Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)

Собор превратился в форменный сумасшедший дом. Все начали швыряться скамейками. Часть прихожан демонстративно вышла из церкви, чтобы присоединиться к мятежной толпе, бушевавшей на улице. Другие остались освистывать епископа. Магистраты норовили выдворить зачинщиков, началась потасовка. Священники пытались продолжить службу, но недовольные еще не закончили; выйдя из церкви на Хай-стрит, они стали нападать на тех, о ком было известно, что те поддерживают нововведения. Они загнали Хэнни на самый верхний ярус собора, и ему пришлось прятаться там до вечера. Они набрали по переулкам нечистот и забросали ими Линдсея.

Это был единственный раз, когда литургию в соборе хотя бы дослушали до конца. Во время вечерней службы священники быстро пробормотали сокращенный вариант за закрытыми на засов дверьми. Им еще предстояло встретиться с толпой, собравшейся на улице. Линдсея опять немного помяли, и спас его только граф Роксбург, который засунул епископа в свою карету и помчался к Холируду. По дороге их осыпали градом камней. В течение недели правительство было вынуждено объявить, что отказывается от нового молитвенника.

Религиозная политика Карла I потерпела крах, как вскоре в Шотландии произошло и с королевской властью вообще. К октябрю Тайному совету пришлось, ради собственной безопасности, перебраться в Линлитгоу, предоставив столицу толпе, сильно разросшейся за счет людей, прибывших со всех краев равнин Шотландии, чтобы выразить недовольство новым молитвенником. Они толпились на улицах, строя планы, дискутируя, выступая и ожидая великих событий. Государственные учреждения позакрывались. Революция была на пороге. [166]166
  Brown. «The Social, Political and Economic Influences», 389.


[Закрыть]

* * *

По-настоящему революция началась тогда, когда сословия (дворяне, помещики, вольные горожане и духовенство) оказались в политическом вакууме. Им пришлось самим обеспечивать подобие порядка и самим вставать у кормила власти. В отсутствие парламента и генеральной ассамблеи пришлось сформировать то, что в позднейшие века назовут временным правительством. Каждое сословие выдвинуло своих кандидатов, которые в ноябре начали совместные заседания так называемых «Четырех столов», за которыми сидели общим числом шестнадцать человек. Их статус оставался неясным, как было неясно и то, что они, собственно, должны делать. Однако они узаконили Ковенант, в котором излагалась позиция народа как религиозной и политической общности, выступавшей против законного монарха.

Одним из тех, кому поручили составлять Ковенант, был начинающий молодой адвокат из Эдинбурга, двадцатисемилетний Арчибальд Джонстон из Уорристона. Происходил он из купеческой семьи и был воспитан матерью, истовой пресвитерианкой. Он и сам бы мог стать священником, однако собственная семья предупредила, что он слишком пылок. Даже близким он казался суровым фанатиком-кальвинистом, несгибаемым, бесчувственным, безжалостным. Однако он хорошо владел пером. Ему принадлежат наиболее звучные фразы Ковенанта, такие, как «день, когда королевство сочетается браком с Господом Богом». Шотландия явилась новым Израилем – это «единственные два народа, присягнувшие в верности Господу». Церковь, возможно, и «предавалась блуду с другими возлюбленными», но теперь «для Господа и его беглой супруги снова настал медовый месяц».

Брачные метафоры давались Джонстону особенно легко. Как и Нокс, он, вероятно, был одержим сексом. В своем дневнике он вел счет «плотским, но предположительно законным удовольствиям», которым предавался, предварительно подготовив к ним свою супругу благочестивой беседой. Он описывал эти подробности жизни потому, что верил, что Бог ежечасно направляет ее и контролирует. Он подолгу рассуждал, мучительно эмоционально, что Создатель имел в виду тем или этим жестом. Однако стоило Джонстону разобраться в чем-либо, ничто не могло заставить его изменить свое мнение. Он был человеком совершенно невыносимым, но готовым тяжко трудиться без вознаграждения, и знал законы, касающиеся церкви, вдоль и поперек. [167]167
  Diary of Sir Archibald Johnston of Wariston, ed. G. M. Paul (Edinburgh, 1911), II, 76,196, 272.


[Закрыть]

Пока Джонстон и другие работали над Ковенантом, Карл I наконец-то отреагировал на последние события. После нескольких месяцев бездействия король внезапно выпустил беспощадную прокламацию, в которой отвергал все компромиссы по религиозным вопросам, приказывал несогласным эдинбуржцам прекратить бунт под угрозой того, что в противном случае они будут считаться изменниками, и покинуть город, а также запретил возвращаться туда без согласия королевского Тайного совета. Однако все это были пустые угрозы. У короля не имелось сил привести их в исполнение.

Единственное, в чем Карл I преуспел, – в том, что ему удалось-таки спровоцировать публикацию Ковенанта. Документ оказался длинным и довольно бессвязным. Целые разделы опровергали предыдущие декларации и статуты, однако его цели были вполне ясны. Он призывал народ осудить пороки папизма и твердо стоять за истинную, богоугодную веру. Ковенант заканчивался «национальной клятвой и подписью нерушимой», скрепляя право Шотландии на духовную и гражданскую свободу – однако осуществляемую так, как полагается, в согласии с принципами Реформации и с уважением к законной власти. Воинствующие пресвитерианцы стремились продемонстрировать свою законопослушность, поэтому, подписывая Ковенант, они выступали не против королевской власти как таковой, но против злоупотребления королевской властью. Такой подход удовлетворял не только их самих, но и весь народ.

К 28 февраля 1638 года работа над документом была завершена, и его зачитали с кафедры церкви Грейфрайерс. Лорд-адвокат, Томас Хоуп из Крейгхолла, засвидетельствовал законную силу документа. Люди всех сословий, от дворян до священников, а затем и рядовые горожане начали ставить свои подписи. Сбор подписей продолжался два дня. Затем копию Ковенанта переслали во все шотландские приходы. В каждом отдельном случае ее полагалось снова зачесть с кафедры (это занимало полчаса), а затем все должны были подписаться.

В своем дневнике от 1 апреля Джонстон описал церемонию, состоявшуюся в эдинбургской церкви Троицы. Священником там был преподобный Генри Роллок, в приходе которого числилось несколько важных титулованных особ. Зачитав Ковенант, он попросил всех поднять руки и поклясться именем Господа. «В этот миг все встали, подняли руки и залились слезами, а возгласы, вздохи и рыдания, раздававшиеся по всей церкви, слились в божественную гармонию, поскольку все это было невиданно и неслыханно прежде». [168]168
  Diary of Sir Archibald Johnston of Wariston, ed. G. M. Paul (Edinburgh, 1911), II, 297.


[Закрыть]

* * *

События покатились снежным комом. Движение в поддержку Ковенанта, начатое воинствующими пресвитерианцами, превратилось в общенародное. Многими, без сомнения, двигало опасение, что Реформация может быть отменена. Этих опасений было недостаточно для того, чтобы завоевать поддержку немногочисленной группы эдинбургских купцов, за чей счет, в общем-то, и разворачивался спектакль, и которые потеряли бы больше всех, завершись он провалом. Они осторожно шли навстречу Карлу I, как бы им втайне ни хотелось примкнуть к тем, кто сопротивлялся королю. Они продолжали платить налоги, хотя войны, в которые Карл втянул Англию, повредили торговле. Самые состоятельные купцы продолжали выплачивать деньги, когда он просил о них, даже в отсутствие парламента, с 1633 по 1639 год. Тем не менее все в итоге привело лишь к бегству правительства из столицы. Что купцам теперь оставалось, кроме как поддержать Ковенант?

Богатейший человек города, чье состояние было сопоставимо с богатством Джона Макморрана и Джорджа Хериота поколением раньше, подал пример. Уильям Дик, бывший лорд-мэром в 1638–1640 годах, владел домом, который до сих пор стоит в Тупике адвокатов. Это пятиэтажное здание, наддверные и надоконные перемычки которого украшены латинскими цитатами из Горация и Овидия. Он также владел имениями Гранж и Брейд к югу от города; сегодня эти места представляют собой самые шикарные пригороды Эдинбурга. Он занял политическую позицию, которая, даже будучи очевидно противоречивой, приглянулась многим как идеальное решение проблем, вставших перед Шотландией.

Дик был одним из купцов, ссудивших огромные суммы Карлу I; в награду ему пожаловали дворянство. До некоторых – довольно значительных – пределов он был роялистом. Он также дал 200 000 фунтов на создание армии сторонников Ковенанта. В ходе последовавшего конфликта эта сумма увеличилась до 474 000 фунтов. Как следовало понимать щедрость, оказанную обеим противоборствующим сторонам? Он поддерживал и короля, и Ковенант. Точнее, он хотел, чтобы Карл I принял Ковенант, вслед за своими подданными принес присягу чему-то большему, нежели монархия или нация, и затем правил, руководствуясь этими принципами. Дик и другие крепко держались за идеальное представление о короле-ковенантере на протяжении всей гражданской войны и подчас были весьма близки к осуществлению надежд. Шотландцам, склонным встречать внутренние противоречия лицом к лицу и преодолевать их, этот идеал был весьма близок, в отличие от английской умеренности, предпочитавшей компромиссы. [169]169
  Stewart. «Politics and Religion in Edinburgh», 137.


[Закрыть]

Карл I намеревался войти в Шотландию с войсками, однако англичане уже сто лет не воевали с шотландцами, и необходимую армию надо было начинать собирать с нуля. Кое-как королю удалось собрать на границе некоторые силы. К армии ковенантеров, на волне народной поддержки, присоединилось множество рвущихся в бой добровольцев. Их возглавил генерал Александр Лесли, вернувшийся из Германии, где он организовал сбор подписей под Ковенантом среди шотландских наемников, бившихся на Тридцатилетней войне. Во главе армии ковенантеров он выступил из Эдинбурга и встал у Данс-Лоу. Ни одна из сторон не стремилась к схватке. Начались переговоры, которые через две недели завершились Берикским мирным договором. Король уступил, народ вышел победителем. Теперь следовало созвать свободный парламент и свободную генеральную ассамблею, которые ратифицировали бы итоги шотландской революции. Теми долгими, благоуханными июньскими днями 1639 года Эдинбург был уверен, что Господь улыбнулся ему.

Не прошло и шести лет, как Бог явил городу свидетельство своего гнева: эпидемия чумы, охватившая Эдинбург, была самой свирепой за всю историю города и унесла жизни примерно трети населения. В других отношениях Ковенант также обернулся жестоким самообманом. За ним последовало формирование Торжественной лиги и Ковенанта 1643 года, которые обсуждались в Вестминстере и подразумевали, что пресвитерианство станет религией всей Великобритании – нечего и говорить, что лживые англичане вскоре отреклись от этого договора. Когда в 1649 году Карл I был казнен, шотландцы хотели удостовериться, что следующий король поддержит Ковенант. Они предложили этот документ сыну короля-мученика Карлу II, который его принял. Однако, после сокрушительных для шотландцев битв при Дунбаре и Вустере, это лишь принесло им первое за триста лет поражение в войне с англичанами. Последовала смута; одно было ясно наверняка – отныне Эдинбург и Шотландия в целом блюли верность прежде всего своей церкви и только уже потом монарху.

Глава четвертая
«Город дворцов и склепов» (Уильям Хэзлитт)

Тридцатого июля 1774 года Джеймс Босуэлл проснулся в своей квартире на пятом этаже в Джеймс-Корте с больной головой. Его терзало жуткое похмелье. Была суббота, а тогда, как и в наше время, шотландцы часто проводили вечер пятницы за выпивкой. Босуэлл следовал этой национальной традиции с большим энтузиазмом. Накануне он обедал с коллегами-адвокатами у Эндрю Прингла, лорда Эйлмура, судьи сессионного суда, славившегося своим гостеприимством. «Там я изрядно подогрелся вином», – замечает Босуэлл в своем дневнике. Затем он дал старшему коллеге, Роберту Маккуину, и второму судье, Фрэнсису Гардену, лорду Гарденстону, убедить себя приналечь на кое-что покрепче в доме еще одного адвоката, Дэвида Монкриффа. «Я решил пойти и пошел. И сразу захмелел. Мои товарищи нашли в моем лице превосходную компанию», – скромно вспоминает Босуэлл. Опять «там очень много пили. Я, однако, выпил не больше, чем полторы бутылки старого рейнвейна. Однако, если учесть то, сколько я принял за обедом, напился я изрядно».

Босуэллу все же удалось, пусть и нетвердой походкой, добраться до суда на Хай-стрит к девяти утра. Там он столкнулся с генеральным стряпчим Шотландии, Генри Дандасом, которого, как припоминал, он также видел накануне. Теперь Босуэлл обнаружил Дандаса «стоящим в холле суда – выглядел он весьма плачевно. Он сказал мне, что остаться не мог и пошел домой. Он предпринял изрядные усилия, чтобы заняться делами, но ничего не вышло». Поднявшийся в тот день рано второй адвокат Питер Мюррей вспомнил, как уже видел Дандаса выходящим из рюмочной на Блэк-Стейрс, где тот пытался успокоить желудок; Дандас при этом был в парадном облачении, в большом парике и при шейном платке. Босуэлл отмечает, что «в других странах столь важное должностное лицо на службе у короны, как генеральный стряпчий, замеченное в подобном состоянии, посчитали бы зрелищем шокирующим. В Шотландии же наши нравы таковы, что в этом нет ничего примечательного». [170]170
  Boswell for the Defence, eds F. A. Pottle and W. K. Wimsatt, 240.


[Закрыть]

Эти двое хорошо знали друг друга, поскольку судьба, казалось, предначертала им один и тот же жизненный путь. Отпрыски старинных, но небогатых семей, они родились с разницей всего в полтора года: Босуэлл в октябре 1740 года, Дандас – в апреле 1742-го. И отец одного, и отец другого обладали средним достатком, и тем не менее оба жили в роскошных домах, построенных в палладианском стиле, поэтому обоим приходилось зарабатывать на жизнь, служа в суде. Оба в итоге стали судьями, соответственно, как лорды Арнистон и Окинлек. Арнистон, выдающийся судья своего поколения, как юрист несколько превосходил Окинлека; на вершине карьеры он стал лордом-председателем сессионного суда. Окинлек получил мантию по рекомендации Арнистона. Оба они научились напускать на себя один и тот же важный вид, внушающий трепет, – будь то перед домашними или в суде.

Предполагалось, что их сыновья последуют примеру отцов. Хотя подтверждений тому не имеется, они, возможно, были знакомы с детства. Они вместе получали юридическое образование; Босуэлл окончил курс как адвокат в 1762 году, Дандас – в 1763-м. У Босуэлла сложилось так и не оставившее его впоследствии впечатление о том, что он обладал более глубоким и проницательным умом, и это определило его отношение к Дандасу. И все же, даже если Дандас и не был оригинальным мыслителем, имевшимся у него профессиональным дарованиям он нашел гораздо более толковое применение, нежели Босуэлл – своим.

Одно и то же происхождение сыграло в жизни этих юношей разную роль. Смерть Арнистона, постигшая его в 1753 году, возможно, обернулась преимуществом для Дандаса, который теперь мог расти, не ограничиваемый суждениями отца о себе; лишенный его похвал, он не слышал и критики в свой адрес. В действительности отца ему заменял сводный брат, старше на тридцать лет, который в свой черед стал вторым лордом-председателем сессионного суда с титулом лорда Арнистона. Отношения с ним обременяли Дандаса менее, чем, возможно, обременяли бы отношения с настоящим отцом, если судить по Босуэллу и Окинлеку. Дандасы оставались в прекрасных отношениях, старший потихоньку продвигал младшего. Вообще, Дандас мог рассчитывать на определенную поддержку семьи, которой не доставалось Босуэллу, пусть и по его собственной вине.

Таким образом, можно понять, почему Дандас достиг на своем поприще значительных высот, в то время как Босуэлл едва оторвался от земли. В отличие от Босуэлла, Дандас оправдал надежды семьи. Шотландия в ту пору в муках перерождалась с тем, чтобы стать новым в материальном и духовном плане государством, однако изначально она представляла собой традиционное, сильно интегрированное общество, и простейшей ячейкой этого общества, как в экономическом, так и в политическом плане, являлась многочисленная семья. Клановая система не только диктовала сыновьям и младшим братьям выбор профессии, определявшийся занятиями отцов и старших братьев, но также и требовала от них усилий, направленных на защиту интересов семьи в целом. В эдинбургском суде все это подразумевалось само собой. Династии юристов существовали потому, что связи обеспечивали им путь к успеху. Для адвоката было особенно полезно иметь родственные связи среди судейских, поскольку стряпчие охотнее предоставляли такому адвокату работу. Босуэлл впоследствии отмечал, как его позабавило, что он благоденствовал, пока его отец был судьей, несмотря на то, что взаимопонимания между ними на тот момент уже не было. Это его высказывание говорит только о том, насколько он недооценивал общественный порядок, накрепко связывавший между собой отдельных представителей класса помещиков-юристов, которые теперь управляли шотландской общественной жизнью из Эдинбурга. В довольно-таки закрытом, суровом обществе соблюдение подобного порядка считалась жизненно важным, даже в условиях относительной свободы эпохи Просвещения.

Дандас, в отличие от Босуэлла, считался настоящим дарованием. Коллеги восхищались его эффектным, но при этом отнюдь не витиеватым красноречием, тем старанием, с которым он подходил к работе над делами, лаконичностью и компетентностью выступлений. Вскоре он уже вел дела о громких убийствах и прочем в таком роде. Известность Дандаса росла, а с ней и доходы. В 1766 году, через три года после завершения образования, Дандас был назначен на пост генерального стряпчего, второй по важности пост в юридической системе Шотландии. Способности завоевали ему благосклонность лорда главного судьи Англии, лорда Мэнсфилда, шотландца, который сделал карьеру в Лондоне и приобрел там в политических кругах большое влияние. Не прошло и года, как Дандас успел поучаствовать в крупнейшем деле XVIII века в Шотландии, деле Дугласов, в качестве адвоката Арчибальда Дугласа, претендовавшего на земли и состояние своего дяди, герцога Дугласа, и отсудившего их в конце концов. В 1775 году Дандас получил повышение и стал лордом-адвокатом; это была самая высокая внесудебная должность в его области деятельности – по сути человек, ее занимавший, являлся в Шотландии также первым лицом в правительстве. [171]171
  M. R G. Fry. The Dundas Despotism(Edinburgh, 1992), chs 1 and 2.


[Закрыть]

Босуэлл отстал от Дандаса безнадежно. К отчаянию его отца, он еще в самом начале заслужил порицание окружающих тем, что в конце университетского курса отправился на континент и водился там с Руссо и Вольтером – что было достаточно примечательно само по себе, но ничем не могло поспособствовать карьере в Эдинбурге. Эта мысль Босуэлла не заботила никогда, но даже он по возвращении домой был поражен все более расширяющейся пропастью между ним и Дандасом. Когда Дандаса в первый раз официально повысили в должности, Босуэлл писал своему товарищу по колледжу, Уильяму Темплу: «Вы помните, что мы с вами думали тогда о Дандасе? Как адвокат он зарабатывал £700, он женился на очень милой девице с приданым в £10 000, а теперь он получил должность стряпчего Его Величества в Шотландии». И все же Босуэлл не приложил никаких усилий к тому, чтобы ликвидировать эту пропасть, даже после того, как отец настоял на том, чтобы Босуэлл снова занялся юриспруденцией. Тяжба Дугласов, например, предоставила адвокатам богатые возможности, и Босуэллу вполне удалось бы немного заработать на участии во вспомогательном деле. Вклад Босуэлла в этот процесс, однако, состоял только в том, что он писал аллегории и баллады о Правом Деле и в итоге по-настоящему опозорил семью, присоединившись к орущей и размахивающей руками толпе, которая побила камнями окна дома его отца, после того как суровый старый судья отказался присоединиться к народному ликованию по поводу победы Арчибальда Дугласа. К тому времени, как Дандас сделал следующий, еще более значительный шаг в своей карьере в 1775 году, Босуэлл все еще болтался далеко в хвосте. «Гарри Дандаса сделают адвокатом короны – лорд-адвокат в возрасте тридцати трех лет! – жаловался Босуэлл Темплу. – Ничего не могу поделать со своей злостью и отчасти раздражением. У него, без сомнения, имеются сильные стороны. Но он грубый, необразованный, неразборчивый пес. Почему же ему так везет?» [172]172
  Boswell, the Ominous Years, eds F.A. Pottle and C. Ryskamp (London, 1963), 160.


[Закрыть]

Эдинбург эпохи Просвещения был городом парадоксов, и в том, что касалось частной жизни, и в том, что касалось жизни общественной. Этот город, перестав быть столицей независимого государства, тем не менее не сузил, а, напротив, расширил свои горизонты и скорее сделался более амбициозным, нежели совсем отказался от надежд. Шотландия, переставшая быть самостоятельным государством с заключением Унии в 1707 году, компенсировала это созданием всеобщего царства прогресса; она, так сказать, создала собственную реальность, сердцем которой был Эдинбург – реальность, параллельную деградирующей действительности. Опустив занавес над мрачными драмами прошлого, Шотландия все еще была в состоянии следовать собственной дорогой как в духовном, так и в материальном смысле. Пути разрешения всех этих парадоксов оказывались самыми разными. Дандас и Босуэлл, столь непохожие друг на друга, служат тому отличным примером.

* * *

Дандас воспользовался предоставляемыми Унией возможностями наилучшим образом. Он был сыном Эдинбурга, родился и вырос среди судебного истеблишмента, который в XVIII веке сменил прежнюю купеческую олигархию у кормила города. Он обучался в Эдинбургской школе и Эдинбургском университете. Он начал карьеру в тамошнем парламенте. Он заботился о правительстве города и его архитектуре. В свободное время он возвращался туда, когда только мог. До самой смерти он говорил с лотианским акцентом – даже в палате общин. Он отдавал должное эдинбургским традициям (в основном пьянству). И умер Дандас также в Эдинбурге, который впоследствии воздвиг в память своего великого сына триумфальную колонну, увенчанную его изваянием. Она все еще стоит посреди площади Святого Андрея.

Даже когда Дандасу приходилось задерживаться в Лондоне, он словно бы так и не покидал Эдинбурга. Он окружил себя земляками и добивался для них хороших должностей. Для него принадлежность к шотландскому народу уже была достоинством сама по себе, и плевать он хотел на сетования англичан насчет фаворитизма. Несмотря на то, что законотворчество, относившееся к Шотландии, составляло в Вестминстере лишь небольшую долю работы, он внимательно следил, чтобы все такие акты были приняты и одобрены без задержек. Он популяризировал эдинбургские идеи, прежде всего тем, что ввел в высочайшие политические круги отца экономики Адама Смита и запустил процесс образования, которому суждено было сделать Британию мировым первопроходцем в свободной торговле. Он стремился к новой концепции империи, выработанной философами эпохи Просвещения, не к той, что покоряет, оккупирует и колонизирует новые территории, но к той, что ведет мирную торговлю с автономными государственными образованиями туземцев. Он использовал все возможные способы, чтобы сделать шотландцев более богатыми, счастливыми и уважаемыми.

Дандас поднялся в правительстве нового Соединенного королевства выше, чем какой-либо другой шотландец в XVIII веке (если не вспоминать о графе Бьюте и его пагубном, но, к счастью, кратковременном пребывании на посту премьер-министра). Карьера Дандаса в Вестминстере длилась сорок лет, он стал там весьма влиятельным лицом. Тем не менее он никогда не обманывал себя в том, что сможет победить предубеждение англичан против шотландцев и возглавить правительство – второму шотландцу, которому это удалось (это был один из протеже Дандаса, граф Абердин), пришлось ждать 1850-х годов. Вместо этого Дандас верно служил премьер-министру Уильяму Питту-младшему, стал незаменимым в том кругу, который хранил Англию в страшные времена войн с революционной Францией до Трафальгарской битвы в 1805 году, когда Англия уже не могла проиграть, даже если окончательной победы пришлось бы ждать долго. Эта война затронула многие страны, и Дандас занимался вторым фронтом на востоке. Он сделал так, что Индия начала представлять для Великобритании не один экономический, но и политический, а также стратегический интерес. Таким образом, он не только остался патриотом Шотландии и британцем, но и стал гражданином мира. В честь него называли города от Канады до Австралии. Его влияние распространилось на пять континентов и семь морей.

Подобно тому, какую роль личность Дандаса сыграла в истории Британской империи, его соотечественники как нация, после некоторых колебаний, в ключевых моментах успешно ассимилировались со своими южными соседями. Союзный договор в то время оставался неизменным, так что структура национальных институтов, сохранение статуса которых было гарантировано в 1707 году, была более или менее неприкосновенной. Но шотландцам не приходилось больше полагаться на них в защите своих интересов. Эта цель достигалась скорее благодаря общему преуспеванию в рамках Унии, на личном уровне, а также национальном (англичане считали шотландцев равными, чего ирландцы со времени присоединения к Соединенному королевству в 1801 году так и не добились вплоть до 1922-го), и даже на уровне империи, где бедный, но находчивый народ почти не встречал преград. Дандас, для которого были справедливы все эти утверждения, сам был воплощенным подтверждением того, как маленькая столица маленькой страны тем не менее может заставить других считаться с собой благодаря выдающимся личным качествам своих сынов, силе своих идей и масштабу целей. [173]173
  Fry. The Dundas Despotism, chs 8 and 10.


[Закрыть]

* * *

Босуэлл скорее умер бы, нежели признал, что следовал примеру Дандаса. Некоторые из отличий между ними по-прежнему бросались в глаза. В 1763 году Босуэлл «с огромным воодушевлением» в первый раз встретился со своим героем, доктором Сэмюэлом Джонсоном. Босуэлл представился, сказав: «Я действительно шотландец, но с этим ничего не поделаешь». Эти слова дали Джонсону возможность уколоть его, которой доктор немедленно и воспользовался: «Как я вижу, сэр, с этим очень многие ваши соотечественники не могут ничего поделать». Впоследствии они стали лучшими друзьями, хотя это лишь усилило раболепное англофильство Босуэлла. И все же при случайной встрече с Дандасом в Лондоне именно Босуэлл оказался большим патриотом. Дело было в 1783 году, Дандас спокойно реагировал на упреки Босуэлла в любви попокровительствовать землякам. Босуэлл спросил, почему Дандас согласился «торговать ими, как скотом». Дандас ответил: «Так лучше для страны, пусть и хуже для отдельных лиц. Поскольку, когда начнется борьба, у них будет возможность заполучить побольше для себя и своих друзей вне зависимости от действительных заслуг, тогда как должностное лицо должно распределять блага, руководствуясь высшими соображениями. Пост налагает определенную ответственность». [174]174
  Boswell. The Applause of the Jury, eds I. S. Lustig and F. A. pottle (London, 1981, 144–145.


[Закрыть]

Это была сдержанная речь политика; мы предоставим читателю судить самому, не скрывалось ли за фасадом нечто иное, о чем, например, свидетельствует «весьма примечательный случай», пересказанный в 1778 году Хорасом Уолполом. По слухам, ходившим в Вестминстере, как-то глубокой ночью Дандас напился вместе со своими друзьями и вдруг принялся бранить англичан. Он сказал, что предложил бы отменить Союзный договор, что любые десять шотландцев побьют десятерых англичан, а в каждом споре он был прежде всего шотландцем и сразу заявил бы об этом. Как правило, шотландцы держат подобные мысли при себе; Дандасу в тот миг они могли сойти с рук. Не в пример Босуэллу, он всячески демонстрировал свою принадлежность к шотландской нации. И все же, по крайней мере в трезвом виде, стоял за Унию. [175]175
  Fry. The Dundas Despotism, 85.


[Закрыть]

Босуэлл также мог показаться националистом, если его провоцировали, и тем не менее он никогда не считал свое воспитание и образование чем-то иным, кроме трамплина, с помощью которого ему удалось в конце концов попасть в более возвышенные лондонские сферы. Лондон для него был подлинным центром мироздания. Попасть туда и остаться там можно было, выиграв выборы в парламент. Дандас это делал много раз (и в конце концов с ним перестали состязаться в Мидлотиане и даже в Эдинбурге). По контрасту, политическая карьера Босуэлла так никогда и не началась. При случае он предпринимал определенные попытки в этом направлении, и все же его усилия не приводили ни к чему. Дандас, в качестве заведующего выборами в Шотландии, принимал решение о том, какие потенциальные кандидаты отправлялись в Вестминстер, а какие нет. И несмотря на то, что он всячески утешал Босуэлла, большего он не делал, без сомнения, воспринимая того как человека слишком докучного и назойливого (а так оно и было). Другим возможным путем для Босуэлла могла стать юриспруденция, но служба в суде Эдинбурга по определению предполагала отсутствие в Лондоне. С его стороны это был жест отчаяния, когда он, уже перешагнув сорокалетний рубеж, решил попытать счастья в английском суде и тягаться с адвокатами, по крайней мере, такими же способными и трудолюбивыми, но при этом вдвое моложе. Это был не только жест отчаяния, но и напрасная трата времени. В итоге Босуэлл получил утешительный приз в виде должности мирового судьи по уголовным и гражданским делам в Карлайле, которая сочетала в себе службу в Англии с близостью к Шотландии, однако этот эпизод, среди всех его профессиональных неудач, оказался наиболее унизительным.

И все же в конце концов Босуэлл получил признание, о котором так мечтал. Он получил его как сочинитель – профессия, труднейшая из всех возможных, и тогда, и теперь. И это признание он получил, после нескольких ранних экспериментов, всего за один труд – «Жизнь Джонсона». Эта книга дает превосходный портрет яркого человека, который во многом продолжает жить именно благодаря правдивому и мощному изображению из-под пера Босуэлла, притом что последний также стоял у истоков современного жанра биографии в английской литературе – этого бьющего через край кладезя, возможно, неисчерпаемого. Для всех современников Дандас, без сомнения, был более великим человеком, нежели Босуэлл. Тем не менее Босуэлла помнят и сегодня, несмотря на все его неудачи, имя которым – легион (а возможно, как раз из-за них), и ни один из ста опрошенных, даже в Шотландии, не помнит самого Дандаса или какие-либо из его достижений.

В конце жизни Босуэлл, в возрасте пятидесяти шести лет, уже умирая в Лондоне, сожалел, что не смог провести там больше времени. И все же именно Эдинбург в ту эпоху достиг больших высот, которые в глазах потомков поставили этот город в один ряд с Афинами Перикла или Флоренцией Медичи. Как мог Босуэлл быть настолько слеп и почему он презирал Эдинбург как скучное захолустье? Воистину, Эдинбург – город парадоксов.