Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

В XVIII веке Шотландия оставалась бедной, и столетие спустя Эдинбург не увидел крупных капиталистов, наживающих огромные состояния, как было в Глазго. В отличие от Глазго, Эдинбург за век, прошедший с заключения Унии, так и не сумел найти свое место в системе межконтинентальной торговли. Поэтому для него выбор был очевиден: экспортировать не товары, а капиталы. Будучи городом скорее интеллектуального труда, нежели фабричного, он охотно принял этот выбор. Перемещения денежных потоков сопровождались стремительным ростом спроса на наличные, а последних вокруг имелось более чем достаточно.

Основой экономики стали банки. Пусть финансовые потребности страны до 1707 года и какое-то время после были довольно скромными, в Эдинбурге расположились два ведущих банка – Шотландский, основанный в 1695 году, и Королевский банк Шотландии, основанный в 1727 году. Эта локальная система небольшого размера облагодетельствовала человечество, впервые предложив такой инструмент, как овердрафт. Со временем были основаны и другие банки. Важнее всего было то, что они создали в Шотландии банковский сектор, независимый от английского и почти не заметивший в этом отношении заключения Унии. [432]432
  S. G. Checkland. Scottish Banking: A History 1695–1973(Glasgow and London, 1975), pt 1.


[Закрыть]

После 1707 года, как гласил договор об объединении корон, официальной валютой Шотландии стал фунт стерлингов. Старый шотландский фунт сохранял призрачное существование в качестве единицы торгового баланса, при обменном курсе 12:1 (в этой валюте, например, рассчитывали сборы в порту Лейт). И все же общая валюта сама по себе не объединяла банковские системы – не больше, чем ныне евро объединяет банки разных стран Европейского союза. Фактически, шотландская банковская система сохраняла независимость до 1845 года, при минимальном английском вмешательстве. Вдобавок эта финансовая полунезависимость вполне соответствовала политической полунезависимости. Банк Англии был готов выступить при серьезном финансовом кризисе кредитором «последней руки», пусть это и не подтверждалось официальными документами. Но кризиса, по счастью, так и не случилось, даже в период величайшей экономической нестабильности после наполеоновских войн (как с удивлением отмечал Карл Маркс). По сути, это была система без центрального банка, где применялись различные автоматические инструменты для управления эмиссией денежных знаков, контроля денежной массы и уровня инфляции. [433]433
  F. A. Hayek. Denationalisation of Money(London, 1976), 101; K. Marx. Grundnisse der Kritik der Politischen Ökonomie(Berlin, 1953), 125.


[Закрыть]

Сэр Роберт Пиль изменил положение законом о (шотландских) банках 1845 года. Его экономическая политика была ориентирована на свободу торговли и ослабление государственного вмешательства. При этом сэр Роберт полагал, что должна существовать централизованная финансовая система Соединенного Королевства, управлять которой мог только банк Англии. Шотландским банкам позволили оперировать некоторыми инструментами без учета мнения банка Англии, например, выпускать банкноты для обращения на данной территории. Но зона их деятельности была строго ограничена; всякие попытки создать конкуренцию английским банкам пресекались и будут пресекаться впредь. Да, и английские банки не могли соперничать с шотландскими в Шотландии, поскольку не имели права выпускать банкноты. Следствием этого стала картелизация шотландских банков, вынужденных действовать в границах малой территории (хотя многие шотландские банкиры работали на нешотландские банки, особенно во времена империи). [434]434
  M. R. G. Fry. Banking Deregulation, the Scottish Example(Edinburgh, 1985), passim.


[Закрыть]

В 1918 году в Шотландии по-прежнему действовали восемь банков-эмитентов (к 1969 году их количество сократилось до трех). На компактном рынке они стремились не упустить ни единого пенни дохода, а потому были просто вынуждены расширять свои услуги. Зачастую несколько банков соперничали, скажем, в обеспеченном пригороде Эдинбурга, избавляя клиентов от необходимости выбираться в центр города, пусть именно в центре располагались головные офисы шести из восьми банков. Банки обеспечивали также и занятость местного населения. Так, дефицит рабочей силы в годы Первой мировой привел к увеличению числа женщин-работниц, нередко в очаровательной роли «леди-машинистки». После войны тенденция сохранилась, поскольку в стране наблюдались массовые сокращения работников-мужчин в других отраслях экономики. Банковское дело в Эдинбурге и Шотландии оставалось надежным, пусть и скромным, источником прибыли почти до конца XX века. [435]435
  Checkland. Scottish Banking, pts 5 and 6.


[Закрыть]

* * *

Страховое дело представляло собой вторую опору финансовой индустрии. Первая страховая компания Эдинбурга, «Френдли сосайети», была основана еще в 1719 году. Дальнейшее развитие сектора зависело от двух факторов. Во-первых, от научного подхода к оценке рисков, подспорьем в чем могла послужить шотландская математическая школа. Во-вторых, от ускорения экономического развития страны и увеличения капитализации, сопровождавшихся, увы, ростом числа пожаров и несчастных случаев. Так или иначе, с начала XIX века страховой рынок бурно расширялся. Северобританская страховая компания была основана в 1809 году, «Фонд шотландских вдов» – в 1815 году, Эдинбургская компания страхования жизни – в 1823 году, компания «Стэндард лайф» – в 1825 году. Они привлекали молодых сотрудников, охочих до работы, поручали им заманивать клиентов, и учили задаваться правильными вопросами: «Суров клиент или благодушен? Худ или тучен? Крепок телом или совсем обрюзг?» [436]436
  A. Rae. The Other Walter Scott: The Eighteen-twenties in Edinburgh, Law, Business, Banking Insurance(Edinburgh, 1971), 10.


[Закрыть]

Самой крупной со временем стала компания «Стэндард лайф». Она показала, что финансовое учреждение, стремящееся к респектабельности и надежности, не должно, вопреки ситуации с банками, замыкаться в границах Шотландии. Кроме того, эта компания ни в коем случае не считала иностранный бизнес подозрительным и не придерживалась мнения, что высокие процентные ставки сигнализируют о неприемлемом риске. В 1866 году она приобрела компанию, которая оперировала в Канаде и Индии и получала дополнительный доход от инвестиций в эти доминионы. «Стэндард лайф» участвовала в биржевой игре, тщательно отслеживая надежность рынков, к примеру, курсы ценных бумаг колониальных правительств. Полвека спустя эта компания уже оказалась крупнейшим в Великобритании страхователем жизни по ежегодному обороту.

Первая мировая война сильно ударила по финансовому сектору, как и по всей экономике Шотландии. Страхование оказалось под наибольшей угрозой, ведь всякая война приводит к гибели людей и уничтожению имущества. Некоторые компании пострадали сильнее прочих и оказались в затруднительном положении. Однако кризис удалось довольно быстро преодолеть, в том числе за счет особенностей этого бизнеса в Эдинбурге. Конкуренция страховщиков в городе никогда не была ожесточенной. И местные компании в тяжелые времена, что называется, сомкнули ряды. В 1922 году «Шотландская компания по страхованию жизни» подверглась атаке со стороны «группы спекулянтов… безжалостных бизнесменов, которые затеяли слияние с целью нажить прибыли на спекуляциях акциями ряда компаний». Поняв, к чему все идет, «Шотландская страховая» отказалась регистрировать переход права владения акциями. Напряжение возрастало, и председатель эдинбургской фондовой биржи счел себя обязанным указать, что биржа не может функционировать, если «люди, приобретая акции, не уверены, что им позволят довести сделку до конца». Он пригрозил исключить «Шотландскую страховую» из котировок биржи, но совет директоров компании стоял на своем, и спекулянты в итоге «испарились». Имелось и иное средство сорвать любые планы конкурентов. В 1925 году компания «Стэндард лайф» решила стать компанией на взаимных началах. Как предполагалось, это нарушит замыслы потенциальных конкурентов: ведь во взаимной компании право собственности принадлежит ее членам, а прибыль распределяется между ними соразмерно их вкладам. От принципа взаимных начал отказались лишь в 2006 году, чтобы «Стэндард лайф» снова могла привлекать средства через фондовую биржу. Но эта структура, стоит отметить, была уязвимой для рейдерских операций. [437]437
  J. M. Denholm. One Hundred Years of Scottish Life: A History of the Scottish Life Assurance Company 1881–1981(Edinburgh, 1981), 77–80.


[Закрыть]

* * *

Следующей крупной финансовой инновацией в XIX веке стало основание в 1844 году Эдинбургской фондовой биржи. Это нововведение совпало по времени с крупной экономической инновацией, внедрением железных дорог. В 1836 году была проложена колея до Лейта и Ньюхейвена, а далее паромом в Файф. В 1842 году появился железнодорожный путь до Хеймаркета, ныне старейшего действующего вокзала в мире. Это стало своего рода сигналом к началу в Шотландии «железнодорожной мании». В последующие несколько лет Великобритания в целом стала свидетельницей лихорадочных инвестиций в революционное средство передвижения и грандиозных темпов строительства сети железных дорог (по большей части эти ветки действуют по сей день). Из Лондона в Шотландию проложили два маршрута, «Норт Бритиш» по востоку через Берик и «Каледониан» по западу в направлении Глазго и с развилкой в Карстерсе на Эдинбург. Главный городской вокзал, Уэверли, был построен в 1866 году. Схождение железнодорожных путей с севера и юга привело к строительству и открытию в 1890 году моста через Форт и появлению самого большого вокзала в Великобритании после вокзала Ватерлоо в Лондоне. Параллельно в финансовом секторе тоже произошла революция: при такой активной деятельности рынок акций железнодорожных компаний выглядел весьма привлекательным, и это еще мягко сказано. Именно для работы с ним и возникла шотландская биржа. В 1844 году в Эдинбурге брокерской деятельностью занимались четыре индивида, три товарищества и четыре компании; а к 1846 году – пятнадцать частных брокеров, четырнадцать товариществ и шесть компаний. То есть биржа фактически сразу заработала на полную мощь.

Самая крупная фондовая биржа находится, разумеется, в Лондоне. Эдинбургская биржа и другие биржи Шотландии с давних пор с нею связаны (первоначально телеграфом). Шотландские биржи торговали некоторыми бумагами лондонской, и эти «перекрытия» постепенно увеличивались в объемах, как и число бирж бумаг, и потому различия мало-помалу исчезали. Однако шотландские биржи продолжали действовать, поскольку многие акционерные компании базировались в Шотландии и имели в ней интересы. Даже для таких компаний, как железнодорожные «Каледониан» и «Норт Бритиш», бумагами которых торговали по всей Британии, главным рынком являлась Шотландия. К концу века фондовый сектор достиг зрелости, все настолько отладилось, что операции с акциями сделались широко доступными через брокеров и агентов по всей стране. Конечно, сектор не был по-настоящему независимым, как и любой другой во времена скороспелого викторианского глобализма. Но в Шотландии акции и паи стали важной, особой формой собственности, обслуживаемой «домашними» посредниками. [438]438
  R Michie. Money, Mania and Markets: Investment, Company Formation and the Stock Exchange in Nineteenth-century Scotland(Edinburgh, 1981), 101–103, 197–214, 257.


[Закрыть]

* * *

Иными словами, происходило накопление капитала. В зрелую викторианскую эпоху налогообложение еще оставалось косвенным, так что высокооплачиваемые специалисты могли сохранять то, что заработали или унаследовали. Среди нижних социальных слоев наблюдалось стремление к бережливости, пусть и в связи с отсутствием иных способов «запастись деньжатами» на случай болезни, старости или вдовства. В Эдинбурге сберегательный банк – скорее, он обслуживал депозиты, а не текущие счета – действовал с 1813 года, другой появился в 1836 году; оба были основаны с целью «убедить работный люд не тратить все деньги на выпивку». Стоявший за этой идеей бизнесмен, Джон Хэй Форбс, полагал, что сбережение благотворно скажется на моральном облике нации: «Основанием нравственности является обуздание страстей; при сем трата денег на удовлетворение эгоистических прихотей есть причина и следствие большинства пороков бедноты». Предложенная им схема была недвусмысленно ориентирована на привлечение малых сумм – едва счет достигал 10 фунтов, деньги переводили в коммерческий банк. [439]439
  M. Moss and A. Slaven. From Ledger Book to Laser Beam: A History of the Trustee Savings Bank in Scotland 1810–1990(Edinburgh, 1992), 9—11.


[Закрыть]

В ту пору существовали и более выгодные способы сохранять и приумножать деньги – прежде всего, в Эдинбурге были доступны иные виды инвестиций. Агрегирование малых сбережений представляло собой важный источник средств для реконструкции и застройки города, и к этому источнику охотно обращались землевладельцы, разработчики и строители. Например, застройщик мог собрать средства на задуманное строительство через акции или облигации на пятнадцать и более лет, с доходностью, скажем, на один процент опережающей текущую доходность государственных ценных бумаг. В мире минимальных доходов на капитал, в мире, где не ведали об инфляции, это было привлекательное вложение – особенно на местном рынке, где легче добиться доверия заинтересованных лиц. Опять же, феодализм предлагал способ получать небольшой, но регулярный доход, поскольку преимущественное право собственности могло быть по закону отделено от права обладания. Следовательно, феодальные пошлины, выплачиваемые вассалами сюзерену, были в состоянии обеспечить скромный ежегодный доход.

Похоже, в Эдинбурге проживали легионы владельцев скудных сбережений, заинтересованные не в громких финансовых успехах, а в скромном, но постоянном доходе «по мелочам». Эта задача требовала пристального внимания к деталям, и к ее решению обычно привлекали адвокатов. В Эдинбурге эти поверенные обладали огромным опытом инвестиций во что угодно, от акций и паев до управления крупными поместьями, и проявляли немалое терпение, соглашаясь вести дела с самыми разными клиентами, далеко не всегда богатыми. Они научились искусно забрасывать «финансовый невод» и ловили капитал везде, где предоставлялась возможность. Все это способствовало открытию Эдинбурга для остального мира. За морем можно было заработать больше, чем дома, например, в бурно развивающихся Америке и Австралазии. В узком кругу шотландских юристов многие поддерживали связи с родственниками и друзьями по школе или колледжу, которые отправились добывать состояния в экзотические края. Шотландцам было приятнее и легче иметь дело друг с другом, а не с кем-то посторонним. [440]440
  R. Rodger. Transformation of Edinburgh(Cambridge, 2001), 19–24, 142, 165–170.


[Закрыть]

* * *

Вот «кирпичики» инвестиционного фонда как инструмента коллективного распоряжения капиталом. Такой фонд управлял рисками, принимая средства многих инвесторов и вкладывая их в разнообразные предприятия. Со временем фонды сделались важной частью финансового сектора Эдинбурга и остаются таковой и поныне. [441]441
  J. Newlands. Put Not Your Trust in Money(London, 1997), 71–87.


[Закрыть]

Человек, разработавший эту идею, Уильям Мензис, очевидно позаимствовал ее из Бельгии. Но Эдинбург, в отличие от Брюсселя, оказался отличным «хабом» международной сети. Сам Мензис был сыном университетского профессора. Сперва он управлял компанией церковных юристов, хотя к тому времени даже шотландская церковь стала утрачивать вкус к тяжбам. Посему у него нашлось время заинтересоваться иными проектами, а несколько поездок в Соединенные Штаты открыли ему огромный потенциал страны, которая вплоть до Первой мировой войны оставалась чистым импортером капитала. В 1873 году он учредил «Шотландско-американский инвестиционный фонд», вскоре получивший известность как «Святые» и финансировавший освоение Дикого Запада, от строительства железных дорог до возведения ранчо. Мензис писал: «Грандиозное плодородие почвы и безграничные ресурсы рождают предприимчивость и спекуляции в масштабах, невиданных для нашей родины… Склонность к спекуляциям в Америке такова, что нашей стране подобного размаха не достичь никогда». [442]442
  W. J. Menzies. America as a Field for Investment(Edinburgh and London, 1892), 21.


[Закрыть]

Ключевая фигура следующего поколения, Джеймс Айвори, тоже происходил из юристов – его отец Уильям в качестве шерифа Инвернесса судил недовольных мелких арендаторов, а дед Джеймса был членом сессионного суда Шотландии. Юный Айвори предпочитал бухгалтерию и в 1895 году вступил в товарищество с Томасом Саймом. Компания «Айвори и Сайм» показала, как инвестиционные фонды могут процветать на нишевых рынках, которые отпугивали обычных инвесторов. Австралия пережила в 1890 году финансовый крах из-за падения мировых цен на сырье. Компания Айвори ничуть не устрашилась этого обстоятельства, смело ринулась в мутные кризисные воды, скупая активы банков и страховых компаний, которые явно должны были оправиться, как и произошло. Прибыли с этой операции вложили в очередной недооцененный рынок. [443]443
  Newlands. Put Not Your Trust, 90.


[Закрыть]

В следующем поколении Карлайл Гиффорд совместно с Огастесом Бейлли, землевладельцем из Пограничья, организовал в 1908 году фирму «Бейлли и Гиффорд». В новом веке инвестиционные фонды столкнулись с условиями, которые радикально отличались от спокойного и неуклонного становления капитализма в викторианскую эпоху. Первая мировая война обернулась исчезновением иностранных инвестиций, но подъем рынков в 1920-х годах снова их привлек. За Депрессией наступил глубокий кризис, и от него толком не успели прийти в себя, когда разразилась Вторая мировая война. Гиффорд стал специалистом по экономике Соединенных Штатов и, что важнее, подружился с Джоном Мейнардом Кейнсом: они оба обожали рискованные спекуляции. По настойчивому совету Кейнса правительство поручило Гиффорду распоряжаться всеми американскими ценными бумагами, которые по состоянию на 1940 год находились во владении граждан Великобритании. В его обязанности входило погашать обязательства и тем самым обеспечивать финансирование огромной материальной помощи, отправляемой через Атлантический океан. Ситуация была довольно щекотливая, так как эти активы составляли два процента от бумаг, котируемых на нью-йоркской бирже, и их погашение могло привести к падению рынка, а то и к экономической катастрофе. В итоге от действий Гиффорда страдали собратья-шотландцы: одним «Святым» пришлось лишиться около 7 миллионов долларов дохода и капитала. Но умение Гиффорда торговаться, по крайней мере, означало, что ему удалось добиться хороших цен.

Ничуть не обескураженные, фонды восстановили после 1945 года свои заморские активы, в некоторых случаях вернув почти половину портфелей ценных бумаг. Финансовых вливаний теперь жаждала шотландская промышленность. Лейборист и депутат парламента от Мотеруэлла Джордж Лоусон жаловался в 1955 году в парламенте, что из Эдинбурга больше денег уходит в Северную Америку, чем в Шотландию. Разумеется, так и было: фонды ведь отвечали прежде всего перед своими акционерами, нежели перед обществом или отраслью местной промышленности. Их цель состояла в получении прибыли. Именно ради этого осуществлялись инвестиции, во всяком случае в Эдинбурге (в Мотеруэлле, возможно, было иначе). Мотеруэлл получил в 1959 году новый сталелитейный завод «Рэвенскрейг». Ныне этого завода не существует, а вот инвестиционные фонды по-прежнему на месте. [444]444
  D. М. C. Donald. «Scottish Investment Trusts», Scottish Bankers Magazine, 47 (1956), 202–206.


[Закрыть]

* * *

Постепенно стали вызревать и новые вызовы. К 1980-м годам стало ясно, что будущий капитализм окажется куда более организованным, чем в прошлом. В Лондоне в результате произошел «Большой взрыв», отмена государственного регулирования, уничтожившая прежние финансовые сети, в которых так уютно жилось. Не остались в стороне и шотландцы, также вынужденные создавать более крупные группировки. Среди инвестиционных фондов лидировали двое предпринимателей, Дональд Марр в Данди и Грант Кокрейн в Эдинбурге. В 1984 году они образовали компанию «Дьюнедин фонд менеджере», базирующуюся в Эдинбурге: Данди банально «кинули», но быстро меняющаяся обстановка не оставляла места сентиментальности. Слияния компаний продолжались, и в новых условиях из Эдинбурга управляли капиталами более чем в 150 миллиардов фунтов стерлингов. Местная знаменитость, Робин Энгус, говорит: «Эдинбург – вовсе не пригород лондонского Сити. Он сам по себе мировой финансовый центр, напрямую связанный с другими мировыми финансовыми центрами, вроде Нью-Йорка и Токио». [445]445
  Newlands. Put Not Your Trust, 71.


[Закрыть]

В банковском деле тоже произошла консолидация. Ее предшественником стал шумный спор по поводу того, сохранять ли независимость Королевского банка Шотландии. Завтракая 17 марта 1981 года, Александр Флетчер, министр промышленности в министерстве по делам Шотландии, раскрыл газету и прочел неприятную новость – Королевский банк Шотландии согласился на слияние с банком «Стэндард чартеред». Первый был самым крупным банком страны. А второй вообще чужак: пусть и зарегистрированный в Соединенном Королевстве, он почти не оперировал на Британских островах, его интересы затрагивали в основном Азию и Африку. Но не это обеспокоило Флетчера, а невысокая цена слияния, намного ниже себестоимости активов Королевского банка. Хотя после объединения в совете директоров «Стэндард чартеред» должно было оказаться восемь шотландцев, это выглядело слабой компенсацией за перемещение управления шотландским банком в Лондон – а что именно этого будет добиваться новый совет директоров, казалось вполне вероятным.

Будучи человеком компанейским, Флетчер знал на шотландской экономической и политической арене всех, кто обладал хоть каким-то весом. И он выяснил, что знакомые в этих кругах разделяют его тревогу, в том числе и непосредственный начальник, государственный секретарь по делам Шотландии Джордж Янгер, и у него есть соратник даже в Лондоне, новый государственный министр торговли Джон Биффен. Последний выделялся среди твердо выступавших за единую и неделимую Великобританию англичан тем, что относился к шотландцам без враждебности. Фактически он считал, что в рамках действующей конституции можно предоставить шотландцам достаточно автономии, и этого следует сделать, если страна хочет выжить. Чем не повод вмешаться? Флетчер сумел добиться его расположения, и это было важно, так как именно Биффену предстояло решать, позволить ли слиянию идти своим чередом или передать дело в комиссию по монополиям.

Заниматься рабочими вопросами пришлось самому Флетчеру, поскольку члены кабинета министров Великобритании не могли выступать на той или иной стороне в деле, грозившем обернуться судебным процессом. Проблема состояла в том, что основания для передачи дела в комиссию по монополиям не выглядели очевидными. Обе стороны предполагаемого слияния пришли к соглашению. В банковской сфере Великобритании не существовало ни монополий, ни риска их возникновения. Да, картели имелись, но картели – не монополии. Например, в картель были объединены четыре английские клиринговые банка, в то время как пятый, «Уильямс и Глин», был связан с Королевским банком и, следовательно, с картелем трех шотландских клиринговых банков. Неписаное правило картелей гласило, что ни один из них не должен посягать на зону интересов другого (во всяком случае открыто). Легкое давление на конкурентов при этом считалось желательным. С присущей эпохе осторожностью уже давно ожидалось появление среди банков Великобритании «пятой силы», хотя никто не мог сказать, откуда она возьмется. У шотландских банков имелся незначительный потенциал, однако ни один из них не был достаточно силен, чтобы возвыситься самостоятельно. А вот слияние с третьей стороной смахивало на движение в этом направлении.

По крайней мере, именно так посчитал амбициозный председатель Королевского банка, сэр Майкл Херрис. Видимо, перспективы собственного банка казались ему мрачными (впрочем, это, возможно, отражало общие ощущения верхушки эдинбургских финансистов). Он определенно искал, с кем заключить союз. Нежелание привлечь внимание комиссии по монополиям заставило искать партнеров за пределами Соединенного Королевства – например, на Востоке, где сэр Майкл в свое время подвизался. Королевский банк соответствовал требованиям двух былых имперских банков, «Стэндард чартеред» и «Гонконгского и Шанхайского», которые стремились модернизироваться в период, когда империя рухнула. В особенности они жаждали доступа на рынки, закрытые для них исторически, – в Америке и в Европе. И способом проникнуть на европейские рынки мог стать Королевский банк.

Но на этой дороге хватало препятствий. С Первой мировой войны банк Англии настаивал на разделении банковских секторов метрополии и заморских владений и не позволял ни одной заморской компании приобретать активы в Великобритании. Херрис надеялся это изменить, однако выбирать партнеров приходилось все же с величайшей осмотрительностью. «Гонконгский и Шанхайский» банк ему чем-то не понравился. И в итоге он пришел к выводу, что «Стэндард чартеред» идеально подходит Королевскому банку. Оба могли дать друг другу то, чем не обладал партнер, сеть за рубежом в обмен на прочное положение дома. И хотя «Стэндард чартеред» был крупнее Королевского банка, союз можно было подать именно как слияние, а не как захват. И при всем том у Херриса наконец-то появился шанс утереть нос директору банка Англии Гордону Ричардсону.

Все же Херрис, по-видимому, не учитывал препоны, возникшей вовсе не далеко на юге, на лондонской Треднидл-стрит, а в кабинете здания в Эдинбурге, в министерстве по делам Шотландии, где строил свои планы Флетчер. Для Флетчера жизненно важным было то, будет ли возникшая после слияния корпорация управляться из Эдинбурга или из Лондона. Хотя Херрис не принимал ничью сторону, шотландцы у власти не допускали мысли, что приобретение для Великобритании может оказаться потерей для Шотландии. То есть проблема грозила перерасти в политическую, и Флетчер это понимал. Его приятели Питер де Винк и Иэн Ноубл принялись организовывать сопротивление. Но едва мобилизация была проведена, как пришлось отражать атаку «Гонконгского и Шанхайского» банка, предлагавшего нечто куда более привлекательное, нежели безвольная капитуляция перед английским финансовым империализмом. Его предложение сулило сохранение шотландской банковской автономии и обещало превращение Королевского банка в европейского флагмана новой финансовой группы, именно в партнера, а не в дочернее предприятие. До поры до времени предложение пользовалось поддержкой: если выбирать между ним и «ущербным» планом «Стэндард чартеред», общественное мнение Шотландии наверняка оказалось бы в пользу «Гонконгского и Шанхайского» банка. Но Херрис оставался непоколебим, как и Ричардсон, поскольку по сравнению с новым предложением старое выглядело глупым. Он приложил все силы, чтобы его заблокировать. И перво-наперво «Стэндард чартеред» следовало повысить цену, до уровня, когда оба предложения покажутся равно выгодными.

Но когда в Шотландии поднялся шум, Херрис и Ричардсон обнаружили, что ситуация выходит из-под контроля. Отныне никаких закулисных махинаций, только открытая конкуренция, никаких «удобных» слияний, только упорные схватки. И волей-неволей слияние банков стало делом всей Шотландии, а не заботой акционеров. Самые разные учреждения, от министерства по делам Шотландии и по нисходящей, принимали ту или иную сторону, Янгер умело руководил, Флетчер же превратился в записного демагога, который разъезжал по Эдинбургу и называл директоров Королевского банка «предателями Шотландии». К нему присоединились шотландская пресса, политические партии и лоббисты в парламенте. Возвысил голос и банк Шотландии, уступающий в капитализации лишь Королевскому банку и принадлежащий на 35 процентов банку «Барклайс»: он опасался за собственную участь, если не удастся сохранить целостность и нерушимость местной банковской системы. Правительство обсуждало меры по недопущению кризиса. Требовалось маневрировать, уклоняясь от боя, тем более что комиссия по монополиям была готова вмешаться в любой момент. Биффен справился с алчностью ее чиновников, заявив, что, помимо частных интересов акционеров, на кону стоят и интересы общественные. В подтверждение он охарактеризовал Эдинбург как важнейший финансовый центр и напомнил, сколь значима прочная банковская система для шотландской экономики (ощущается влияние Флетчера). И 1 мая Биффен передал оба предложения на рассмотрение комиссии. [446]446
  F. H. H. King. The Hongkong Bank in the Period of Development and Nationalism 1941–1984(Cambridge, 1991), 895–896.


[Закрыть]

* * *

Комиссии по монополиям понадобился год на принятие решения. Учитывая обстоятельства дела, условия соглашения требовали тщательного изучения. Оба «заморских» банка вовсе не испытывали радости, когда их просили ответить на неконкретные обвинения, которые надлежало рассматривать по непонятным критериям. По крайней мере, Ричардсон придерживался четкой линии: любой ценой остановить «Гонконгский и Шанхайский» банк. Представитель Ричардсона доказывал, что поскольку этот банк базируется за морем, банк Англии в состоянии по закону его контролировать, хотя фактически сотрудничал с ним со дня его основания в 1864 году. Вдобавок намекали, чуть ли не впрямую, что сфера деятельности этого банка, пусть и в бывших владениях короны, оставляет желать лучшего (при этом банк лучше управлял денежной системой в Гонконге, чем банк Англии – валютой Великобритании). Основное же возражение заключалось в том, что, если пренебречь позицией Ричардсона, авторитет банка Англии в Сити заметно ослабнет. Комиссия желала скорее подправить условия предложений, чем отвергнуть любое из них или оба сразу. Но враждебное отношение Ричардсона к «Гонконгскому и Шанхайскому» банку не столько благоприятствовать «Стэндард чартеред», сколько обозначало шотландские притязания на Королевский банк. Задача комиссии свелась в итоге к определению того, перевешивают ли преимущества «пятой силы», базирующейся в Лондоне, стремление к многообразию, то есть к сохранению и развитию Эдинбурга как финансового центра.

В конечном счете комиссия отвергла оба предложения. Несмотря на доводы тех, кто отстаивал противоположное решение, комиссия согласилась, что смена владельца лишит Шотландию контроля над Королевским банком, причинит ущерб экономике, препятствуя карьере потенциальных работников из Шотландии, приведет к банкротству предприятий и помешает «гармоничному развитию страны». Кроме того, комиссия запретила владеть клиринговыми банками из-за границ Соединенного Королевства. Иными словами, она постановила, что Королевский банк должен остаться независимым.

Из этого сражения, похоже, никто не вышел со щитом. Оба заморских банка потратили много времени и денег и ничего не добились. Банк Англии в пользу «Стэндард чартеред» отказался от им же установленного давным-давно разделения банковского сектора на внутренний и внешний и тоже не достиг успеха. Королевскому банку требовалось искать новую схему партнерства. Шотландские правящие круги обзавелись несмываемое пятно на мундире. Люди, окружавшие Херриса, принадлежали к общенациональной системе «взаимосвязанных интересов», в которой директора крупных компаний являлись членами совета директоров в других компаниях. Сам Херрис в разгар шумихи вокруг слияния стал председателем компании «Шотландские вдовы». Его заместитель в Королевском банке, Питер Бальфур, был также председателем совета директоров компании «Скоттиш и Ньюкасл»; кроме того, он возглавлял Шотландский совет – орган, представлявший частный и общественные секторы экономики и вынужденный разбираться с потоком обращенных к Лондону жалоб на действия местных властей. Еще один директор Королевского банка, Робин Дьюти, был одновременно председателем управления по развитию Шотландии, которое финансировало из общественных средств восстановление экономики; в этой должности он во всеуслышание осудил невежество лондонцев в отношении любой территории севернее Уотфорда. Однако где был он и все остальные, когда настала пора выступить против захвата Королевского банка? Они одобряли сделку со «Стэндард чартеред».