Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)

Серые кардиналы финансовых кругов, целиком политически приверженные идее единого и неделимого Соединенного Королевства, пытались ущемить шотландские интересы, которые на словах отстаивали. В результате им пришлось подчиниться общественному мнению, изрядно при этом подпортив свою репутацию. Единственным среди них, кто выбился из общего ряда, был лорд Клайдсмюр, директор банка Шотландии. В остальном кампанию против Херриса возглавляли «посторонние», наподобие де Винка и Ноубла или же самого Флетчера, министра-консерватора, родившегося в доме с видом на верфи Гринока, где работал его отец. Национализм не был основным мотивом их поступков, однако несомненно присутствовал – и кое в чем помогал. [447]447
  L. Barber, «The Scottish Economy at Mid-term: more than an invisible hand at work», in H. M. and L. N. Drucker (eds), Scottish Government Yearbook 1982(Edinburgh, 1982), 175–180.


[Закрыть]

* * *

Этот эпизод оказался поворотным пунктом в истории шотландского финансового сектора и имел разнообразные последствия. Янгер в 1989 году сменил Херриса на посту президента Королевского банка. Многие сочли эту должность подобающей наградой за роль, сыгранную Янгером семь лет назад. Действуя из-за кулис, «Джентльмен Джордж» сорвал планы Херриса, не вызвав, однако, неприязни к себе: эти двое отлично ладили, будучи представителями шотландского земельного джентри, и Херрис сам видел Янгера своим преемником. Но если Херрис ожидал, что это позволит сохранить в неприкосновенности былой патрицианский режим, он ошибался. В президентство Янгера, растянувшееся на все 1990-е годы, банком управляли «лаской и таской», одновременно, как выяснилось позднее, расчищая дорогу наверх суровому Джорджу Мэтьюсону. Инженер из Дунфермлина, Мэтьюсон не принадлежал к патрициям. Он вернулся на родину из Америки, где успешно делал карьеру, привлеченный профессиональными перспективами, когда стали разрабатывать нефтяные залежи на дне Северного моря. Вернувшись в Эдинбург, он проявил себя столь заметно, что в 1981 году его назначили главой Шотландского агентства по развитию (ныне «Шотландская инициатива»). В 1987 году он вошел в состав правления Королевского банка в качестве директора по стратегическому планированию и развитию. Херрис все еще не решил, в каком направлении развивать банк, и работа шла ни шатко ни валко. После того как президентом банка стал Янгер, Мэтьюсон сделался исполнительным директором. Он провел безжалостную реорганизацию, в ходе которой пострадали многие, и которая заложила прочную основу для роста. В 1998 году Королевский банк стал первой шотландской компанией, прибыли которой превысили миллиард фунтов стерлингов. Мэтьюсона возвели в рыцарское звание.

Но вершина карьеры Мэтьюсона была впереди. Шотландским банкам пришлось принять трудные, но спасительные решения, и английским банкам предстояло последовать их примеру. В 2000 году местный соперник Королевского банка, банк Шотландии, попытался захватить намного более крупный Национальный Вестминстерский банк, предложив 20 миллиардов фунтов за контрольный пакет акций. Подраться друг с другом шотландцы любят даже больше, чем враждовать с англичанами, и этот шаг подтолкнул Мэтьюсона к действиям. У Королевского банка не было средств для покупки Национального Вестминстерского, поэтому Мэтьюсон получил кредит у американских инвесторов из банков «Меррилл Линч» и «Голдман Сакс». И после напряженного, жестокого сражения победил. На следующий год, когда Янгер покинул поста из-за проблем со здоровьем, Мэтьюсон стал президентом Королевского банка. Причем еще до того, как завершилась процедура поглощения. [448]448
  D. Torrance. George Younger(Edinburgh, 2008), chs 13 and 14.


[Закрыть]

В 2007 году должны были пройти выборы в восстановленный в 1999 году шотландский парламент. Мэтьюсон объявил, что будет голосовать за Шотландскую национальную партию. В письме в газету «Скотсмен» он заявил: «Я не разделяю страха перед независимостью, который в настоящее время преследует тех, кто больше всего потеряет от изменения статус-кво, и тех, кто рассматривает Шотландию как источник надежных депутатских кресел, гарантирующих тем самым власть над Соединенным Королевством» – то есть лейбористов. Далее письмо гласило: «Кроме того, замечания относительно проникновения на английский рынок явно абсурдны. В настоящее время огромная часть английского рынка финансовых услуг обеспечивается компаниями Соединенных Штатов, Голландии, Германии, Ирландии и т. д. Глобализация уже состоялась, и шотландские компании приняли ее и осознали ее преимущества». [449]449
  The Scotsman, 15 March 2007.


[Закрыть]Иными словами, Шотландии не следует опасаться экономических последствий независимости. Они могут быть довольно суровыми, но шотландцы тоже бывают суровыми: посмотрите на Мэтьюсона. В его лице шотландские банкиры сильно отошли от джентльменов старой школы. Эдинбург пока не готов к политической автономии, но и финансовая автономия как первый шаг – вполне достойный результат.

Однако высокие устремления Эдинбурга получили серьезный удар в форме международного кредитного кризиса, разразившегося осенью 2008 года. Банк Шотландии, не в состоянии расти темпами, которых требует выживание на глобальных рынках, был продан «Галифакс билдинг сосайети», а его руководство фактически перебралось в Англию. В то же время Королевский банк, по-прежнему культивирующий национализм, раскинул свои сети слишком широко и ввязался в рискованные операции. Когда разразился кризис, банк предъявил рынку убытки за предшествующий год в размере 28 миллиардов фунтов (самые крупные среди корпораций Великобритании). Обоим институтам потребовалась помощь центрального правительства. Банк Шотландии по сути растворился в огромном новом конгломерате с неясными перспективами. Королевский банк Шотландии уцелел, но принадлежит отныне большей частью государству. В целом банковское дело в Шотландии после трех веков процветания почти уничтожено. Если его и ожидает какое-то будущее, оно вряд ли напомнит о славном прошлом.

Походит ли это на погребальный звон по Эдинбургу как финансовому центру? Хотя сейчас ничего нельзя утверждать наверняка, долгая история, по крайней мере, придала местной финансовой деятельности глубину и разнообразие. Последствия кризиса еще не преодолены, однако второй важный сектор, страховое дело, успешно справляется с трудностями. Что же касается третьего сектора, то инвестиционные фонды уже с середины 2008 года заявляли, что их клиенты уходят с мировых рынков. Во всяком случае в этом отношении шотландцы проявили присущую им рачительность. Наверное, в ней кроется залог возрождения.

* * *

В современном мире, в таких источниках могущества, как Нью-Йорк и Сан-Франциско, зачастую можно проследить крепкую связь между финансовой олигархией и сильными наркотиками. Несомненно, кельтская любовь к опьяняющим напиткам проявляет себя и в Эдинбурге. Официальный доклад 1976 года засвидетельствовал, что жители Эдинбурга (а вовсе не Глазго) пьют в Шотландии больше всех. И с приходом «первой волны порока» Эдинбург оказался и главным потребителем наркотиков. [450]450
  S. E. Dight. Scottish Drinking Habits(London, 1976), 23, 51.


[Закрыть]

Наркотики из группы опиатов гуляли по Эдинбургу 200 лет. Они прибыли в город вместе с шотландцами, служившими в Индии. На пристрастие к наркотикам поначалу смотрели без страха, но все же осуждали. О сэре Джеймсе Макинтоше, который, если бы не пагубное пристрастие, мог бы добиться в 1821 году кафедры этической философии в университете, говорили, что он «практически совершенно бесполезен». Томас де Куинси, приехавший в 1821 году вкусить удовольствий эпохи Просвещения, был наркоманом и без труда находил способы утолить тягу; он написал автобиографию-признание, в которой назвал себя «опиумоглотом». Знакомство с наркотиками не ограничивалось избранным кругом. Джон Инглис, судебный клерк, записал в дневнике 28 марта 1880 года, что у его жены «страшно болят зубы. Она сходила к аптекарям и достала немного героина, снадобья, состоящего, судя по запаху, частично из хлороформа. Это сказалось на ее нервах самым благоприятным образом». Героин оставался в открытой продаже вплоть до Первой мировой войны, когда правительство его запретило, поскольку шотландские солдаты в письмах из окопов просили родных снабдить их этим зельем. В Эдинбурге героина по-прежнему оставалось достаточно чтобы «подсесть» на него. Героин можно было приобрести по рецепту фармаколога на Шэндвик-Плейс в фешенебельном Вест-Энде. Наркоманы приезжали из периферийных микрорайонов, застроенных муниципальными домами, но не все наркотики употреблялись пролетариями или преступниками; медицинская диссертация на эту тему называлась «От Морнингсайда до Мюирхауза». Иными словами, наркотики употребляли не только в трущобах, но и в респектабельных пригородах. [451]451
  V. Berridge and G. Edwards. Opium and the People(London, 1981), 13; L. Bulwer. Historical Characters(London, 1868), II, 93; J. R Findlay. Personal Recollections of Thomas de Quincey(Edinburgh, 1886), 39–40; L. Foxcroft. The Making of Addiction: The Use and Abuse of Opium in Nineteenth-century Britain(Aldershot, 2007), 83 et seq.; J. Inglis. A Victorian Edinburgh Diary, ed. E. Vaughan (Edinburgh, 1984), 106; W. Aitken. Science and Practice of Medicine(London, 1880), II, 115; G. S. Muir. «The Trade in Morphine to the East», British Medical Journal, 1910, 1, 240; N. Olley. «From Morningside to Muirhouse; towards a local governance of the self in drug policy», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2002, especially 42.


[Закрыть]

В 1969 году число осужденных в Эдинбурге за хранение наркотиков равнялось пятнадцати. На следующий год оно возросло до двадцати девяти человек – скромное начало неизбежного роста. Полицейский надзор раньше был прост и эффективен, но теперь случаи употребления наркотиков в рабочих пригородах Крейгмиллар, Лейт или Мюирхауз множатся и множатся, и ситуация все печальнее. Поставка и распространение наркотиков – важная часть криминального бизнеса, приносящая существенный доход, пусть и от продажи малых партий. К 1985 году уже свыше 300 человек осудили за хранение или распространение героина. В начале десятилетия с наркотиками было связано менее одного процента дел в Верховном суде; ныне этот показатель достиг 27 процентов, и преступников нисколько не смущают суровые приговоры.

Вдобавок появился и такой бич, как СПИД, спровоцированный использованием наркоманами общей иглы для уколов. Больше всего ВИЧ-инфицированных в Лондоне, но и Шотландия не сильно отстает. И среди шотландских городов первое место по ВИЧ занимал Эдинбург 1980-х (три из каждых пяти случаев). То есть у нас дела обстояли даже хуже, чем в Лондоне. Причина очевидна. Местная полиция стремилась помешать использованию шприцов и игл, конфискуя их везде, где только видела. При дефиците стерильного снаряжения наркоманам не оставалось ничего иного, кроме как делиться шприцами и иглами. Позднее число арестованных за хранение и употребление героина сократилось вследствие «естественной убыли» (закоренелые героинщики поумирали). Сегодня проблемой являются рекреационные наркотики, но в Эдинбурге положение с ними, кажется, не хуже, чем где бы то ни было. Во всяком случае от табака и алкоголя умирает намного больше людей. [452]452
  Olley. «From Morningside to Muirhouse», 81, 107–108, 121–123, 147.


[Закрыть]

* * *

ВИЧ-инфекция может распространяться и половым путем, но история секса в Эдинбурге в XX веке весьма темна по сравнению с имеющимися у нас богатыми свидетельствами о прежних временах. Правонарушения сексуального характера больше не вызывают публичного скандала. И это обстоятельство, среди прочего, ослабило внимание общества к проституции, практически подведя черту под ее долгой историей. В 1842 году Уильям Тейт насчитал 800 проституток и 200 борделей, а полицейский доклад 1901 года сообщал о 424 проститутках и 45 борделях – возможно, полиция подправила статистику из своих соображений. В 1920-х годах стороной столичной жизни, которой не одобрял Эдвин Мюир, было обилие секса:

Нигде я так ни омывался, ни соблазнялся и ни окутывался носящимся в воздухе половым влечением, как на определенных улицах… Эдинбурга. Это влечение заполняет главную площадь и растекается по всем прилегающим заводям и водоемам: по чайным, ресторанам и кинотеатрам. Укрыться от него можно только в пабах, куда по обыкновению запрещается входить женщинам, но где, тем не менее, всегда хватает посетителей. Там мужчины, подобно морякам после трудного и изматывающего плавания, укрываются в тихой гавани и кутаются в надежный плащ спиртного. [453]453
  E. Muir. Scottish Journey(London, 1936), 198.


[Закрыть]

Господствующий пуританизм не изгнал внебрачный секс, на что хватило смелости указать священнику Симпсону Марру из церкви Богоматери: «Анналы церкви в прошлом часто удручали, повествуя о местных обычаях. Церковь преследовала тех, кто удовлетворял спрос, а не тех, кто создавал предложение. Она также часто забывала об отношении Христа к падшим женщинам». Церковь в ответ на это признание лишила Марра прихода и даже сана. [454]454
  G. S. Marr. Sex in Religion(Woking, 1936), 99.


[Закрыть]

После Второй мировой войны самым печально знаменитым адресом была Дэнъюб-стрит, где миссис Дора Нойс верховодила домом на пятнадцать постоянных девушек и двадцать пять «девушек по вызову», которых приглашали по телефону в часы пик, например, когда проводилась генеральная ассамблея шотландской церкви. Сама миссис Нойс, облаченная в меха и костюм-двойку, держалась с немалым достоинством в тех сорока семи случаях, когда ее вызывали в суд за «безнравственные доходы». Заведение закрылось после ее смерти в 1976 году. Сейчас в Эдинбурге нет знаменитого борделя, зато имеются два-три десятка саун, служащих той же цели. Городской совет санкционировал их из-за страха перед принявшим характер эпидемии СПИДом, – в сущности как способ контроля проституции. Легальные сауны должны отвечать официальным стандартам, которым не соответствуют незаконные бордели; полиция, кажется, тоже предпочитает такое положение дел. Но даже при этом проститутки не покинули улицы. Их численность по оценкам 2004 года достигала 100 девушек, примерно половина которых доступна каждую ночь. Иногда их можно увидеть и в центре города, но по большей части они работают в Лейте. Беда в том, что Лейт изрядно облагородился, в нем появилось множество ресторанов, коктейль-баров и фешенебельных квартир с видом на залив Форт. Поэтому полиция вынудила девиц легкого поведения перебраться в район, который в докладе обозначен как «зона ограниченного преследования»; такой район не выглядит очень привлекательным. [455]455
  Expert Group on Prostitution in Scotland: Being Outside: Constructing a Response to Street Prostitution(Edinburgh, 2004), 19.


[Закрыть]

* * *

Культура города основана не на этом чувственном уровне. С 1946 года город принимает у себя Международный фестиваль искусств и за минувшее время несомненно повидал выступления величайших артистов мира. И все же эти ежегодные посещения долго оставляли горожан равнодушными, а иногда и раздражали. Джон Драммонд, директор фестиваля с 1978 по 1983 год, однажды даже бросил: «Нас тут не желают видеть»; незачем уточнять, что он управлял фестивалем из Лондона.

Как и во многом другом, истинные чувства Эдинбурга понять трудно. В свое время наблюдалось некоторое ритуальное заискивание перед фестивалем. При этом журналист и ведущий телевикторины Магнус Магнуссон писал в «Скотсмене» в 1967 году: «Мне сложно поверить, как кто-либо может не соглашаться с мнением, что Международный фестиваль вознес Эдинбург после веков забвения в настоящие столицы». Наверное, это громкое заявление объяснялось тем, что Магнуссон знал: есть и несогласные с ним. Один из несогласных, Том Нэйрн, ныне профессор глобализма в Мельбурнском университете, огрызнулся знаменитой статьей в «Нью стейтсмэн», полной яростных нападок на «Фестиваль мертвых»:

Люди беспрестанно замечают, сколь малое влияние фестиваль оказывает на настоящую, повседневную жизнь города, но чего они ожидали? Почва, которую Шотландия предлагает хрупкой фестивальной культуре, – это заплесневелая религиозность в милю глубиной; и что способно прорасти из такой почвы? Душа Эдинбурга – черная библия, замаринованная в скуке веками проповедей, запеленутая церковью в поношенный фрак; какую новизну может внести в это двадцать один год фестивалей? [456]456
  New Statesman, 10 Nov. 1967.


[Закрыть]

На самом деле религия ныне вошла в Эдинбурге в крутое пике. Три века мрачного кальвинизма отброшены, обнажился гедонизм, который подспудно присутствовал всегда, и скоро в Эдинбурге будет едва ли больше безумного фанатизма, чем в любом другом крупном городе западного мира. Это тоже может быть причина, по которой Эдинбург постепенно примиряется со своим фестивалем.

Среди сменяющих друг друга директоров фестиваля молчаливо предполагалось, что высокая культура – нечто такое, что следует завозить извне. Ее можно привозить в Эдинбург, ее можно демонстрировать в Эдинбурге, но от Эдинбурга никогда не ждали чего-то большего, чем желание наблюдать и выказывать благодарность – например, какого бы то ни было вклада в высокую культуру. Через пять лет шотландский драматург Роберт Кемп решил, что пора показать, как в прошлом Шотландия оказывалась способной на собственный вклад. Он возобновил постановку пьесы сэра Дэвида Линдсея «Три поместья». Пьеса произвела сильное впечатление на зрителей, но эффект был кратковременным. [457]457
  Текст пьесы был опубликован: Satire of the Three Estates, ed. R. Kemp, introduction by T. Guthrie (London, 1951).


[Закрыть]Фестиваль по-прежнему игнорировал шотландскую культуру, словно ее не существовало. А жители Эдинбурга продолжали игнорировать фестиваль.

Это изменилось, хотя и не благодаря самому фестивалю. Скорее, причина в том, что возникли и восстановили равновесие два новых фестиваля. Один – это Фриндж, привнесший великое разнообразие культур, настоящий рынок культуры, нацеленный именно на развлечение зрителей, а не на собирание денег. И на этом рынке жители Эдинбурга охотно тратят свои средства. Второй – книжный фестиваль, опирающийся на давние литературные традиции этого города. Он тоже напоминает нам о том, сколь многообразна культура, которую невозможно свести к высокой культуре международной элиты. В своей любви к книгам Эдинбург выражает себя, не кичась прошлым, наряду с культурами других мест. И возникает вдруг в своих истинных цветах, мало отличных от тех, какими рисовал Дэвид Уилки два столетия назад. Здешняя культура лишена вычурности и помпезности, гламура и блеска; это тихая и непритязательная культура, оттого не менее глубокая, в которой люди довольствуются игрой на скрипке или чтением романа, когда по окну барабанят капли дождя, а в камине потрескивают дрова. И эта культура подходит Эдинбургу как нельзя лучше.

Заключение

Четырнадцатого октября 2004 года ЮНЕСКО, организация ООН по вопросам образования, науки и культуры, провозгласила Эдинбург первым в мире «городом литературы». Шотландская делегация выехала в штаб-квартиру ЮНЕСКО в Париже, чтобы подтвердить заслуженность награды.

Выступая под сенью Эйфелевой башни, министр культуры Шотландии миссис Патриция Фергюсон (родом из Глазго), сказала: «Я чрезвычайно рада, что Эдинбург признан ЮНЕСКО первым в мире городом литературы. Это хорошая новость не только для Эдинбурга, но и для Шотландии в целом. Она подтверждает положение Шотландии как страны отличной литературы».

Из Парижа подал голос и Джеймс Бойл (тоже родом из Глазго), председатель учрежденной правительством Шотландии комиссии по культуре, бывший председатель Шотландского художественного совета и бывший глава шотландского радио. Он сказал: «Я поражен. Едва мы услышали эту новость, то сразу вскочили и подняли тост за Эдинбург». [458]458
  The Guardian, 14 Oct. 2004.


[Закрыть]

В недавнем стремлении к международной известности Глазго несколько опережал Эдинбург, поэтому, наверное, вполне уместно, что именно жители Глазго выступили в авангарде успешной кампании за это почетное звание. Или же причина в том, что в самом Эдинбурге не удалось найти никого, готового проявить интерес к подобным ничего, в общем-то, не значащим званиям.

Фактически в XX веке Эдинбург менее всего за шесть минувших столетий отличился в области литературы; обстоятельство на которое, пожалуй, с чрезмерной радостью обыкновенно указывают шотландцы из других городов. По крайней мере, сегодня, в начале XXI века, наблюдаются несомненные признаки возрождения. Эдинбург сделался родным домом для писателей, которые не просто добились успеха, но и превратились в глобальных мегазвезд, приобрели славу и состояния, превышающие все те, что известны литературной истории города. И некоторые из них прославились написанием книг на тему, которой давно пренебрегали – об Эдинбурге и его жителях.

Возрождение в литературе шло рука об руку с возрождением в жизни. Эдинбург разбогател на финансовых операциях и, чуть ли не себе вопреки, наслаждался полученным опытом. Он щеголял богатством, как никогда не раньше, как не смел щеголять им в прошлом. Это находило отражение в магазинах и улицах, барах и ресторанах, нарядах горожан и автомобилях, на которых они ездили. «Физическая ткань» города вдруг заиграла красками после эпохи безразличия к внешнему виду. Позорные пустыри стали застраивать. Вновь появились статуи знаменитых сынов города. Новые здания выглядели не вычурными, а органичными, как музей Шотландии, шато или, скорее, донжон, на который архитектора вдохновили работы Корбюзье, из-за чего принц Уэльский перестал считаться патроном данного строения; как шотландский парламент – наверное, немного слишком каталонский снаружи, благодаря архитектору Энрику Миральесу, но напоминающий изнутри Келиддонский лес Тристана, только в камне. И прежде всего парламент не просто заставил Эдинбург снова выглядеть столицей, но и ощутить себя таковой. И имело место еще одно обновление.

Безусловно, многое осталось тем же самым. Вернись в город сэр Вальтер Скотт, он легко бы наметил себе путь от своего первого дома на Джордж-сквер до тех, где жил потом – на Касл-стрит и Уокер-стрит, и обнаружил бы, что окружение мало изменилось (о Джордж-стрит сказано достаточно, повторяться не будем). В тех частях города, которых сэр Вальтер никак не мог видеть, наподобие южного пояса вилл от Грейнджа до Мерчистона, уютное буржуазное существование продолжается в полном соответствии с укладом. Кварталы богемного свойства, как Стокбридж или Брантсфилд, обновляются с каждым подрастающим поколением. Эстер-роуд и Далри-роуд по-прежнему представляют собой подлинные викторианские рабочие пригороды. Эдинбург, конечно же, изменился, в некоторых отношениях сильно – и все же трудно представить себе другой город Великобритании, который изменился столь незначительно.

Быть может, именно успешная смесь старого и нового оставляет относительно мало места возрождению. Городу еще предстоит обзавестись полумиллионом жителей, хотя к числу горожан вполне можно добавить пару сотен тысяч тех, кто проживает за городской чертой, но регулярно ездит в Эдинбург на работу из Лотиана и через мост Форт-роуд (построен в 1964 году) из Файфа. Но это ничто по сравнению с 28 миллионами жителей Токио или 18 миллионами жителей Бомбея, Мехико и Сан-Паулу. И все же, возможно, в новом веке человечество устанет от мегаполисов и снова осознает все преимущества малых размеров. Оно найдет их в Эдинбурге. Район Сентрал еще можно за полчаса пересечь пешком, и любой, кто так поступит, почти наверняка встретит на пути знакомого. Если Эдинбург и столица, он зачастую вызывает ощущение пребывания в деревне. А из-за тесных отношений их жителей деревни тоже могут предложить завидный вариант человеческого существования. Три писателя «города литературы» объясняют, что это именно так.

Александр Макколл Смит славит Эдинбург буржуазии. Он с ним хорошо знаком, хотя очутился в этой среде уже студентом университета (он родился в империи и в этом отношении типичный шотландец). После недолгого флирта с шотландским национализмом он получил диплом юриста, а позднее стал профессором судебного права в университете. Одновременно он увлекся беллетристикой. Хотя во многом сама карьера подготовила его к жанру, который он предпочитает, к «мягкому» детективу, место жительства тоже оказало влияние и напитало пронзительной иронией роман «Скотланд-стрит, 44» (2005). Идея повествования, охватывающего жизни разных людей что проживают на одной лестнице типичного дома в Новом городе, не оригинальна, но все предыдущие примеры чересчур рафинированные. Макколл Смит в некотором смысле тоже рафинирован, хотя и настроен достаточно сатирически, чтобы остановиться на грани приторности: фактически он язва, но самая приятная из всех возможных.

Почти в самом конце романа Макколл Смит, в разговоре между двумя персонажами, Энгусом Лорди и Доменикой Макдональд, предъявляет обвинение Эдинбургу. Они обсуждают злое, враждебное стихотворение Рутвена Тодда. Энгус говорит:

– Эдинбург крупной буржуазии… раньше был именно таким. Хрупким. Эксклюзивным. Замкнутым на себя. И наделенным сильнейшим снобизмом.

– И по-прежнему таким остается, – тихо произнесла Доменика. – В свои самые худшие мгновения.

– Но намного лучше, чем раньше, – возразил Энгус Лорди. – Нынче очень редко видишь у людей настоящее, холодное, эдинбургское отношение. Высокомерие сломлено. Они просто не могут сохранить его безнаказанно. Мерзкое неодобрение всего, что двигается, – оно исчезло.

Доменику Энгус, похоже, не вполне убедил.

– Не уверена, – сказала она. – Что отличает Эдинбург от других городов на этих островах? А он, знаешь ли, отличается. Я думаю, в нем по-прежнему есть определенная надменность, интеллектуальная сварливость…

Энгус Лорди улыбнулся.

– Но Доменике все это нравится, – протянул он с озорной усмешкой. – Она, знаете ли, чуточку Джин Броди. [459]459
  A. McCall Smith. 44 Scotland Street(Edinburgh, 2005), 321.


[Закрыть]

На противоположном конце социальной лестницы находится Эдинбург Ирвина Уэлша из романа «На игле» (1993) – город наркоманов, город юнцов, пристрастившихся к героину (среди прочей «дури»). От некоторых эпизодов в этом рыхлом произведении просто тошнит, но одна особенность все перевешивает – его лингвистическое богатство. Уэлш – новатор в области шотландского языка. Традиция, установленная романами сэра Вальтера Скотта, которой следовали почти все местные авторы, состоит в следующем: диалог может быть разукрашен шотландским диалектом, но повествование должно вестись на английском; единственным крупным исключением является рассказ Роберта Луиса Стивенсона, полностью написанный по-шотландски, – «Окаянная Дженет». Уэлш нарушает эту традицию. Он употребляет шотландский не постоянно, но по большей части, как в диалогах, так и в нарративе. Это шотландский, который раньше не появлялся в печати, современный народный язык рабочего Эдинбурга, простой, жаргонный диалект, наверное, вульгарный на вкус пуристов из Шотландского языкового общества.

Действие романа «На игле» происходит в конце 1980-х, в эпоху распространения ВИЧ, и большей частью в Лейте до облагораживания последнего. В ту пору немногие туристы отваживались туда зайти, а если заходили, то всеми силами рвались убраться целыми, на такси со стоянки в начале Лейт-уок. Вот тут-то Уэлш и рисует сцену, когда его персонажи начинают страдать от абстиненции:

На остановке на Лейт-уок не было ни одного такси. А когда не надо – сколько угодно. Вроде бы только август, а у меня аж яйца задубели. Ломки ещё не начались, но они уже, бля, в пути, будь уверен… Таксисты, бля. Суки загребущие… – бессвязно, задыхающимся голосом ворчал Дохлый. Когда он вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть Лейт-уок, его глаза выпучивались, а сухожилия напрягались.

В конце концов подъехало такси. Несколько чуваков в «болониях» и куртках на молнии стояли здесь еще до нас. Не думаю, что Дохлый их заметил. Он кинулся на середину улицы, вопя: ТАКСИ!.. [460]460
  I. Welsh. Trainspotting (London, 1993), 4: перепечатано с разрешения The Random House Group Ltd. [Перевод В. Нугатова. – Прим. перев.]


[Закрыть]

Романы Иэна Рэнкина охватывают весь социальный спектр Эдинбурга и все же из-за сюжетов тяготеют к «нижнему краю». Их герой, инспектор-детектив Джон Ребус, внешне не очень интересный человек, даже если встретить такого в его любимом баре «Оксфорд». Помимо работы, его мало что интересует – покурить, выпить и угрюмо поглядеть на мир: все эти пороки довольно типичны для Эдинбурга. Ребус искупает эти недостатки тем, что ухитряется в конечном счете и на свой лад раскрывать преступления и побеждать, хотя бы на некоторое время, даже если сам при этом остается в проигрыше. Многие читатели отождествляют себя с таким героем, причем не только проживающие в его родном городе.

Жизненно важно, что действие происходит именно в Эдинбурге. Ничего похожего на эти романы не могло быть написано в середине XX века, потому что на город и на всю Шотландию тогда махнули рукой. Ныне же в Эдинбург вернулись краски и движение, лишний раз оттеняя цинизм и усталость Ребуса, человека прежней эпохи, зачастую на дух не переносящего современность.

Уэлш увлек нас в Лейт, так давайте посмотрим, как, в свою очередь, обрисовывает этот район Рэнкин. Налицо прогресс. В романе «Пусть кровоточит» (1995): «Лейт все еще сохранял прежнее, единственное в своем роде обаяние: он был по-прежнему чуть ли не единственной частью города, где можно днем увидеть проституток, мерзнущих в коротких юбках и открытых жакетах. Ребус по Бернард-стрит прошел мимо нескольких, готовых торговать собой: юрк в машину – и уже в тепле и уюте». Коль скоро мы переходим к «Вопросу крови» (2003), тут Лейт уже не вечный и неизменный, а «всегда на грани какого-то возрождения. Когда склады превращали в „шикарные квартиры“, или открывали комплекс кинотеатров, или стояла у причала открытая для посещения туристов устаревшая яхта королевы, всегда шли разговоры о „восстановлении“ порта. Но… этот район никогда не менялся: все тот же прежний Лейт, все те же прежние лейтяги». Всего через год, в романе «Рядом с мясным рынком» (2004), перемены признаны свершившимися: «Лейт, некогда процветающий корабельный порт, с характером, отличным от характера города, в последние несколько десятилетий пережил тяжелые времена: упадок промышленности, потом культура наркотиков, проституция. Одни его части подверглись перестройке, другие прихорошились. Понаехали приезжие и не желали видеть прежний, грязный Лейт». [461]461
  Rankin. Let it Bleed(London, 1995), 113; A Question of Blood(London, 2003), 290; Fleshmarket Close(London, 2004), 69.


[Закрыть]

За передним планом перемен, отрицать которые невозможно, хоть и не всегда желанных, есть и задний план, что не меняется вовсе. Рэнкин, который твердо основывает свои произведения на реальности, способен ударяться в абстрактное: «Архитектура Эдинбурга лучше всего подходит к зимнему, резкому, холодному свету. Возникает ощущение пребывания где-то далеко на севере, в каком-то месте, зарезервированном для самых крутых и самых безрассудно-храбрых». Или опять: «были те, кто говорил, что Эдинбург – город-невидимка, скрывающий истинные чувства и намерения, его жители респектабельны лишь снаружи, его улицы кажутся временами застывшими. Этот город можно посетить и уехать, так и не поняв, что им движет». Даже Ребус способен на подобные размышления, хотя его они возвращают обратно на землю, снова вписывая в пространство и время: «Разделенный город, думал Ребус, разделенный между Старым на юге и Новым на севере. Или же между востоком („Хайберниан“) и западом („Хартс“). Город, который его прошлое определяло ничуть не меньше, чем настоящее, и который лишь теперь, с появлением парламента, смотрит в будущее». [462]462
  Rankin. Let it Bleed, 47; Set in Darkness(London, 2000), 222, 260.


[Закрыть]

Выросший на первоначальном вулканическом камне, сглаженном морями и реками, исторический городской ландшафт кажется почти творением природы. Если смотреть на город издалека, зубчатые стены Эдинбургского замка, громоздкий купол Старого колледжа и неисчислимые шпили церквей выстраиваются в гармоничную перспективу. И все же гармония обманчива. В понижениях и впадинах таятся от невооруженного глаза глубинные силы, которые действуют в городе, продолжая обретать материальное воплощение – ныне в дворцах финансов в центре и пригородах, в самом шотландском парламенте, с его внутренним каменным лесом у подножия Седла Артура. Одна из достопримечательностей Эдинбурга – то обстоятельство, что пытливый взгляд может увидеть эволюцию города за минувшие 3000 лет, с тех пор как на Скале возвели первую крепость. А одна из бед Эдинбурга – тот факт, что некоторые верят, будто богатство и разнообразие многократно увеличатся, если растянуть их на дыбе некоего рационального плана. Но история города сама по себе есть аргумент против всех попыток усовершенствования. Хотя тут многое нацелено на совершенство и в самом деле его отражает, целиком город никогда не был свободен от несовершенства. Посему красота продолжает пребывать рядом с уродством, добро – со злом, любовь с ненавистью – и Эдинбург не был бы Эдинбургом, если бы дело обстояло иначе. Он определенно олицетворение Шотландии, а может, и всего нашего мира.