также пороли и штрафовали. Даже сегодня, спустя пять столетий, мы можем почувствовать ярость церковной сессии, которую та испытывала, сталкиваясь с неподчинением решению своего суда. Шляпник Джон Миллар и его подружка, Беатрис Моррис, уже были осуждены и изгнаны из Кэнонгейта, но их все равно поймали «за тем же грязным преступлением, которому они предавались, не боясь Бога или наказания судей» (любопытная цитата). Теперь Джону вменили стояние у креста в железной узде, а рядом с ним поставили обритую наголо Беатрис. Затем они оба подлежали заключению в ратуше, и тон записи об этом таков, что у читателя не создается впечатления, будто им было суждено вскоре выйти на свободу. Таким людям следовало быть очень осторожными, поскольку по новому закону каждый, виновный в «общеизвестной и явной супружеской измене» и не исправившийся после того, как об этом узнавала церковь, мог быть казнен.

Подобный драконовский закон создавал столько же новых проблем, сколько решал старых – проблем, чтобы не сказать трагедий. В течение десяти лет после Реформации в Кэнонгейте не было ни одной записи об инфантициде. Однако со временем жестокие наказания за прелюбодеяния сделали последствия появления на свет незаконного ребенка столь пугающими, что падшие женщины обращались к весьма суровым средствам избавления от забот. Одним из способов избегнуть наказания было удушение младенца. На протяжении следующего века Эдинбург стал свидетелем стабильно увеличивавшегося числа этих прискорбных случаев. Виновную всегда казнили через повешение. [136]136
  J. A. Fairley. «The Old Tolbooth, with extracts from the original records», Book of the Old Edinburgh Club, especially IV, 1911, 116 et seq; V, 1912, 107 et seq.


[Закрыть]

Однако в 1560-х годах, едва начав осуществлять планомерный контроль за соблюдением вновь установленных правил, церковная сессия Кэнонгейта уже продемонстрировала некоторую склонность к снисходительности, или, по крайней мере, некоторое понимание того, что перемены в нравах простого народа не могут произойти сразу, одномоментно, только потому, что парламентом приняты соответствующие законы. От Джеймса Херта ушла жена, и он нашел себе другую женщину, однако позднее они с женой все же решили воссоединиться. Он объяснил все это церковной сессии, когда его привлекли к суду за супружескую измену в 1565 году, и «святая церковь охотно вынесла решение принять покаяние упомянутого Джеймса, дабы не поглотило его отчаяние… в особенности потому, что это деяние и преступление было совершено им до того, как был принят соответствующий акт парламента, предусматривающий наказание за подобные грехи».

Тем не менее было совершенно ясно, что желанием изменить даже весьма популярные обычаи, не санкционированные Писанием, двигала железная воля. Томас Рассел, садовник, обращался с прошением, выясняя, может ли он разорвать свою помолвку с Кристиной Уэддел и жениться на Джанет Андерсон, после того как Кристина влюбилась в другого парня из Линлитгоу. Пары обычно начинали совместную жизнь именно с момента заключения помолвки, а не с момента бракосочетания; согласно шотландским законам, такая пара могла считаться мужем и женой не только после проведения гражданской или церковной церемонии, но и просто «в силу обычая и общего мнения». И все же, например, Уильяма Фальконера и Маргарет Мурхед заставили признаться в том, что они вступили в половую связь, еще не получив разрешения на брак. Новые законы могли изменить поведение людей, которые вдруг узнавали, что то, как поступали поколения и поколения до них, теперь преступление, однако процесс этот не был быстрым. [137]137
  Buik of the Kirk, 20.


[Закрыть]

Для некоторых новый порядок кое в чем облегчил жизнь. В обществе, где вышестоящие систематически притесняли нижестоящих, эти притеснения могли носить сексуальный характер. Например, хозяева часто соблазняли служанок. Теперь обманутые девушки, забеременев, могли пожаловаться в церковную сессию. В 1565 году Джон Хантер заявил, что переспал с Джанет Уайт всего один раз, после чего до рождения ребенка прошло пятнадцать недель, таким образом он не мог быть отцом. Девушка ответила целой горстью фактов: «Как я и перед лицом Господа скажу, упомянутый Джон спал со мной целых три раза, первый в субботу после праздника урожая в его собственной постели, второй раз в понедельник, через девять дней, на том же месте и в третий раз во вторник перед его свадьбой, в загоне для овец». Джон, должно быть, начал опасаться, что ему не удастся убедить в своей невиновности сессию и поэтому, все еще отрицая отцовство, предложил платить Джанет по четыре фунта в год до тех пор, пока ребенку не исполнится пять лет. Старейшины приняли его предложение, но не поверили в невиновность и поэтому заставили провести ночь в тюрьме ратуши. [138]138
  Buik of the Kirk, 22.


[Закрыть]

Со всеми этими парламентами, судами, иностранными кораблями в порту Лейта, а теперь и генеральной ассамблеей шотландской церкви, в Эдинбурге все время имелось некоторое количество одиноких мужчин, которые находились далеко от дома и которым нечего было делать. Играл ли этот фактор какую-то роль в разгуле проституции в шикарном районе Кэнонгейт или нет, церковная сессия заявляла: «Там кишат шлюхи». [139]139
  Buik of the Kirk, 54.


[Закрыть]И это была не единственная причина, по которой проституция казалось столь опасной; другой был риск заражения сифилисом. Последствия прихода сифилиса в Эдинбург в 1497 году, всего лишь через пять лет после того как команда Колумба привезла болезнь с собой в Старый Свет из Нового, были ужасны. Городской совет приказал всем, страдавшим этой болезнью, собраться в Лейт-Сэндсе с тем, чтобы их вывезли на кораблях на остров Инчкейт. Записей о том, насколько эффективным оказался этот способ решения проблемы, не существует, однако со временем болезнь распространилась. Например, современный анализ симптомов, наличествовавших и у Дарнли, и у Босуэлла, показывает, что оба они находились один в начальной, другой в поздней стадии сифилиса. [140]140
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 111.


[Закрыть]

Сексом, однако, люди заниматься не перестали. Похоже, что французский посол, проживавший в Кэнонгейте, делил свое ложе далеко не с одной красавицей. В 1565 году Катерина Лентон призналась перед церковной сессией, что спала с ним. По приговору она должна была стоять в железной узде, волосы ее обрили с одной стороны головы, с другой остригли, затем она должна была еще три часа простоять перед Рыночным крестом, а потом ее изгнали из города. Если бы она вернулась, ее выпороли бы и поставили клеймо на щеке. По характеру уготованного наказания и по ее клиентуре мы можем заключить, что она была хороша собой. Следующим шагом было объявление войны хозяйкам борделей. Маргарет Семпилл считала, что к ней придираются. На заседании сессии она заявляла, что «хозяйкой борделя называют меня, а доходы получают другие». [141]141
  Buik of the Kirk, 15.


[Закрыть]Она обвинила нескольких женщин в том, что они занимались древнейшей в мире профессией, две в доме Джанет Рид, затем еще в доме Мэй Этчисон, «повитухи, очевидно, бордель-маман», и еще в доме Джорджа Блэка за Рыночным крестом, в «обычном борделе», не говоря уже о Маргарет Томсон в доме Джона Эткена. Вообще, Маргарет Семпилл сказала, что «могла бы в Кэнонгейте схватить за руку двадцать мужних жен, которые изображали гурий, несмотря на наличие у них мужей». Члены церковной сессии потеряли терпение, приказали выпороть ее за распутство и велели доказать свои обвинения в адрес остальных, в противном случае ей грозила очередная порка. Кроме того, ее прогнали из Кэнонгейта, и за возвращение ей также полагались плети. Клиенты проституток, мужчины, тоже должны были каким-то образом нести наказание за свои проступки, однако маловероятно, что та же участь ожидала и французского посланника. [142]142
  Buik of the Kirk, 30, 67.


[Закрыть]

* * *

Потратив столько сил на секс, церковные сессии уже не могли столь же ретиво заниматься прочими возложенными на них обязанностями. Сколь бы благими ни были их намерения, в Эдинбурге все еще чрезвычайно тяжело жилось беднякам. Когда-то заботами о бедноте занимались монастыри, но теперь монастырей не осталось. Нокс обратил внимание на необходимость создания новой системы благотворительности, но, даже в его собственном приходе, это было проще сказать, чем сделать, и если он рассчитывал, что осмотрительные вольные горожане будут платить за что-то, что не принесет им самим ни малейшей выгоды, то явно хотел слишком многого. В этом состояла одна из загадок кальвинизма – как те, кто обладал весьма благочестивым чувством личной ответственности, могли столь не по-христиански относиться к тем, кто этого чувства был лишен.

Эдинбургу было неловко перед бедняками. В то время как те были вполне подходящими целями христианской благотворительности, помощь благодетелей могла пропасть даром, если в своей бедности эти люди повинны сами – в этом случае им следовало оторвать зады от лавок и начинать самим заботиться о себе. Нокс писал: «Мы не покровительствуем упрямым и праздным нищим, которые, перебегая с места на место, превращают нищенство в ремесло… но <мы оказываем помощь> вдовам и сиротам, престарелым, бессильным или искалеченным». [143]143
  G. F. Black. Calendar of Cases of Witchcraft in Scotland 1510–1727(New York, 1938), 15.


[Закрыть]

Однако когда городской совет попытался в 1575 году поднять налог, взимаемый в пользу бедных, ничего не вышло, потому что «люди ни за что свободно и по доброй воле не будут давать деньги на… содержание <нищих>». Единственное, что можно было сделать – это ограничить число нищих теми, кто носил «метку города на своих шляпах, беретах или плечах». Пришлых нищих запирали, кормили хлебом и водой и вновь изгоняли из города. Единственное дозволенное послабление состояло в том, что им разрешалось «вывесить <из зарешеченного окна> кошелек, таким образом собирая милостыню себе на пропитание» (и экономя средства городского совета). Следующая попытка поднять налог в пользу бедных натолкнулась на желание ремесленных корпораций самим заботиться о своих членах. Но предполагалось, что они и так это бы делали, а нищие, вообще говоря, не принадлежали к числу ремесленников, в противном случае они не были бы нищими.

Заставить вольных горожан изменить мнение смогла только угроза смерти. В год пришествия чумы, например, в 1584 году, горожане были еще менее обычного рады нищим, которые осаждали их на Хай-стрит и от которых можно было нахвататься блох. Городской совет воспользовался методом кнута и пряника. Он поднял налог, взимаемый в пользу бедных, но, с другой стороны, воспретил нищим находиться на Королевской миле. Что же произошло, когда чума ушла? Городской совет решил, что те нищие, которые воспользовались его помощью, впредь не должны показываться на Королевской миле. Он даже не одобрял «маленьких детей-попрошаек, лежащих всю ночь у дверей добрых людей». Однако куда еще эти беспризорные дети могли пойти? Благотворительность в Эдинбурге отличалась крайней скупостью. Толпы нищих долго продолжали осаждать город, прежде чем была придумана хоть сколько-нибудь эффективная система благотворительности. Единственным средством от вышеупомянутой скупости явилось то, что в 1920-х годах заботу об общественном благополучии полностью взяло на себя правительство Великобритании. [144]144
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IV, 48, 67; VI, 21, 259.


[Закрыть]

* * *

В ходе Реформации проиграли не только нищие. Социальное положение женщин также значительно понизилось. В Средние века, конечно, женщины находились в подчинении у мужчин, и лишь немногие из них приобретали экономическую независимость или какие-либо другие преимущества в тогдашних неблагоприятных для женщин условиях. На пользу пошло то, что, если учесть, насколько закрытой была купеческая гильдия Эдинбурга, для предприимчивого молодого человека самым легким способом проникнуть в нее был брак с дочерью вольного горожанина. Эти дочери, таким образом, были весьма желанны, и их благосклонности искали многие. В 1405 году одна из них даже сама приобрела статус вольной горожанки, поскольку, после смерти брата, в семье не осталось наследников мужского пола.

С приходом Реформации такое произойти уже не могло. Городской совет запретил одиноким женщинам самим вести хозяйство по той причине, что жить в одиночестве «захотят лишь праздные и распутные». [145]145
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 2; V, 339.


[Закрыть]

Казалось бы, разве не является выпекание хлеба вполне невинным женским занятием? Однако городской совет зорко следил, чтобы «женщины и не принадлежащие к числу вольных горожан» не смели печь хлеб и потом продавать его, что было бы нарушением привилегий корпорации пекарей. Тем не менее у женщин еще оставалось ремесло пивовара, законное, но не обеспечивающее принадлежности к какой-либо корпорации. Им чаще всего как раз и занимались женщины, поскольку пиво можно было варить и дома, и совмещать это ремесло с домоводством. Пиво пользовалось в городе большим спросом, поскольку Эдинбург, благодаря своей топографии, всегда испытывал нехватку воды. А пиво можно было пить, не опасаясь расстроить желудок. Таким образом в Эдинбурге сложилась традиция, согласно которой трактирщицами обычно были женщины. Варили они не только пиво. В 1557 году бальи приказал Бесси Кэмпбелл прекратить гнать виски и даже распорядился продавать его «только в базарные дни» (то есть, запрет был не очень строгим). [146]146
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), II, 262; V, 12.


[Закрыть]

После 1560 года началась и борьба с пьянством. Громогласно, по своему обыкновению, городской совет возвестил, что «безнравственность женщин-трактирщиц этого города привела к великому распутству в нем, так, что, кажется, в каждой таверне имеется по борделю». Двадцать лет спустя совет все еще продолжал возмущаться «грязными грехами блудодейства, пьянства и всевозможного осквернения, которые ежедневно умножаются из-за огромного количества женщин-трактирщиц, кои соблазняют юношей и вовлекают их в эту грязь». Только прочитав полностью подзаконный акт, запрещающий женщинам содержать таверны, мы понимаем, что этот запрет касался тех из них, кто не был женой или вдовой вольного горожанина. Забота об экономических привилегиях здесь пытается прикинуться заботой о нравственности. Однако с развитием пивоварения варить пиво дома, занимаясь этим одновременно с ведением хозяйства, стало невозможно, и это ремесло, какое-то время считавшееся женским, перестало быть таковым. В 1596 году городской совет начал утверждать прямо противоположное тому, что говорил ранее, и выказал озабоченность упадком, в который пришло пивоварение. Для восстановления индустрии было создано общество пивоваров – теперь уже мужское. Возможно, никакой другой процесс не сыграл такой роли в экономическом угнетении женщин Эдинбурга. [147]147
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), III, 86; IV, 154.


[Закрыть]

* * *

Вообще, начиная с противостояния Нокса и Марии Стюарт, и Эдинбург, и нация в целом, казалось, ударились в мизогинию. Самые уродливые формы она приобрела во время охоты на ведьм. Мужчины-колдуны также пострадали, однако большинство осужденных за ведовство, которое реформисты спешно сделали преступлением, требующим смертной казни, все же составляли женщины. Борьба с ведовством была совершенно нехарактерна для прежней Шотландии. Ведьмы там водились и раньше – некоторые сами считали себя таковыми, некоторых ведьмами считали другие, – но преследовали и казнили их редко. Для средневекового шотландца, все еще остававшегося наполовину язычником, мир был полон добрых и злых сущностей, от святых до эльфов. Любая попытка избавиться от кого-либо из них представлялась и опасной, и бесполезной. Гораздо надежнее задабривать этих сущностей небольшими подарками на ночь или чем-то вроде этого. До Реформации казнили всего несколько ведьм; после заключения Союза с Англией казни быстро сошли на нет. Однако между 1560 и 1707 годами сотни шотландских женщин встретили ужасную смерть на костре, поскольку их сочли ведьмами.

Странным образом вера в существование ведьм явилась чертой не древней, но современной Шотландии. То же происходило и по всей Европе. Кальвин настаивал: «Библия учит нас, что ведьмы существуют и что их должно истребить. Бог прямо повелевает, чтобы все ведьмы и чародейки были умерщвлены, а закон Бога – всеобщий закон». В Эдинбурге парламент поддерживал мнение церкви, которая буквально понимала моисеев завет: «Не позволяй жить ведьме». [148]148
  Exodus2:18.


[Закрыть]Похоже, в то время шотландские поклонники политической корректности считали, что обязаны с корнем вырвать ведовство, подобно тому как современные шотландские поклонники политкорректности считают, что обязаны с корнем вырвать расизм; представляло ли собой когда-либо одно или второе в Шотландии серьезную проблему – другой вопрос. Однако в XVI веке подобное отталкивающее фарисейство легко превращалось в нечто еще более мрачное и жестокое, в иррациональную истерию, смешанную с извращенным сладострастием. И это явление также внесло свой вклад в жизнь Эдинбурга.

Рыба начала гнить с головы. Король Яков VI лично спровоцировал великую охоту на ведьм в 1597 году. История началась в Северном Берике, расположенном немного южнее столицы. Король задался вопросом, почему во время его последнего путешествия по Северному морю за невестой, Анной Датской, море было таким неспокойным. Он заподозрил, что шторм был делом рук ведьм, с которыми сговорился его дальний родственник Фрэнсис Стюарт, пятый граф Босуэлл, племянник последнего супруга Марии Стюарт. Когда король услыхал о том, что в Северном Берике разоблачена группа ведьм, он чуть не лишился чувств от восторга. На допросах ведьмы сознались, что замарали себя исполнением всевозможных отвратительных ритуалов. Что было ближе к сути дела, они описали, как дьявол (или Босуэлл – по документам это было почти одно и то же) приказал им изготовить восковую куклу короля и пропеть над ней следующее заклинание: «Это Джейми Шестой, да одержит над ним верх благородный человек». После этого дьявол «принялся страшно бранить короля Шотландии… говоря, что король – его величайший враг на этом свете». Ведьмам было приказано выкапывать из земли покойников, разрывать их на части, привязывать получившиеся куски к кошкам и все вместе бросать в море: это должно было вызвать шторм, который потопил бы королевский корабль. [149]149
  Black. Calendar, 30.


[Закрыть]

Яков VI был весьма польщен столь пристальным вниманием самого дьявола. Он глубоко и всесторонне изучил методы врага и опубликовал результаты своих исследований, сколь подробные, столь и фантастические, в трактате «Демонология» (1597). Там, помимо прочего, он писал, что ведьм на свете больше, чем ведунов, потому что женщины морально нестойки в большей мере, нежели мужчины. Дьявол, соблазнивший Еву в раю, всегда с тех самых пор чувствовал себя «уютнее именно с этим полом». Со временем эта идея стала общим местом. Будучи, подобно своим предкам, поэтом, король написал «Сатиру на женщин», которая заканчивалась так:

 
Кое в чем они искусны, но тем не менее поистине глупы,
Думая, что им удастся быстрее достичь своей цели, если они улягутся
[а не будут просто двигаться к ней].
 

Яков VI исполнил свой королевский и супружеский долг с холодной Анной Датской, но в дальнейшем никакого интереса к противоположному полу не проявлял. Он воспитывался, лишенный тепла материнской любви, под надзором сурового пресвитерианского гуманиста Джорджа Бьюкенена. Идеология второго этапа Реформации велела не упускать возможности лишний раз побить или выбранить ребенка за то, что тот был маменькиным сынком. Бедный мальчик, вздрагивавший при приближении наставника, искал утешения у других юношей. Первым из его фаворитов стал дальний родственник, красивый и обходительный Эсме Стюарт Д’Обиньи, воспитанный во Франции и бывший полной противоположностью отвратительным пресвитерианам (хотя по приезде в Шотландию он, по настоянию короля, обратился в истинную веру и стал пресвитерианином – впрочем, вовсе не отвратительным). К 1582 году Яков и Эсме уже позволяли себе объятия и поцелуи на публике, и суровые шотландцы заставили их расстаться, а француза выслали домой навсегда. Безутешный король написал стихотворение, посвященное горестной утрате и обращенное к Фениксу.

 
А ты, о Феникс, птица света,
Почему твои враги удалили тебя?
Чтобы все забыли божественные переливы твоего оперения, которые любили
И люди, и птицы – все, кто их видел? [150]150
  Примечание, перев.: В оригинале приведенный фрагмент стихотворения выглядит так:
And thou, о Phoenix, why was thou so moved,Thou foule of light, by enemies of thee,For to forget thy heavenly hewes, whilkis lovedWere baith by men and fowlis that did them see?  Примечание М. Фрая: Здесь имеется непереводимая игра слов, основанная на том, что в шотландском произношении (и современном, и XVI века) слова «fool» и «foul» звучат одинаково.


[Закрыть]
 

* * *

Яков VI вырос не только гомосексуалистом, но и вообще весьма своеобразным человеком: он является прекрасным примером того, как пресвитерианство, прививая человеку добродетели, может извратить его натуру. Этот король может считаться первым в ряду оригиналов и безумцев, которые, ударяясь то в милую эксцентричность, то в настоящую шизофрению, оживили историю современного Эдинбурга. Несмотря на то, что с родителями ему не повезло, род Стюартов в целом был весьма интеллектуальным, и он сам оказался чуть ли не главным интеллектуалом из всех, пусть его ум и был скорее проницательным и педантичным, нежели творческим. Преждевременно созревший и получивший странное воспитание, сочетавшее в себе порицание с лестью, Яков VI обрел высокое мнение о своих способностях – которые, впрочем, без сомнения были выше средних, подкрепленные хорошей памятью и знанием нескольких древних и современных языков. Образование дало возможность осмыслить, насколько серьезные проблемы стоят перед ним: малочисленность нации, заговоры, связанные с именем его матери, мятежное дворянство, надменное духовенство, бедность короны и страны в целом. Его достижения неоспоримы, однако нам все еще приходится гадать о том, кем на самом деле был «мудрейший из дураков христианского мира».

У короля хватало и других странностей, от тяги к обжорству до иррационального ужаса перед наемными убийцами или похитителями. В культуре он стремился все держать под контролем. Он покровительствовал культуре вычурной и формальной, которая в эпоху Возрождения цвела пышным цветом при европейских дворах. В своей резиденции Холируд он сформировал кружок поэтов, «Кастальский союз», названный так в честь мифического источника, бившего на горе Парнас. Он собственноручно составил правила стихосложения для этого кружка – «Правила и приемы, что следует соблюдать и чего сторониться в шотландской поэзии» (1584). Он обстоятельно поучал поэтов, как им следует писать, и в том, что касается стиля («рифмуйте последние Ударные слоги в строке»), и в том, что касается тематического содержания («если пишете о земных делах, используйте искаженные и простонародные формы слов» [151]151
  In His Maiesties Poeticall Exercises at Vacant Houres(Edinburgh, 1591), 61.


[Закрыть]). Одному из поэтов, Томасу Хадсону, король приказал переводить стихотворения француза Саллюста дю Бартаса; другому, Уильяму Фаулеру – стихотворения итальянца Франческо Петрарки. Таким образом, Яков VI приобрел в Европе репутацию покровителя искусств. Французский поэт Гильом дю Пейра написал в его честь такую хвалебную песнь:

 
О пресчастливая Шотландия, о трижды и четырежды
Пресчастливый Эдинбург, где стоит трон твоих королей!
Когда-то тебя звали Замком дев,
И теперь ты снова стал им, поскольку теперь в этом чудесном месте
Твой принц принимает девятерых дев-сестер,
Дочерей Юпитера, бессмертных муз. [152]152
  Poetes du XVIe Siècle, ed. A.-M. Schmidt (Bibliotheque de la Pleiade, 1953), 604.


[Закрыть]
 

Современный человек скорее увидел бы в этом сборище кучку своекорыстных лизоблюдов, стремящихся исполнить любой каприз надменного юноши. Этим объяснялось бы то, что поэзия «Кастальского союза» не выдержала испытания временем (не в пример сочинениям Макаров, созданных там же, у Святого Креста). Язык их произведений все еще полон жизни и значительно ими обогащен через обращение к самым различным источникам, однако во всем остальном поэты «Кастальского союза» казались бесконечно далеки от реальной жизни, которая бешено пульсирует в строках Роберта Хенрисона, Уильяма Дунбара, даже Гэвина Дугласа. Правда и то, что Роберт Айртон, секретарь королевы Анны, похоже, действительно является автором первоначального текста «Auld Lang Syne» – самой известной в мире шотландской песни. Другие поэты этого круга часто словно бы извиняются за свои произведения. Возможно, таким образом они извиняются перед народом за раболепное отношение к королю; чаще они, похоже, извиняются перед королем за то, что у них так плохо получается приспособить классические образцы, которые монарх велел копировать, к родным шотландским реалиям. Один из кастальцев, Джон Стюарт из Болдиниса, писал о лодочной прогулке на заливе Форт: