Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц)

Глава третья
«Город, полный опасностей» (Г. К. Честертон)

Десятого марта 1762 года преподобный Уильям Робертсон, священник эдинбургской церкви Грейфрайерс, был избран ректором Эдинбургского университета. В течение трех десятилетий Робертсон управлял делами университета, превратив его в главную движущую силу просвещения в Шотландии, в крупнейший научный центр Европы, каковым тот и оставался до расцвета немецких университетов в XIX веке.

Эдинбургский университет был муниципальным учреждением, все основные должности в котором утверждались городским советом. Время от времени эти должности становились предметом ожесточенной борьбы. К примеру, весной 1762 года ходили слухи о состязании между Робертсоном и Адамом Фергюсоном, будущим отцом современной социологии, в то время – профессором натуральной философии того же университета. Против Фергюсона оказалось то, что, будучи священнослужителем, он не уделял особенного внимания обязанностям священника. В то время это заставляло задуматься о его взглядах. В конце концов Робертсон остался единственным кандидатом и был без возражений утвержден советом на должность.

Среди прочих важных лиц наибольшее влияние на это назначение оказал Джон Стюарт, граф Бьют, первый шотландец, занявший пост премьер-министра Великобритании. По просьбе общих с Робертсоном друзей он выступил в поддержку последнего. Он отдал соответствующие распоряжения своим подручным в Эдинбурге, которые посодействовали делу через муниципальные каналы. Именно этот подход, представлявшийся столь обычным и естественным в Шотландии, вызывал у англичан яростное неприятие и поток резких замечаний о политической жизни северного королевства – этого конька они оседлали еще тогда и до сих пор слезать с него не собираются.

Некоторые англичане считали Бьюта (у которого была очень подходящая для этого фамилия) скрытым якобитом, злоумышляющим против Ганноверского дома. Набиравший силу хор подобных обвинений вскоре принудил его оставить пост. Между тем обвинения эти были совершенно абсурдны. Единственной опорой Бьюта, не имевшего собственной парламентской поддержки, была его дружба с королем Георгом III. Даже если клеветнические обвинения в якобитстве и имели под собой основу, едва ли это могло бы объяснить поддержку Бьютом Робертсона, ветерана добровольческого ополчения, пришедшего на подмогу британскому правительству во время восстания, связанного с именем принца Чарльза Эдуарда Стюарта, в 1745 году. Можно предположить, что Робертсон в то время был готов пожертвовать жизнью ради обороны Эдинбурга, хотя оборона города так и не была организована. У шотландцев имелись свои, неведомые англичанам, мотивы, которыми определялась их деятельность в рамках Унии. Здесь же имеет значение то, что выбор Робертсона на должность был с любой точки зрения вполне обоснован, и даже более того – великолепен. [105]105
  Переписка, касающаяся этого назначения, хранится в Национальной библиотеке Шотландии. (Robertson-Macdonald Papers, National Library of Scotland, MSS 16725—16726.)


[Закрыть]

* * *

Пост ректора Эдинбургского университета всегда занимал священнослужитель, а посему в стране с клановой структурой общества то, что Робертсон происходил из семьи священника, говорило в его пользу. Родившийся и выросший в Бортвикском приходе своего отца в Мидлотиане, он получил первый приход в месте, столь же простом и скромном, – Гладсмур в Восточном Лотиане. Перевод в церковь Грейфраейрс был для него значительным повышением. Шотландская церковь управлялась столичным духовенством, и Робертсон стал частью его высших слоев. Тем не менее он искал признания скорее на литературном поприще, нежели на религиозном. Большое преимущество его предыдущего места службы заключалось в том, что обязанности не отнимали у него много времени, предоставляя возможность самозабвенно трудиться над «Историей Шотландии», увидевшей свет в 1759 году и прекрасно принятой публикой. Несмотря на то, что способность этого труда принести какой-либо доход была не очевидна (ибо едва ли можно было ожидать от кого-либо, кроме самих шотландцев, интереса к данному предмету), автору открылись многие другие возможности. Без этого труда он едва ли мог рассчитывать на место в университете. Таким образом, это должен был быть не просто исторический труд. Ничто так не отражает особенности этого произведения, как отношение к фигуре Марии Стюарт. Робертсон создал первое современное сочинение о ней; некоторым образом, она стала основанием его карьеры.

Именно так и было задумано. Робертсон не стал тратить время на малопривлекательный для читателя материал. Два тысячелетия ранней истории народа, включая войны за независимость, удостоились лишь краткого вступления. Все относительно недавнее было помещено в столь же сжатое заключение. Основная же часть текста была посвящена периоду с середины XVI века до единения корон в 1603 году. Очевидно, Робертсон, подбирая материал, главным образом пытался привлечь внимание к проблемам, все еще актуальным и в его время – к Реформации, англо-шотландским отношениям и прежде всего к королеве Марии Стюарт.

Соотечественники Робертсона достаточно интересовались этими вопросами, чтобы не только обеспечить стремительный взлет его литературной карьеры, но и чтобы спасти карьеру философа Давида Юма, клонившуюся к закату. Своим сочувственным упоминанием обреченной королевы в «Истории Англии» Юм задал тон научным работам, ей посвященным. Неизвестно, однако, что побудило его вставить в свою работу этот отрывок – убежденность или, что тоже вполне возможно, желание подколоть набожных пресвитерианцев. Некоторое сомнение вызвано историей, рассказанной о нем романистом Генри Маккензи. Юм как-то захотел взять книгу из Библиотеки адвокатов, бывшей тогда в ведении Уолтера Гудолла, антиквара, у которого имелись опубликованные работы, оправдывавшие королеву Марию. Гудолл был, кроме прочего, еще и пьяницей. Зайдя вместе с приятелем к Гудоллу, Юм застал того дремлющим в кресле. Они никак не могли разбудить его до тех пор, пока Юм не наклонился и не проорал ему прямо в ухо: «Королева Мария была потаскуха и убивица».

«Гнусная ложь», – прорычал тут же пробудившийся Гудолл, и Юм вскоре получил книгу, за которой явился. [106]106
  Anecdotes and Egotisms of Henry Mackenzie, ed. H. W. Thompson (Oxford, 1927), 171.


[Закрыть]

Таков был литературный фон, на котором появилось сочинение Робертсона. Сложившаяся обстановка бросала вызов как политическим, так и литературным талантам, и он обладал как раз таким характером, который позволил ему достойно ответить на этот вызов. С одной стороны были виги, одержавшие большинство политических побед за последние несколько столетий, чьи труды увенчались подписанием Союзного договора в 1707 году. Виги считали королеву Марию Стюарт порождением зла, говорили, что она пыталась возродить папизм и приказала убить собственного мужа. По другую сторону стояли тори, после битвы при Куллодене в 1745 году – явные исторические неудачники. Для них Мария была невинной жертвой протестантского фанатизма и ревности со стороны безжалостной английской соперницы, королевы Елизаветы I. Как же Робертсон справился со всем этим? Он разрешил спор. Чума на обе ваши партии, сказал он, королева Мария «не заслуживает ни преувеличенной хвалы одних, ни невразумительного порицания других». Возможно, она кое в чем и ошибалась, к примеру – в выборе мужей и способов избавляться от них. Но в душе она была женщиной неплохой. [107]107
  W. Robertson, History of Scotland(London, 1759), preface.


[Закрыть]

В своей работе Робертсон стремился быть беспристрастным. Поверх голов осипших от споров фанатиков он обращался к аудитории, чьим вниманием в действительности пытался завладеть – к тысячам рядовых читателей, которые могли бы приобрести эту книгу и принести ему и доход, и имя, как вскоре и произошло. При описании фигуры злейшего врага королевы, Джона Нокса, Робертсон проявил прямо-таки чудеса беспристрастности. Робертсон тоже был пресвитеранцем и не испытывал никаких сомнений относительно того, что реформаторы XVI века были правы, отвергнув «римские суеверия». Тем не менее сам он был очень толерантен и выступал в защиту эмансипации католиков. В книге ему пришлось сойти со своей позиции, чтобы подчеркнуть «умеренность склонявшихся к Реформации», хоть та и была несколько сомнительна. Даже будучи вынужденным упомянуть, насколько жестким иногда бывал Нокс, он оправдывал реформатора церкви на том основании, что «те самые качества, которые делают его малосимпатичным сейчас, в то время сделали его наилучшим инструментом Провидения для утверждения Реформации среди народа столь горячего». Провидение всегда выручало Робертсона, когда нужно было плавно перейти от одного неловкого утверждения к другому каким-нибудь не слишком очевидным путем. [108]108
  W. Robertson, History of Scotland(London, 1759), 34–35,133.


[Закрыть]

* * *

Справедливости ради нужно сказать, что этот взгляд на Нокса и его отношения с королевой Марией Стюарт не выдержал проверки временем. Королеву чаще представляют жертвой, чья жизнь была кошмарным сном наяву, а Нокса – одним из чудовищ, поджидавших ее во тьме. И все-таки альтернативная точка зрения Робертсона также может представлять интерес. Разумеется, она основана на «Истории Реформации в Шотландии», написанной самим Ноксом в 1559–1564 годах. Так и должно быть, поскольку это произведение является основным источником информации о взаимоотношениях Нокса и королевы, как для Робертсона, так и для любого другого. На самом деле, только от Нокса мы можем узнать о лучших сторонах королевы Марии, например о том, что она, несмотря ни на что, была умна и обаятельна. Хотя «История» Нокса представляет собой личные мемуары, пусть и изложенные от третьего лица, они, можно сказать, больше напоминают драму, нежели воспоминания. Драматическое же произведение едва ли может быть хорошим, если в нем нет конфликта. Кроме того, эта книга является одним из величайших произведений шотландской литературы. Уяснив, что именно логика повествования заставляет симпатизировать злосчастной Марии, читатель, пожалуй, задумается о том, был ли Нокс в действительности так беспощаден.

Нокс встречался с королевой четырежды, и наиболее примечательной подробностью этих встреч было то, что во время последней он довел ее до слез. Эта встреча произошла в то время, когда распространился слух, что французская вдова, как ее тогда называли, собирается выйти замуж вторично. Нокс был возмущен тем, что некоторые придворные-протестанты просто приняли факт, что новый супруг королевы может оказаться католиком. Он весьма резко высказался по этому поводу во время проповеди в соборе Святого Жиля. Это, в свою очередь, задело Марию, которая повелела Ноксу явиться в ее резиденцию Холируд. Он пришел в сопровождении нескольких высокородных сторонников, причем Джон Эрскин из Дуна прошел вместе с ним в покои королевы. Та «кипела, отдавшись неистовой ярости». Она встретила гостей возмущенным замечанием о том, что «никогда еще никто так не обращался с лицом королевской крови».

Королева продолжала: «Я смирилась с вами и вашей манерой столь безжалостно отзываться и обо мне, и о моих родичах; о, я пыталась добиться вашего расположения любыми доступными средствами; я терпела ваше присутствие и выслушивала вас, всякий раз, когда бы вам ни вздумалось сделать мне замечание; и все же мне от вас никак не избавиться. Богом клянусь, я буду отомщена». Уже и без того с трудом сдерживавшаяся, она разрыдалась. Паж подал ей платок.

Нокс выждал, пока королева успокоится, после чего признал, что у них есть определенные разногласия: «Но когда Господу будет угодно освободить вас от тенет тьмы и заблуждения, в которых вы, не ведая пути истинного, были взрощены, ваше величество отнюдь не сочтет вольность моей речи оскорбительной». Если речь не о проповеди, утверждал он, он нечасто пытается кого-нибудь задеть. Однако, проповедуя, говорил Нокс, «я не хозяин себе, но подчиняюсь Тому, кто велит мне говорить прямо и не щадить земной плоти человеческой».

Затем королева перешла к наиболее важному для нее вопросу: «Но что вам за дело до моего замужества?»

На этот вопрос Ноксу пришлось ответить дважды. Первый ответ исходил от служителя культа. Бог велел ему проповедовать Евангелие, говоря, во-первых, о покаянии, а во-вторых, о вере. Проповедь покаяния начинается с указания совершаемых людьми грехов. Дворяне, к примеру, вознесены королевой так, что «не чли должным образом ни слова Божьего, ни даже собственного общественного положения; и посему, – продолжал Нокс, – мне пристало говорить, чтобы могли они помнить о своем долге».

Королеву, однако, не интересовало описание должностных обязанностей. «Что вам за дело до моего замужества? – снова потребовала она ответа. – И каково ваше место в этом обществе?»

Второй ответ исходил уже от представителя народа. Каково его место в обществе? Это место «члена этого общества, мадам», разве нет? Дальнейшие его слова сделали этот ответ знаменитым, ответ, данный с позиций вероучения, которое считает всех верующих равными. Церковь Шотландии уравнивала Нокса с аристократом:

И хотя в обществе этом я не граф, не лорд и не барон, но Господь сотворил меня (каким бы ничтожным я вам ни казался) полезным его членом; да, мадам, предупреждать то, что может повредить этому обществу, случись мне провидеть такое, пристало ничуть не менее, чем любому из аристократов, ибо и занятие мое и моя совесть принуждают меня говорить прямо и открыто.

Далее он приводил причину, по которой не станет перед ней ничего скрывать:

Всякий раз, когда наши аристократы соглашаются с тем, что вы подчинитесь мужу-еретику [т. е. католику], они тем самым отрекаются от Христа и отвергают его истины, предают свободу этой страны и тем, быть может, оказывают вам в итоге не лучшую услугу.

Здесь королева снова впала в истерику. Эрскин пытался ее успокоить «множеством лестных комплиментов ее красоте и другим превосходным качествам, а также словами о том, как все принцы Европы с радостью стали бы добиваться ее благосклонности», но лишь подлил масла в огонь. Тем временем Нокс долгое время хранил молчание, прежде чем поразить следующим заявлением:

Мадам, пред Богом говорю, слезы созданий Господних никогда не доставляют мне радости; в самом деле, я с трудом сношу даже слезы своих сыновей, которых наставляю собственной рукою, и менее всего могу я возрадоваться, видя слезы вашего величества. Однако же, зная, что я не давал вам повода к обиде, но лишь сказал правду, как требует того мое ремесло, я должен вытерпеть (хоть и не желая того) и слезы вашего величества, дабы не поступиться своей совестью и не предать своего долга, и вот я умолкаю.

Однако же королева лишь сильнее оскорбилась. Она повелела Ноксу удалиться. В приемной все, кроме лорда Окилтри, одного из младших отпрысков рода Стюартов, сделали вид, что не знают его. Нимало не смутившись, Нокс «весело» обратился к нескольким придворным дамам в «великолепных нарядах», сидевшим тут же:

Прекрасные дамы, как приятна ваша жизнь! Неужто кончится она, и случится ли нам отправиться на небеса во всем теперешнем великолепии? Но смерть-мошенница (тьфу на нее) придет, желаем мы того или нет, и едва лишь она нас коснется, как гнусные черви примутся за эту плоть, как бы ни была она прекрасна и нежна; а беспомощная душа, боюсь, окажется не в силах прихватить с собой ни золота, ни украшений, ни бахромы, ни жемчугов, ни драгоценных каменьев.

Едва ли это можно назвать любезностью; от подобной речи посетители сбежали бы из любой гостиной. Однако Нокс успешно занимал дам подобной беседой, пока Эрскин не вызвался проводить его домой.

Эта аудиенция и то, что последовало за ней, явно было очень важно для Нокса. Но к чему рассказывать историю в таких подробностях только ради того, чтобы пересказать свою точку зрения? Нет, он хотел показать всю сложность их разногласий. Верно, он драматизировал свою роль, пытаясь представить себя честным пастором, который, подобно Мартину Лютеру, отказывается скрыть правду от того, кто не желает ее слушать, или даже показывая себя любящим отцом, который терпеть не может бить своих детей. Королева в его описании ведет себя иррационально и не может держать себя в руках. И все же он оставляет нам возможность сочувствовать ей, молодой женщине, чье сердце и совесть смущены словами человека серьезного и обладавшего даром убеждения. Но почему же Нокс посчитал необходимым рассказать, как он, едва лишь королева отпустила его, попусту болтал с придворными дамами, пусть даже это позволило ему лишний раз поделиться своими лицемерными поучениями? Как же ему удавалось делать это «весело»? И как это связано со всем произошедшим ранее? Вместо того чтобы расточать хвалы этим райским птичкам, как сделал бы сладкоречивый Эрскин, он вещал им о бренности жизни, и тем не менее, в отличие от всего двора, его избегавшего, дамы продолжали сидеть и внимать. [109]109
  J. Knox, History of the Reformation in Scotland, ed. W. C. Dickinson (Edinburgh, 1949), II, 82–84.


[Закрыть]

* * *

О том, что Нокс, кроме прочего, был еще и галантным кавалером, обычно предпочитают не вспоминать. При всей строгости манер, его влекли и различные легкомысленные развлечения, музыка, танцы, театр – а также женщины. Может показаться, что он, будучи несколько нервозным и неуверенным в себе (или, по крайней мере, одержимым сомнениями и смирением), лучше себя чувствовал с женщинами, нежели в обществе мужчин. Возможно, одним лишь влечением дело не ограничивалось. Широко известен отрывок из его письма Элизабет Боуз: «Вспомните, что я делал, стоя возле буфета в Алнвике. В самом деле, мне казалось, что никто еще не подвергался такому искушению». Современники посмеивались над его частыми визитами к этой даме, ставшими вполне оправданными после того, как он женился на ее дочери. Он впоследствии признался своей теперь уже теще в том, что, помимо других грехов, вынашивал в мыслях прелюбодеяние и сердце его одолевали «грязные вожделения». И в наши дни среди американских евангелистов горячая вера часто сопутствует плотским радостям, почему бы не предположить того же в Ноксе? Что касается вкусов королевы Марии Стюарт, то мы вернемся к ним позже. Если в напряженности между нею и Ноксом была и некая сексуальная подоплека, нетрудно догадаться, насколько могло унижать ее пренебрежение. В этом случае их отношения могли быть более напряженными, чем следовало бы ожидать. Подавляемое влечение, если так и было, могло в этом случае превратиться в свою прямую противоположность – уже не сдерживаемую ненависть. [110]110
  Works of John Knox. ed. D. Laing (Edinburgh, 1854), III, 337 et seq.


[Закрыть]

Шотландская Реформация в итоге стала контролировать все сферы жизни, в которых человеку свойственно ошибаться. Эдинбург, с его холодным климатом, холодным камнем и холодным сердцем, часто представляют городом, в котором эта практика стала частью образа жизни. Есть такие, кто сожалеет, что Жан Кальвин, а не Мартин Лютер, одержал здесь победу, или даже что король Генрих VIII не стал навязывать Шотландии англиканство во время «Грубого сватовства». Другое дело – был ли в этом виноват Нокс. В конце концов, маловероятно, чтобы он смог промыть мозги прихожанам собора Святого Жиля, не говоря уже о всей нации. На деле в то радикальное время он был далеко не самым рьяным радикалом. Для того чтобы пробудить кальвинистский фанатизм в шотландцах, потребовалась гражданская война, спровоцированная ошибками их королевы. В вероучениях и влиянии шотландской церкви радикалы, победившие в том столкновении, зашли гораздо дальше Нокса, который не дожил до окончания схватки; они скорее выполнили замыслы более молодого активиста, Эндрю Мелвилла из Глазго (который, по сравнению с Эдинбургом, всегда был городом фанатиков). Реформация обрела опору в общественном устройстве столицы, в порядке, который уже восхвалял добродетели грамотности и рачительности в делах, сочетая чувство ответственности со стремлением к сохранению личного достоинства – как и было озвучено Ноксом, когда он, к его сожалению, довел до слез королеву. Все это, вкупе с лицемерием, также внесло вклад в формирование эдинбургской разновидности кальвинизма.

Сложившееся в итоге неоднозначное отношение к Марии Стюарт было присуще не только Ноксу, но и Эдинбургу и нации в целом. Оно до сих пор остается неоднозначным. Даже в августе 1561 года, когда Мария только высадилась в Шотландии, встретившее ее всеобщее ликование всего через несколько дней сменилось в Эдинбурге уродливым всплеском насилия. Однако шотландская Реформация была непохожа ни на одну другую. Прежде всего, она свершилась позже прочих; то есть, ни в одной стране после 1560 года попытки насадить протестантизм успехом не увенчались. Затем, она единственная сделала исключение из принципа Cuius regio, eius religio, т. e. «Кто правит – тот и задает официальную религию». Мария Стюарт оставалась католичкой в протестантской стране. С самого начала это было нелепое, нескладное, даже шизофреническое сочетание.

* * *

Перед тем как отправиться в Шотландию, королева, без сомнения, заключила определенные соглашения, но едва ли она могла подозревать, что выполнения поставленных перед нею условий потребуют так скоро. Она прибыла во вторник, и в воскресенье той же недели она, члены ее семьи и приближенные пошли слушать мессу в личной часовне в резиденции Холируд; так она собиралась поступать и в будущем. Однако протестантские горячие головы сумели пробраться во дворец и попытались сорвать службу. Наложить засов на двери часовни пришлось самому Джеймсу Стюарту, графу Арранскому, одному из протореформаторов 1550-х годов. Для Нокса это означало, что Арран сошел с пути праведного. В следующее воскресенье Нокс прочел в соборе беспощадную проповедь, заявив, что одна-единственная месса опаснее, чем высадка в Шотландии «десяти тысяч вооруженных врагов». Правительство вынуждено было ответить на эту эскападу. В понедельник обнародовали официальное заявление относительно позиции королевы: она не собиралась возвращать в Шотландию католицизм и вообще как-либо менять официальную религию страны без санкций парламента.

Это не было окончательным решением проблемы. Тем временем, поскольку Мария Стюарт прибыла в страну так внезапно и не была встречена официально, ей подобало торжественно вступить в столицу, как королеве. Подобная церемония могла предотвратить беспорядки. Ее запланировали на 2 сентября – как раз через два дня после проповеди Нокса. Однако тогда, как и сейчас, в Эдинбурге хватало тех, кто никак не мог упустить случая в очередной раз заявить о своих убеждениях. Королева в тот день присутствовала на пиру в замке, а затем шла во главе процессии по Королевской миле – пешком, под пурпурным балдахином с золотой бахромой, предшествуемая пятьюдесятью юношами, одетыми маврами, в черных масках и желтых костюмах. У Рыночного креста девушки в прозрачных платьях представляли различных мифологических персонажей, а из рожков у подножия креста било вино. Когда Мария дошла до Трона, с расписного облачка к ней спустилось дитя и вручило ключи от Эдинбурга и две книги в богатых бархатных переплетах. Она открыла их. Это были Библия на английском языке, а не на латыни, и псалтырь – символы протестантизма. Не проронив ни слова, она передала книги стоявшему рядом с ней графу Хантли, дворянину-католику. Позднее он сообщал, что, когда Мария двинулась в дальнейший путь, ему пришлось остановить каких-то людей, которые собирались сжечь чучело священника. [111]111
  Knox. History, II, 21.


[Закрыть]

Могли ли что-нибудь поделать со всем этим члены городского совета? Возможно. Правители Шотландии были не из тех, кто благосклонно взирает на инакомыслие в столице, однако городской совет также не был единодушен в своих религиозных убеждениях, поскольку правители страны в те годы часто сменяли один другого. За власть над городским советом боролись Мария де Гиз и лорды конгрегации. Когда верх одерживала Мария, мэром был католик Джордж, лорд Сетон; когда на коне оказывались лорды конгрегации, мэром становился Арчибальд Дуглас из Килспинди. Так они и управляли городом по очереди до 1560 года, когда было решено, что выборы следует проводить «обычным и надлежащим образом». Это привело к победе протестантов, которую они одержали также и в 1561 году. 5 октября вновь избранные члены городского совета бросили Марии Стюарт вызов, просто чтобы продемонстрировать, насколько они рады ее видеть. Они подтвердили антикатолические предписания, выпущенные их предшественниками. Возможно, они не предполагали, что королева примет этот вызов. Мария приказала сместить Дугласа и вернуть Сетона. И городской совет послушался; они еще могли подсылать к Марии херувимов с загадочными символическими посланиями на Хай-стрит, но когда дело касалось церкви, не смели ослушаться прямого приказа королевы. Вскоре этому суждено было измениться. [112]112
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IV, 166.


[Закрыть]

* * *

Однако вначале королева еще могла справляться с покушениями на ее власть. До того, как она сочеталась браком с Генри Стюартом, лордом Дарнли, в 1565 году, особых неприятностей не случалось. То, что ей следует выйти замуж повторно – в этом никто не сомневался. При этом все возможные зарубежные кандидаты в мужья могли создать столько же новых проблем, сколько они были способны решить. После долгих метаний было решено, что наилучшей партией является еще один Стюарт, родственник самой Марии. Они полюбили друг друга (поначалу). Их союз также казался приемлемым с политической точки зрения. Он обещал монархию независимую и патриотическую.

Опять возникла необходимость в официальном торжестве, без сомнения отражавшем умонастроение народа. На Другом уровне этот брак также дал импульс развитию литературы, которое Мария вдохновила, прибыв в Шотландию от одного из самых развитых с культурной точки зрения дворов Европы. Блестящий молодой адвокат Томас Крейг из Риккартона обратился к ней с Epithalamium, латинской хвалебной песнью, суть которой можно свести к одной строке: «Tu vero, о coelo iuvenum gratissime, Nymphes connubiis (junguente deo) dignate superbis» («Ты, воистину, наиболее любезна небесам из всех юных жен, твой брак вершится Богом, а твою роскошную брачную постель готовят нимфы»). Протестант Джордж Бьюкенен, вновь поспешивший домой из Португалии, где им начинала интересоваться инквизиция, с надеждой писал Дарнли: «Nos quoque pendemus de te, sol noster» («И мы уповаем на тебя, наше солнце»), Когда шотландцы не щеголяли латынью, они обращались к родному языку. Макар Александр Скотт писал Марии так:

 
Приветствую тебя, наша алая роза на стебле!
Приветствую тебя, наша драгоценность и несущая радость наша мать!
 

Романтические настроения, связанные с королевским бракосочетанием, ввели в моду любовную поэзию, которая раньше не поощрялась суровыми и скромными скоттами. Когда в 1568 году купец Джордж Баннатайн бежал из Эдинбурга от чумы, в деревне он коротал вынужденный досуг за составлением гигантской коллекции популярных стихотворений, большая часть которых оказалась любовной лирикой. Эта коллекция под названием «рукописи Баннатайна» хранится теперь в Национальной библиотеке Шотландии. [113]113
  T. Craig, Epithalamium, quo Henrico Darnelii et Mariae Scotorum Reginae nuptias celebravit(Edinburgh, 1565), n. p.; George Buchanan: The Political Poetry, eds P. J. McGinnis and A. H. Williamson (Edinburgh, 1995), 154; A. Scott, Ballattis of luve, ed. J. MacQueen (Edinburgh, 1970), 19.


[Закрыть]

Однако, какими бы искренними ни были все эти цветистые восхваления со стороны народа, они вскружили головы молодой четы и те принялись совершать странные поступки – не в деле любви, но в том, что касалось религии. Дарнли был глупым, даже туповатым, помешанным на сексе неотесанным типом – красавцем, но при этом пустоголовым, и уж точно ни во что толком не верил. Его невеста была слишком влюблена в него, чтобы возражать, когда он на их бракосочетании, проводившемся по католическому обычаю, ушел с мессы. По воскресеньям он продолжал посещать службы в соборе Святого Жиля, где Нокс получил возможность читать против него яростные проповеди; как-то раз, говорил Дарнли, ему даже обедать не захотелось после таких обличений. Однако на Рождество он отправлялся к мессе, чтобы подразнить пресвитерианцев, которые прекратили отмечать старые религиозные праздники. Затем, 2 февраля 1566 года, он выбрал Сретенье, чтобы принять орден Святого Михаила, самую высокую рыцарскую награду Франции, после торжественной мессы в резиденции Холируд в присутствии европейского дипломатического корпуса. Едва ли он мог выбрать какое-то более наглядное свидетельство своего желания воссоединить шотландскую корону с французской властью и римской религией, подобно тому, как было при Марии де Гиз. Торжественность ритуала не помешала впоследствии Дарнли, пьяному по обыкновению, шататься по Королевской миле и бахвалиться тем, что он вернул страну в лоно истинной веры. Вскоре он уже писал папе римскому, жалуясь, что супруга делает для победы католицизма слишком мало.

Протестанты, пришедшие в 1560 году к власти, подобного терпеть не собирались. Тем не менее их гнев пал не на Дарнли, а на другого католика-приближенного королевы, слугу-итальянца Давида Риччо. Вечером 9 марта банда дворян-головорезов, предводительствуемая Патриком, лордом Рутвеном, проникла в резиденцию Холируд, вломилась в покои королевы и выволокла из них вопящего Риччо, еще по дороге исколов его кинжалами. Добили несчастного уже на улице. Шотландцы обожают подобные ужасающие картины. В 1920 году английский путешественник Г. В. Мортон посетил это место, и гид сообщил ему: «Верхние ступени здесь раньше красили красной охрой и говорили, что кровь Риччо с них никогда не сойдет. Теперь тут мемориальная табличка». [114]114
  H. V. Morton. In Search of Scotland(London, 1929), 40.


[Закрыть]

Самое поразительное – то, что Дарнли тоже был с вышеупомянутыми убийцами в Холируде. Его кинжал так и остался в теле жертвы как доказательство того, что он больше всех желал избавиться от Давида Риччо. Непосредственные причины этого поступка неясны, но довольно очевидной причиной представляется разрыв супружеских отношений Дарнли с королевой. Уже ходили слухи о том, что королева ищет утешения в объятиях другого, хотя римский приживал Риччо не слишком подходил на эту роль. Скорее всего, это был Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, только что вернувшийся из Франции. Он сразу же завоевал расположение королевы, которое Мария явно выказала, пожаловав ему замок и земли в Дунбаре. Тем не менее это еще не объясняет жестокого убийства Риччо и участия в нем Дарнли. Возможно, он действительно был запойным пьяницей, который не отдавал себе отчета в своих действиях. Его супруга решила, что пора положить всему конец.

Дело осложнялось тем, что королева была беременна и у нее мог от всех этих переживаний случиться выкидыш. Ее сын, будущий Яков VI, родился в Эдинбургском замке 19 июня 1566 года. Это был последний шотландский король, рожденный здесь. Через час или два после родов Дарнли пришел взглянуть на младенца. Королева взяла сына на руки и показала его Дарнли со словами: «Господин мой, здесь перед Богом я заявляю (и скажу то же самое на Страшном суде): это ваш сын и ничей больше. И я желаю, чтобы все присутствующие здесь дамы и другие выступили свидетелями того, что он является вашим сыном в той мере, что я опасаюсь – тем хуже для него». Дарнли подкрепил подозрения относительно того, что ребенок не от него, не явившись на крещение. [115]115
  Historical Memoirs of the Reign of Mary, Queen of Scots and of King James the Sixth, ed. R Pitcairn (Edinburgh, 1836), 79.


[Закрыть]