Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

Старый город когда-то служил красочным фоном городской жизни. Даже теперь адвокаты были вынуждены подниматься из Нового города к судам на Хай-стрит, а преподаватели могли лицезреть Каугейт, направляясь по Южному мосту в университет. Ближе им подходить не хотелось. Горожане обычно пересекали Старый город с осмотрительностью исследователей в неведомых землях и не задерживались, если у них не было тут дел. Гинеколог, доктор Александр Миллер, писал, что здешнее жилье «поистине отвратительно». Хуже всего были однокомнатные квартиры, «всегда плохо проветриваемые, по причине застройки и из-за плотности населения и соседства». Он отмечал отсутствие имущества: «у бедноты изредка бывает кровать без матраца, но по большей части нет даже ее; кроватями служат тюфяки с соломой на полу, и семьи спят все вместе, одни нагишом, а другие в той же самой одежде, которую носят в течение дня». Миллер, по крайней мере, воспринял увиденное стоически, в отличие от своего коллеги Фредерика Хилла: «Квартиры населены столь плотно, что невольно сбивается дыхание, когда входишь в любую из них. В нескольких случаях мне пришлось отступить к двери, чтобы записать мои наблюдения, поскольку зловоние вызывало омерзительные ощущения, каковые однажды обернулись тошнотой». [365]365
  Sanitary Condition of the Labouring Population of Scotland, Parliamentary Papers XXVIII, 1842, 8–9, 156, 201.


[Закрыть]

Викторианцев ничуть не удивляло, что моральная нищета находит соответствие в нищете физической; напротив, они считали, что первая провоцирует вторую. Для Джорджа Белла, автора книги «День и ночи на улицах Эдинбурга» (1849), прогулка по Хай-стрит в воскресенье равнялась визиту в преисподнюю. Больше всего его пугали женщины: «Нельзя увидеть устье переулка, запруженное падшими представительницами женского пола, всегда нетрезвыми, смеющимися, подобно гиенам, и подпирающими грязные стены проулков и дворов, бесцельно и крикливо бранящимися, – нельзя увидеть все это, по-моему, и не предаться тягостным размышлениям». Скверна начинала проявляться рано. На Лаунмаркет «меня снова задержали на моем пути… четверо взрослых парней, которые боролись друг с другом развлечения ради, выкрикивая самые гнусные ругательства и самые кощунственные богохульства… Мой взор остановился на лампе над вывеской дешевого магазина со спиртным, и мне представилась толпа этих несчастных молодых людей, его осаждающих».

Иными словами, Белл возлагал ответственность за падение нравов на спиртное: «От беззубого младенца до беззубого старика люд переулков пьет виски. Пьяная драма, которая неизменно совершается вечером в субботу и на утро воскресенья… Невозможно сказать, сколько тратится на хроническое питье, на каждодневное употребление виски, а также сколько расходуется на еженедельные увеселения и на чудовищные оргии». Во втором своем трактате, «Изучая переулок Блэкфрайерс» (1850), Белл попытался вычислить стоимость спиртного, поглощенного приблизительно 1000 человек, живущих в этом переулке от Хай-стрит до Каугейт. Если каждый выпивает четыре галлона виски в год (то есть две современные порции в сутки, что довольно скромно), это обошлось переулку в сумму более 2000 фунтов. Поскольку средний доход составлял 5 фунтов на человека, в общем 5000 фунтов. Из них 3000 шли на еду, 650 на аренду, не говоря уже об угле и одежде. Так на что же существовал переулок? Ответ напрашивался: на преступления, то есть за счет воровства и проституции. «Если мы узнаем, что они приносят переулку 2000 фунтов в год, это нас нисколько не удивит». Вот уж и вправду теневая экономика. [366]366
  G. Bell. Day and Night in the Wynds of Edinburgh(Edinburgh, 1849), 23–26.


[Закрыть]

Уильям Тэйт, другой молодой врач, провел исследование «магдалинизма», как он выражался, опубликованное в 1842 году. Он подсчитал, что в городе трудятся 800 проституток. Среди тех, кого лечили от венерических заболеваний, 4 процента были младше пятнадцати лет (включая девочек девяти-десяти лет), 66 процентов составляли старшие подростки и всего 3 процента – женщины старше тридцати. Четверть проституток жила «конфиденциально», остальные обитали по 200 борделям, в основном в Старом городе (пятьдесят на одной только Хай-стрит), некоторые жили и в Новом городе. Имелись и еще 1000 «скрытых проституток», частично занятые, продававшие себя, когда нуждались в деньгах или ощущали, что им на что-то не хватает. Они снимали номера в «домах свиданий», где не задавали никаких вопросов. Почему они лавировали между добродетелью и пороком? «Весьма значительное число проституток признаются, что осквернение воскресного дня… явилось одной из основных причин, обративших их на путь греха». И в самом деле, что еще способно заставить женщину идти на панель? «Никто не напивается до потери чувств – никто не лжет – никто не крадет – но почти все сквернословят. Такова одна из особенностей их ремесла, и проститутки учатся этому рано и прибегают к сквернословию всех случаях». Был спрос, было и предложение. Спрос часто возникал среди «молодых людей, которые приезжают в столицу, чтобы обучиться какому-либо умению или получить высшее образование». Порнография была доступна, и все же некоторые продолжали посещать бордели и после обустройства в городе: «Молодые адвокаты, врачи и студенты полагают это развлечение непременным для поддержания здоровья», поскольку невозможно до брака заняться сексом с женщинами их собственного класса. Более того, «даже священники падки на запретные удовольствия и не избавлены от дурных последствий». [367]367
  W. Tait. Magdalenism(Edinburgh, 1842), 5–9, 59, 193–196, 258.


[Закрыть]

Изабелла Берд, бесстрашная леди, которая во главе отряда шерпов перевалила через Гималаи и терлась носами с каннибалами-гавайцами, решила в 1869 году отправиться в не менее рискованную экспедицию по закоулкам родного города. Она добралась до комнаты, занятой шлюхами – двенадцать футов площади, пол усыпан пеплом, кровать без матраца, стол и табурет: «Девушка приблизительно 18 лет, очень плохо одетая, сидела на табурете; две других, постарше и почти раздетых, сидели на полу, и все три ели, самым свинским способом, из глиняной посуды какую-то рыбу». Это зрелище напомнило миссис Берд, как она «делила еду подобным примитивным способом в индийском вигваме на Территории Гудзон, но женщины, поклонявшиеся Великому Духу, были скромны в одежде и манерах и выглядели людьми, в отличие от этих юных христианок». [368]368
  I. Bird. Notes on Old Edinburgh(Edinburgh, 1869), 22.


[Закрыть]

* * *

И что же, спрашивается, можно было сделать, чтобы побороть подобную социальную несправедливость? Национальное законодательство, увы, ничем помочь не могло. В 1845 году старинный и утративший силу шотландский Закон о бедных наконец подвергся пересмотру, однако его новая версия была одновременно эффективнее и суровее. Фактически среднее число тех, кто получал вспомоществование в Эдинбурге, сократилось с прежних 3000 до чуть более 1000 человек – возможно, потому, что столица становилась все богаче, или потому, что исполнители закона сделались несговорчивее.

Городской совет Эдинбурга мог принимать собственные законы, с одобрения Вестминстера, но столкнулся с теми же самыми проблемами. Он колебался между Законом о полиции и Законом об усовершенствовании, то есть между преследованием и заботой. Первый Закон о полиции приняли в 1805 году, когда сам термин «полиция» означал намного больше, нежели теперь: полицейские не только ловили преступников, но и следили за исполнением гражданских правил, в том числе экологических. Отряд в Эдинбурге, впрочем, не сумел, похоже, принести существенную пользу. Полицейские растерялись, когда столкнулись с Рыночным бунтом 1812 года и даже четверть века спустя, в 1838 году, когда перебрасывание снежками перед университетом превратилось в восстание, и пришлось вызывать гарнизон из замка. Возможно, отчасти причина в том, что полицейские зачастую были ничуть не лучше преступников, уж пили никак не меньше тех, кого пытались арестовать. Трудно сказать точно применительно к этому городу пьянчуг, но кажется, что начало XIX века оказалось периодом поистине беспробудного пьянства. В 1841–1843 годах за пьянство задержали 13 858 человек, одну шестнадцатую городского населения, а вдобавок в подпитии совершалось много других преступлений. При этом четверть отряда полиции каждый год увольняли за «непотребное поведение»; годы напролет двое из каждых троих попадались на «распитии» при исполнении служебных обязанностей. Новый закон о полиции приняли в 1848 году, больше с целью наделить городской совет санитарными полномочиями, чтобы наконец разобраться со Старым городом. [369]369
  Return by the Superintendent of Police(Edinburgh, 1870), passim.


[Закрыть]

В 1827 году был опубликован первый Закон об усовершенствовании. Он предусматривал прокладку новых улиц, чтобы свет и воздух проникли в большинство зловонных кварталов, а также строительство мостов, наподобие моста Георга IV. Архитектура предполагалась «старофламандская», что бы это ни означало; сегодня она никоим образом не выглядит неуместной. Второй Закон об усовершенствовании (1867) проложил десять новых улиц с образцовыми многоквартирными домами. Они были построены в шотландском баронском стиле, отдаленно напоминая средневековые замки Глэмис и Крэйгивар, с затейливыми круглыми башенками и крутыми коническими крышами. Это и вправду был национальный стиль, равно популярный у бедноты и аристократов: королева Виктория применила его в проекте замка Балморале у подножия Грампианских гор, а местный архитектор Джеймс Лесселс возвел в этом стиле дома, смотрящие на платформы вокзала Уэверли. Таков был этот город, легко воспринявший шотландский баронский стиль, можно сказать, принявший всем сердцем, пусть он и напоминал пародию на Королевскую милю. Отчасти цель состояла в том, чтобы здания выглядели респектабельнее, чем они есть на самом деле, – и нынешние туристы ловятся на эту удочку.

Согласно закону 1867 года, широкая свободная зона тянулась на юг от Каугейт до Флодденской стены, или того, что от нее оставалось; прежде тут были монастыри и монастырские сады, затем разместились худшие трущобы. Одним из зданий, их сменивших, был колледж Хериота – Уатта, названный так, поскольку его построили на щедрый взнос приюта Хериота, скупившего заведение Уатта, основанное в 1821 году. Последнее представляло собой «школу механики», типичный продукт демократического идеала Эдинбурга, и позволяло ремесленникам обучиться практическим навыкам применения математики и инженерного мастерства. Ничего подобного этому заведению ни в Британии, ни где либо еще не существовало; ближайшими его собратьями могли считаться немецкие technische Hochschulen. Колледж Хериота – Уатта мог бы столетие спустя превратиться во второй университет города, но со временем переместился в университетский городок в предместье. Напротив викторианского здания вознеслось сооружение, известное ныне как Национальный музей Шотландии, с просторным залом, «огромной и изящной птичьей клеткой из стекла и железа». Их разделяет Чемберс-стрит. Посредине стоит памятник человеку, в честь которого названа улица, автору закона 1867 года и величайшему лорду-провосту столетия, Уильяму Чемберсу. Его мечта, которую лелеяли все отцы города его времени, заключалась в возрождении гражданской гордости. Уникальным в ней было его желание добиться этого для Старого города. [370]370
  Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 222–223.


[Закрыть]

* * *

Уильям составлял половину владельцев издательства «У. и Р. Чемберс». Вторая половина, Роберт, не столь велик достижениями, но не менее любопытен. Братья родились в семье торговца в Пиблсе, их отец позднее обанкротился, и им пришлось поступить помощниками к продавцу книг в Эдинбурге. Хотя Роберт страдал хромотой, с героической решимостью истинного шотландца он каждый день преодолевал пять миль от своего нового дома в Йоппе до города и обратно. Если Уильям обеспечивал коммерческие интересы фирмы, которую они с братом основали, то Роберт создавал интеллектуальный капитал. Его идолом был Скотт, и он сам писал сочинял «антикварные истории», например, до сих пор не утратившие значения «Традиции Эдинбурга» (1824). Лучше всего из его книг известны «Исследования естественной истории творения» (1844), которые он предпочел опубликовать анонимно. Вероятно, потому, что в этой работе он вычеркнул Бога из истории мироздания, разве что допустил его участие в самом творении; после этого, как он полагал, вселенная развивалась по собственным законам. Чемберс представлял эволюцию как эпический прогресс: облака газа сжимаются в звезды и планеты, первобытный океан дает начало жизни, наконец появляется человек, происходящий от обезьян. Можно было бы счесть эту работу предвестием «Происхождения видов» Чарльза Дарвина (1859), однако Чемберс не предложил ничего столь же научного, как принцип естественного отбора или теории эволюции. Сам Дарвин, завершив образование, которое начал с медицины в Эдинбурге, провел пять лет, совершая кругосветное плавание на «Бигле», и высадился на Галапагосах, чтобы проверить свои гипотезы наблюдениями, которых никто раньше не сделал. Чемберс просто свел воедино теории других людей, дабы показать, к собственному удовлетворению, что природа следует некоей силе, побуждающей ее развиваться. Это были чисто книжные познания, однако он обладал талантом ясного изложения. Он передавал своим читателям знания, которые иначе оставались бы погребенными в толстых научных фолиантах. И в том заключалась угроза для религиозной ортодоксальности: философы Просвещения, возможно, согласились бы с ним по сути, но их книги никогда не прочитали бы массы.

Издательство быстро окрепло, потому что ориентировалось на массовый рынок и выпускало книги с названиями наподобие «Атлас Чемберсов для народа», «Энциклопедия Чемберсов по английской литературе», «Высшая арифметика Чемберсов», «Сборник Чемберсов по поучительным и любопытным сведениям», «Шотландская национальная история Чемберсов» и так далее. Это был признак того, что, с учетом политической реформы и подъема экономики, народ превращается в силу, с которой уже следует считаться. Подобно Карлейлю и Симпсон, братья Чемберс не считали олимпийскую отстраненность просвещенных правильным воззрением на жизнь. Для них одно из направлений шотландской философии – политическая экономия – отрицало творческий потенциал человека и его способность совершенствоваться. Они уповали, скорее, на экологическую и образовательную реформы. Если посыл «Исследований» был верен, значимость их инициатив возрастала бы от поколения к поколению. На улицах можно было услышать, как юнцы кричат своим приятелям: «Эй, Джимми, сын капусты, куда тебя несет?» [371]371
  R. Chambers. Essays, Familiar and Humorous(London, 1867), II, 81.


[Закрыть]

Братья Чемберс ворвались в элиту столицы. Будучи патриотически настроенными, они вошли и в городской совет. Роберт занял бы должность лорда-провоста в 1848 году, когда бы не подозрение, что именно он является автором «Исследований». Уильям же и вправду стал лордом-провостом в 1865 году и оставался на посту шесть лет. Он был не из тех, кто позволяет своим взглядам компрометировать карьерные перспективы.

Чемберсы вошли во власть в период затруднений. Согласно закону 1848 года, совет имел широкие санитарные полномочия, но не пользовался ими. Уничтожение трущоб – благая идея, однако куда переселять их жильцов? Кокберн рассуждал о красоте столицы, которую портят «унылые работяги», а пламенный фундаменталист, преподобный Джеймс Бегг, священник Свободной церкви в Ньюингтоне, громогласно возражал: «Жестоко и оскорбительно вещать страждущим, угнетенным массам о прелестях и красотах Эдинбурга». Бегг один из немногих смел утверждать, что дурные здания обращают людей ко злу, а не наоборот: «Вам никогда не очистить грязное сердце Эдинбурга, покуда вы не застроите все вокруг новыми домами». [372]372
  J. Clark. Life of James Begg(Edinburgh, n. d.), 7.


[Закрыть]Он требовал собственных домов для рабочих и цитировал популярную песенку:

 
У меня есть свой дом,
И подачки мне не нужны.
 

Последовал ответ от людей, к которым Бегг опосредованно обращался. Как уже говорилось, ремесленники создали совместную строительную компанию на патриотических принципах в 1860 году. В Стокбридже каменщики возвели «колонию», двухэтажные здания «с числом комнат от трех до шести, достойного размера, со всеми удобствами, наилучшими санитарными мерами и участком земли в 20 футов»; эти дома по-прежнему стоят, причем в некоторых проживают потомки первоначальных владельцев. Строительство продолжили в Фаунтинбридже и Мерчистоне. Трудовая аристократия Эдинбурга показала себя способной к самосовершенствованию: различные отрасли гордо пожертвовали своими «геральдическими» ценностями.

Но как насчет тех, кто стоял ниже? Чемберс предвидел трудности возникновения нового класса домовладельцев, когда большинство рабочих влачит существование в лучшем случае на грани выживания. Его идея заключалась в том, что богатые должны финансировать строительство жилья для неимущих. В 1849 году он помог основать «Пилриг модел двеллинг компани»; ее главное достижение, «Эйч-блок», пусть слегка приукрашенный в классическом духе, все еще стоит на Пилриг-стрит, вниз от Лейт-Уок. Но, если выражаться современным языком, дальше этого рыночные интервенции не пошли. Когда в 1885 году заседала Королевская комиссия по жилью, Энди Телфер, столяр и глава Эдинбургского совета по отраслям, «говоря от имени рабочих классов, выступал против городского совета и передачи в его полное ведение вопросов строительства жилья». [373]373
  Housing of the Working Classes, Parliamentary Papers XXXI 1885–1886, QQ 18, 596; 18, 860; 19, 188.


[Закрыть]До общественного строительства жилых домов пока было далеко.

Тем временем жилищные проблемы в Эдинбурге несколько обострились в 1861 году. 24 ноября обрушилась квартира на Хай-стрит; тридцать пять человек погибли, еще больше были ранены. Мальчик, которого придавило обломками, покорил сердца горожан, убеждая спасателей: «Тяните, парни! Я еще жив!» Теперь тем не менее разговоры сменились делами. Потрясение и испуг общества всего через год обернулись назначением на пост главы здравоохранения страны доктора Генри Литтлджона, которого наделили широкими обязанностями по городскому благоустройству. Он сразу же составил статистический отчет, выявивший чудовищные контрасты Эдинбурга. Из отчета следовало, что показатель смертности в худших районах вдвое превышает таковой в лучшем.

Так что, когда Чемберс в 1865 году пришел к власти, у него были все инструменты, чтобы прославиться как величайший преобразователь на должности лорда-провоста. Основой своей политики он провозгласил преодоление различий не между буржуазией и пролетариатом, а между зажиточным и неимущим рабочим классом. Ремесленники обладали определенным достатком и свободно перемещались по стране и по миру, а вот «жилье, покинутое честными тружениками, заняли по большей части совершенно презренные классы – те, к кому высшие слои общества посчитают зазорным приблизиться… Освобождение жилья лишь предоставило Старому городу удобное место поимки тех, кто со временем становится клиентом инспекторов по неимущим, полиции и уголовных судов». Но все же основной проект Чемберса, прокладка улиц через Старый город, не предусматривал его превращения в еще один Новый город: «Думаю, многоквартирные дома следует главным образом строить для торговых людей и рабочего класса, с лавками и мастерскими в нижних этажах». Просвещенное усовершенствование должно наконец распространить свое влияние на нижние ступени социальной лестницы, оберегая индивидуальности людей и мест, отнюдь не ориентируясь на некий бесплотный универсальный идеал. Чемберс не сомневался в возможности придать «новый характер Старому городу, не нанося ущерба его живописной внешности». Промышленность и благопристойность должны были отмечены в тех пределах, каковые их и породили – это воззрение настолько далеко от политики общественного жилищного строительства XX века, насколько возможно предположить. Следуя примеру своего предшественника на должности лорда-провоста столетием ранее, Джорджа Драммонда, Чемберс был готов приступить к созиданию чего-то, до завершения чего он сам явно не доживет. Новое строительство в известном отношении было простой задачей: потребовалось, например, тридцать лет, чтобы удостовериться, что в каждом доме есть туалет, смывающий нечистоты в канализацию. [374]374
  W. Chambers. The Lord Provost’s Statement to the Town Council respecting Sanitary Improvements(Edinburgh, 1865), 5–9; City Improvements(Edinburgh, 1866), 12–16.


[Закрыть]

* * *

К концу столетия Эдинбург разрешил не все проблемы, но хотя бы самые насущные из них, и взял передышку. Значительная часть Старого города была санирована или снесена, но никто не хотел уничтожать по-настоящему ценные здания, тем более, что многие, пусть старинные, отлично годились для проживания. Что же нужно сделать?

Предложения, общего свойства и конкретные, внес Патрик Геддес, ботаник, планировщик, социальный реформатор и экономический теоретик. Он стремился одновременно к всеохватности и практичности. Он видел, что некогда цельное сообщество ныне разделилось между Старым и Новым городами. И был готов приступить к восстановлению. Он поселился на Джеймс-корт, поблизости от Хай-стрит, надеясь подать пример среднему классу. Он переделал обсерваторию на Замковом холме в Башню перспективы. Там он установил камеру-обскуру, чтобы представить город целиком и показать взаимоотношения пейзажа, экономики и людей. Трактаты, которые он написал, воспринимаются как расшифровки стенограмм разговоров посетителей, покуда те вглядывались в отражения в стекле:

Редко когда столь глубокий и драматический ряд контрастов можно обнаружить на столь незначительном пространстве. И потому один тип отечественного ума, один тип посетителей видит лишь историческое, романтическую сторону Шотландии; другой тип, другой посетитель, видит прагматическое и экономическое, и это не менее важно. Здесь, в Лотиане, или там, в Файфе, равно как и на Западе, мы имеем экономические области, издавна эгоцентричные и все еще в существенной степени отделенные от прочих, достаточно плодородные, чтобы обеспечить себе пропитание, но климат там вполне суровый, чтобы это пропитание не добывалось без исключительных усилий и исключительной экономики. Высокая репутация шотландских садовников, высокое положение шотландских страховых компаний – не звенья ли это одной цепи? – восходят к древнейшей борьбе человека с природой, к тем же самым крестьянским хозяйствам, к предвидению, проницательности, расчету. [375]375
  P. Geddes. «Edinburgh and its Region, geographic and historical», Scottish Georgraphical Magazine, 18 (1902), 307.


[Закрыть]

Налицо видение цельности, представление о взаимосвязанности всего. Геддес полагал, что современный мир совершил ужасную ошибку, разделив опыт на области познания и заставляя разум мыслить сходно. По определению каждая область содержится в чем-то большем и не может оцениваться исключительно изнутри: результат такого подхода – смещение перспективы. То же самое с городом – но тут последовательные этапы застройки можно рассматривать как проявления цельности. Значит, искажением перспективы нужно сначала заняться в Старом городе, где городское общество процветало до разделения.

Геддес взялся осуществлять теорию на практике, однако результаты получились сомнительными. Восстановление шло отлично и на Джеймс-корт, и с другой стороны Лаун-маркет, в Ридллс-клоуз. Куда менее успешным оно было в расположенном поблизости доме леди Стэйр. Этот дом привели в порядок радением бывшего премьер-министра, лорда Роузбери, поклонника старого Эдинбурга, собственный величественный дом которого в Долмени находился на окраине города. Но благие намерения разрушились нелепыми идеями о том, как следует выглядеть средневековому зданию: в итоге оно получилось убогим снаружи и внутри. Еще более печальным результатом оказалась реконструкция дома в другом конце Королевской мили, в Уайтхорс-клоуз: «дом столь очевидно фальшивый, что одним своим видом он может переплюнуть… любую голливудскую фантазию».

* * *

Геддес понял Эдинбург превратно. Архитектурная гармония города не могла скрыть за фасадами то обстоятельство, что это все же город парадоксов, город тревожно выверенных противоположностей. Роберт Луис Стивенсон первым облек в слова истинную суть Эдинбурга, обнажившуюся при разделении Старого и Нового городов. Упоминание об этом встречается в его «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Литературный вымысел основан на факте, на биографии человека с двойной жизнью Дикона Броуди, днем почтенного торговца и гражданского чиновника, ночью грабителя, который ухитрялся держать в страхе весь город. Стивенсон сумел превратить этот сюжет в нечто общее, даже экзистенциальное, в миф современного человека. Увы, декорациями для своей повести он выбрал Лондон – и это разочаровывает. Но Эдинбург все же прорывается: «За углом была площадь, окруженная старинными красивыми особняками, большинство которых, утратив былое величие, сдавалось поквартирно людям самых разных профессий и положений – граверам, архитекторам, адвокатам с сомнительной репутацией и темным дельцам» [376]376
  Здесь и далее перевод И. Гуровой. – Прим. перев.


[Закрыть]– чем не описание восточной оконечности первого Нового города? В ту пору лондонские туманы были «глухими», ложились на улицы и скрывали их очень долго, тогда как с туманами Эдинбурга не сравнится никакой другой туман в мире; этот туман словно презирает порывы ветра и стелется по городу, вместо того чтобы разлететься в клочья. Каков же туман в «Джекиле и Хайде»? «Небо было скрыто непроницаемым шоколадного цвета пологом, но ветер гнал и крутил эти колышущиеся пары, и пока кеб медленно полз по улицам… то вокруг смыкалась мгла уходящего вечера, то ее пронизывало густое рыжее сияние, словно жуткий отблеск странного пожара, то туман на мгновение рассеивался совсем и меж свивающихся прядей успевал проскользнуть чахлый солнечный луч». Снова Лондон или Эдинбург? Или так: «Была холодная, бурная, истинно мартовская ночь, бледный месяц опрокинулся на спину, словно не выдержав напора ветра, а по небу неслись прозрачные батистовые облака. Ветер мешал говорить и так хлестал по щекам, что к ним приливала кровь». Это нисколько не походит на английскую луну и английский ветер. [377]377
  R. L. Stevenson. The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde(London, 1888), 20, 31, 51.


[Закрыть]

Однако эта повесть не прибавила Стивенсону уважения в родном городе. Он продолжает пробуждать к себе сильные чувства. Одни восхищаются им, подобно иностранцам, а другие терпеть его не могут из-за слабости духа: мол, бежал сначала в Калифорнию, а затем на Самоа. Эдинбург, которому свойствен «самый гнусный климат под небесами», мог бы, пожалуй, убить этого инвалида, если бы он не уехал – но сколько он вообще собирался жить, отщепенец? Ему следовало остаться и бороться, как молодому Арчи Уиру в романе «Уир Гермистон» (1896), романе об Эдинбурге, потенциально великом, хотя закончен он лишь частично. Роман показывает классический конфликт отца и сына, как в семействе Стивенсонов, между отцом, который строил маяки, и сыном, который сочинял истории. Написанный в тропиках, этот роман, отдаленное эхо Эдинбурга, оказался для Стивенсона непосильной ношей. Он умер прежде, чем завершил рукопись.

По крайней мере, Стивенсона нельзя обвинить ни в незнании родного города, ни в пренебрежении им. Лучше и точнее, чем даже сэр Вальтер Скотт или Джеймс Хогг, он подмечал и славил недостатки и достоинства Эдинбурга, основу его парадоксов. Стивенсон жил его жизнью:

 
Я люблю ночь в городе,
Освещенные улицы и бойкий шаг проституток.
 

Те окликали бы его, пройдись он по улице в своем броском бархатном пальто: «Я бы мог оказаться мертвой рукой в лапах старой ведьмы. Я еще не видел того, кто бы мог сопротивляться мне». Человек с дурной славой, даже грубоватый, каким он запомнился Эдинбургу, Стивенсон вспоминал город в своем добровольном изгнании с почти невыносимой пронзительностью. Единственное трогательное стихотворение об этом городе – его. Он написал этот стих на Самоа для своей жены Фанни. Когда он умер, Фанни нашла стихотворение в рукописи «Уира Гермистона». Его опубликовали как эпиграф к роману:

 
Я видел, как падает дождь и радуга встает
Над Ламмермуром. И слышатся мне снова
Колокола в моем городе на скале,
Вторящие стонам ветра. И тут, вдалеке,
Памятуя о своем народе и городе, я пишу…