Текст книги "Эдинбург. История города"
Автор книги: Майкл Фрай
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)
Мне позволяли смотреть, как он одевается по утрам, и я завороженно разглядывал предметы на туалетном столике – очень длинный рожок для обуви, инструмент для зашнуровывания ботинок, две расчески из слоновой кости, помеченные инициалами «Л. Дж. Г.», черепаховый футляр для запонок и ряды флаконов с серебряными колпачками. Рука об руку мы спускались по двум длинным лестницам в украшенную панелями столовую, куда еду доставляли на лифте с кухни, и мой дед неизменно нарезал себе тарелку холодной ветчины с яйцом всмятку.
Чаепитие обставлялось еще пышнее, особенно зимой, когда темнело уже в середине вечера:
Затем горничная деда Хелен, в платье из черной тафты, в белой наколке и переднике, в туфлях на пуантах, как у балерины, входила задернуть шторы и подать чай. И какой чай! Два серебряных заварочных чайничка, один для китайского чая и один для индийского, плюс серебряный чайник на горящей спиртовке; подрумяненные тосты, и соты с вересковым медом, булочки с патокой, оладьи, песочное печенье, овсяные лепешки, булочки, имбирные пряники и масло – длинные кусочки соленого масла, кружки несоленого – или наоборот? [391]391
L. Kennedy. On My Way to the Club(Glasgow, 1989), 23–25.
[Закрыть]
Хотя в 1930-х годах во всем мире назревал кризис, в этой части Эдинбурга ничто как будто не менялось. Юрист и политик Николас Фэйрбэрн, один из детей Рональда Фэйрбэрна, ведущего городского психиатра, провел первые годы жизни в «огромном доме» на Лэнсдаун-Кресент: «Он был четырехэтажным, в цокольном этаже обитали слуги, а в мансарде располагались мы с няней». И как братья Клоу ощущали родственную душу в Лоримере несмотря на разное положение в обществе, так и юный Фэйрбэрн настаивал, что:
Мне нравилось больше всего, когда няню посещали ее подруги. Мир моего детства населяли скромные шотландки вроде ее матери, и Агнес Нокс, Лизи Миллер, Кэти и Эффи, которые служили в доме. Женщины добросердечные, вежливые и доброжелательные. Они все вели себя естественно. Их язык, как и их привычки, был чисто шотландским, совершенно живым, природным. Одевались и говорили они, как им вздумается. Взглядов они придерживались простых и непринужденных. На их манеры было приятно посмотреть и очень приятно вспоминать. Во всем, что они делали, не было ничего непристойного, ничего «низкого». Настоящая соль земли. [392]392
N. Fairbairn. A Life is Too Short(Glasgow, 1987), 16.
[Закрыть]
Слуги, возможно, и вправду по-прежнему говорили по-шотландски, а сэр Людовик Грант несомненно говорил по-английски после того как получил образование в Феттесе и Баллиол-колледже в Оксфорде. Но в промежутке между этими крайностями язык города стал бледнее, как знаменитый акцент Морнингсайда, с глотаемыми гласными, и это свидетельствовало о подавлении языка, равно как местного диалекта и местных жизненных ценностей. Здесь слово «секс» (как язвительно шутили в других районах Эдинбурга) означает то, в чем угольщики приносят уголь.
И все же, вопреки общепринятому мнению, эта манера речи могла быть не столько нелепой, грубой имитацией английского, сколько потомком настоящего шотландского произношения высших классов в предшествующие столетия. Лорд Кокберн вспоминал, что слышал в детстве, как дамы преклонных лет говорили на придворном шотландском, вероятно, в последний раз употреблявшемся публично, когда в Холируде пребывал в 1679–1681 годах Яков VII, но восходящем к еще более давним временам, предшествовавшим Унии. А в 1879 году в Ротсей-Плейс умерла, в возрасте восьмидесяти пяти лет, такая вот «настоящая шотландская мать семейства старой школы», леди Маргарет Синклер из Данбита. Она родилась в 1794 году в Кэнонгейте среди исчезавшего уже в ту пору сословия «здравомыслящих, отважных и все же благопристойных и учтивых старых шотландских дам, каких любил изображать лорд Кокберн». Ее последним местом проживания был Вест-Энд, но акцент не так уж отличался от диалекта Морнингсайда, и леди Маргарет, быть может, выявила один из его корней. Остальной город и страна по-прежнему насмехались над таким акцентом. Даже посетивший в Эдинбург американец, поэт Эзра Паунд, счел, что «большинство жителей хрипят, гундосят и издают этакое фыркающее чихание, очевидно, сквозь водолюбивую губку». [393]393
J. Grant. Cassell’s Old and New Edinburgh(London, Paris and New York, 1883), III, 62; The Hugh MacDiarmid Anthology, eds M. Grieve and A. Scott (London, 1972), epigraph, 233.
[Закрыть]
* * *
Скрывается ли за искажением языка смятение в мозгах? Университет оставался знаменитым, но его золотые деньки безусловно миновали. Здесь возвели стройное здание шотландского права, однако типичные учебники о той эпохе сообщают, что «Шотландия не дала философии права ничего значительного» или что «с позиций науки шотландское право… в XX веке переживало упадок, особенно с 1914 по 1945 год». Честолюбивые устремления, однако, сгинули не до конца. Артур Берридейл Кит, профессор санскрита, воспринимал себя как нового Джеймса Мэдисона – иными словами, мнил себя, по крайней мере, потенциальным автором конституции страны. Он опубликовал много увесистых томов о форме и содержании такой конституции, но лишь зря потратил собственное и читательское время, поскольку никакой конституции Британской империи создавать не предполагалось. «Он удивительно много знал и обладал бесконечной энергией, и его книги пользовались большим авторитетом, хотя ныне они представляют собой в основном историческую ценность»; точнее не скажешь. [394]394
D. M. Walker. The Scottish Jurists(Edinburgh, 1985), 415–419.
[Закрыть]
Политэкономию продолжал развивать человек, сорок пять лет преподававший данную дисциплину, профессор Шилд Николсон, который ухитрился оспорить классические доктрины, оставлявшие место для имперских преференций, поскольку «в викторианскую эпоху свободная торговля предполагала не признаваемую Адамом Смитом простоту и универсальность» [395]395
S. Nicholson. A Project of Empire(London, 1909), 42–43.
[Закрыть]; если Николсон мог верить этому, значит, он был готов поверить во что угодно. Традиция Давида Юма нашла продолжателя в лице Нормана Кемпа Смита, который вырвался из ограниченности современной ему шотландской философии, привнеся в нее озарения Фрейда и Ницше, дабы обратиться к излюбленным вопросам, прежде всего к теории познания. Национальной литературе хорошо послужил профессор английского языка и литературы Герберт Грайерсон, редактор и издатель двенадцати томов переписки сэра Вальтера Скотта. Но как ни велики были эти достижения, они не смогли восстановить международный авторитет, которым некогда пользовался университет. Сохранился этот авторитет лишь в медицине (вспомним хотя бы Эдинбургский проект, благодаря которому сэр Роберт Филип оказался первопроходцем в лечении туберкулеза и стал лечить пациентов, выявив, что туберкулез – заболевание инфекционное).
По крайней мере, на студенческом уровне университет еще внушал какие-то надежды. В нем сложился кружок, центром которого оказались философ Джордж Дэви, чья книга «Демократический интеллект» (1964) до сих пор оказывает влияние на умонастроения Шотландии, и Джеймс Кэрд, тот самый, кого так хотели назначить главным инспектором школ, учитывая его заслуги в сохранении национальной культуры; еще упомянем Сорли Маклина, величайшего гэльского поэта XX века, и многих других. Все трое названных выше были очарованы лирическим дебютом Хью Макдиармида – сборниками стихов «Сангшо» (1925), «Грошовый кнут» (1926) и «Под знаком чертополоха» (1926). В них современное сознание нашло выражение на старинном языке – шотландском.
* * *
Макдиармид был лидером шотландского Возрождения, культурной реакции на экономические и политические бедствия той поры. Это Возрождение осталось чисто литературным движением – хотя параллельно ему в 1926 году была основана Шотландская национальная партия, при слабой поддержке Эдинбурга. Новые культурные и политические течения оставляли город равнодушным. И чувство было взаимным. Литературному движению было наплевать на город, не имевший ни одного достойного писателя. В лучшем случае город терпели и не упускали возможности выбранить за дурную службу стране.
Эдвин Мюир, приехавший сюда с Оркнейских островов через Глазго, полагал, что причиной всему следует назвать Вальтера Скотта. Он подробно перечислял недостатки сэра Вальтера, объясняя их тем, что «большую часть жизни тот провел в эпоху перемен, в стране, которая не была ни страной, ни провинцией, и располагала, вместо центра, пустым местом с Эдинбургом в середине». [396]396
E. Muir. Scott and Scotland(London, 1936), 110.
[Закрыть]Нетрудно поверить, что Мюир считал город своего времени пустым местом. Но город эпохи Просвещения, пусть даже позднего Просвещения? Пожалуй, Мюир слишком увлекся полемикой.
Эрик Линклейтер, приехавший к нам из Абердина через Индию, придерживался не столь радикальных взглядов. В романе «Магнус Мерримен» (1934) описаны веселые сценки из жизни Эдинбурга. Он высмеивает наиболее манерного из шотландских поэтов той поры, Льюиса Спенса, который выведен в романе под именем Падрайг Макуикар и буквально выныривает из уголка ораторов на Принсес-стрит: «Сегодня вечером настала его очередь взойти на трибуну. Он толковал о национализме, но говорил весьма выспренно, и толпа решила, что он мормон, и прогнала его в шею». Линклейтер даже рискнул сатирически изобразить Макдиармида, в образе Хью Скина: «Я коммунист. И шотландский националист, так как считаю, что, будь Шотландия независимой, мы могли бы многое сделать для создания величайшего государства Западной Европы». Линклейтер писал и об ином Эдинбурге: «Такси остановилось на Ротвей-Кресент, в полумесяце высоких домов, торжественных на вид, достойных, богатых и сопричастных богатству. Здесь налицо респектабельность, достигшая высот совершенства и крайне ревностно сохраняемая». Вряд ли он восхищался этим, судя по фразе в дальнейшем повествовании от имени другого персонажа: «Так вот, я мисс Форсит с Ротвей-Кресента, и жизнь у меня упорядоченная и удобная, в общем-то, застойная, как стоялая вода». [397]397
E. Linklater. Magnus Merriman(London, 1934), 74–75, 90–95.
[Закрыть]
Сам Макдиармид гневался куда сильнее. Родившийся в Лангхольме в Пограничье, он жил в разных местах Шотландии, но всегда избегал Эдинбурга. Ключевым его вкладом в шотландское Возрождение стал «каледонский антисизигий»: англичанам рады из-за их склонности к компромиссам, но шотландцам следует гордиться тем, что их жизнь наполняют непримиримые противоречия. Однако, как Макдиармид высказался в стихотворении с простым названием «Эдинбург», этот город уже не способен формулировать мысли, непримиримые с другими:
Столица Шотландии зовется Старым Вонючкой,
И скрыто за этим
Чудовищное признание господства целей
Над свидетельствами усилия.
Он советовал городу:
Научись сызнова поглощать собственный дым,
Эдинбург, освободись от чудовищного покрова,
Отринь его и более не поддавайся.
Но при этом он не верил, что перемены могут произойти изнутри:
Но Эдинбург – Эдинбург – слишком глуп,
Чтобы усвоить, как не рядиться в собственный свет.
Цинизм Макдиармида несомненно объясняет его отказ в стихотворении «Выступая перед пятью тысячами в Эдинбурге» избавить от своего презрения
…ослепленного великана, который пока не усвоил
Что скрыто на деле за его силой…
Никто и вправду не живет в Эдинбурге:
Все проводят там лишь малую
Толику собственной жизни…
Так пусть Эдинбург превратится
В учебный кинофильм,
Какие мы видим по телевизору,
«Аборт», например, или «Почему идет дождь?»
Или «Как делают шелковые чулки?», или, наконец,
«В чем разница между человеком и бобром?»
Уже слишком поздно
Парню вроде меня
Пытаться устроить заговор чувств
Не где-нибудь, а в Эдинбурге. [398]398
MacDiarmid Anthology, 233–235, 247–250.
[Закрыть]
* * *
Городу потребовалось время, чтобы примкнуть к возрождению национальной литературы. Родившееся здесь новое поколение писателей могло показаться даже враждебнее Эдинбургу, чем те, кто в нем не жил. В 1940 году Рутвен Тодд написал автобиографическое стихотворение «В Эдинбурге»:
Самый лучший роман об Эдинбурге периода между войнами вышел лишь в 1961 году, когда Мюриэл Спарк примирилась с собственным воспитанием в романе «Мисс Джин Броди в расцвете лет». Сумасбродная героиня, несомненно, принадлежит к распространенному среди жительниц Эдинбурга типу, по крайней мере, проявляет неукротимую независимость ума. Мятежная старая дева, преподающая в дорогой школе, она посвятила себя превращению учениц, когда те повзрослеют, в сливки общества. Однако вырастают они не обязательно такими, какими ей хотелось бы их видеть, пусть отчасти и под ее влиянием, – а некоторые становятся неудачницами по жизни.
Студеным днем мисс Броди берет своих любимиц, в том числе девочку по имени Сэнди, из школы за Медоуз на прогулку. Они проходят к центру города через бедный район Грассмаркет:
Здесь Сэнди впервые испытала чувство, какое охватывает человека, попадающего в чужую страну… На холодной как лед мостовой сидел какой-то человек – просто сидел. Толпа мальчишек – некоторые из них босиком – играла в войну, и они прокричали что-то вслед лиловому выводку мисс Броди. Девочки не слыхали раньше подобных выражений, но справедливо догадались, что они неприличны. Дети и женщины в платках выходили из темных закоулков и снова скрывались в них… Вокруг стояла неимоверная вонь… Толпа окружила кольцом мужчину и женщину. Они кричали друг на друга, и мужчина дважды ударил женщину по голове.
Следуя далее, мисс Броди и девочки приходят к бирже труда:
Вдоль улицы тянулась длинная очередь мужчин. Они были без воротничков, в потрепанных костюмах. Разговаривая, они сплевывали под ноги и дымили окурками, зажатыми средним и большим пальцем.
Моника Дуглас прошептала:
– Это – праздные.
– В Англии их называют безработными, – сказала мисс Броди. [400]400
Спарк М.«Мисс Джин Броди в расцвете лет». Перевод А. Михалева. – Прим. перев.
[Закрыть]
Налицо намек на националистическую шутку, но основной посыл таков, что традиционное буржуазное воспитание в Эдинбурге (на самом деле и нетрадиционное буржуазное воспитание) отделяет людей, как выясняют девочки, от жизненных реалий. Сама Спарк облегчив душу, покинула Эдинбург, почти никогда не возвращалась сюда и больше не написала о городе ничего крупного. [401]401
M. Spark. The Prime of Miss Jean Brodie(London, 1961), 39, 48.
[Закрыть]
* * *
Откуда же могло начаться возрождение? Если Макдиармид был оптимистом (пусть колеблющимся), то Мюир оставался пессимистом. Но за пределами литературных кругов мало кто думал, что ключом к возрождению будет культура. В конце концов есть ведь религия и есть политика.
Пресвитериане наконец-то попробовали оставить раскол в прошлом. Церкви, после неоднократного размежевания в XVIII и XIX веках, начали в XX столетии сближаться. Год 1900-й стал свидетелем слияния Свободной церкви и Объединенной пресвитерианской церкви, которая сама по себе возникла в результате случившегося ранее слияния отколовшихся сект. Медленное движение к полному пресвитерианскому объединению продолжалось и в 1929 году. Его лидеры ожидали, что оно приведет к возрождению нации.
Но священнослужители не выдержали наложенного ими на самих себя бремени. Почти все они поддержали в свое время войну и порицали тех, кто ее критиковал. [402]402
S. J. Brown. «А Solemn Purification by Fire: responses to the Great War in the Scottish Presbyterian Churches», Journal of Ecclesiastical History, 45 (1994), 82 et seq.
[Закрыть]Теперь же они винили в духовном и моральном упадке безработицу. Когда к 1930-м годам людские грехи уже не могли объяснить все невзгоды, церковь и комиссия генеральной ассамблеи предложили «в ограниченной степени поддержать светские власти». Однако, например, у достопочтенного Джеймса Блэка из Сент-Джорджес-Уэста ненадолго хватило терпения заниматься социальными вопросами, в частности дефицитом жилья, и, стремясь подсластить пилюлю, в одной своей проповеди он фактически скатился к расизму: «Мне припомнился старый рассказ об одном ирландце, который так любил своего поросенка, что полагал, будто обычная тяга свиней к грязи вызвана исключительно условиями, в каковых те вынуждены пребывать. И потому он построил для поросенка почти дворец и сказал: „Сами увидите, как все изменится!“ Он оказался прав. Все и вправду изменилось. Вот только дворец превратился в свинарник!» Скорбные взгляды слишком многих священнослужителей останавливались на пустяках. «Часто изумляешься, глядя, как родители позволяют детям обращаться к себе, – сетовал достопочтенный Чарльз Уорр. – Следует беречься и современного сленга, иногда он бывает удачным и остроумным, но зачастую глупым, пошлым и совершенно невнятным. Он портит наш благородный язык». [403]403
J. M. Black. Days of My Autumn(Edinburgh, 1939), 87; C. L. Warr. Scottish Sermons and Addresses(London, 1930), 294.
[Закрыть]
По крайней мере один нетипичный священник увидел религию такой, какой ее могли видеть миряне. Достопочтенный Норман Маклауд из Сент-Катберта рассказал о семье, вернувшейся в Эдинбург из Калькутты и привезшей с собой слуг-туземцев. Эти слуги, через несколько дней после прибытия, выглянули на улицу и увидели, что все на ней остановилось, за исключением продолжавших шагать со скорбными лицами фигур в черном. Слуги пришли к выводу, что умерла Виктория, императрица Индии, и подняли плач и вой. Хозяевам пришлось заверить их, что это просто обычная суббота в городе. А вот еще один из анекдотов Маклауда:
Два студента-богослова, шедших воскресным утром на собрание братства, выходя с Лотиан-роуд на Принсес-стрит, увидели зрелище, от которого в изумлении встали как вкопанные. По широкой пустой улице несся, давя на педали, одинокий велосипедист.
– Если дозволена такая профанация, то что станет с церковью? – воскликнул Норман Макфарлейн, позднее священник в Джунипер-Грин.
– Это и вправду шокирующее зрелище, – ответил Александр Мартин, впоследствии ректор Нового колледжа.
Учитывая смирительную рубашку респектабельности, нечего удивляться, что влияние церкви было слабее всего в рабочих районах. Там воссоединение пресвитерианской церкви не сделало храмы более желанными для тех, кто не имел склонности нарядно одеваться по воскресеньям и опускать деньги в кружки для пожертвований. [404]404
N. Maclean. Set Free(London, 1949), 97.
[Закрыть]
Но Эдинбург оставался городом набожным, и в определенных районах процветала этакая народная разновидность кальвинизма. В Ньюингтоне эта местная традиция восходила к жившему в середине викторианской эпохи достопочтенному Джеймсу Беггу. В этот приход входила и Поттерроу, улица бедняков с XVI века, и расположенный южнее Козвейсайд. Неутомимый священник, достопочтенный Джеймс Гудфеллоу старался сделать общество таким, каким оно виделось Томасу Чалмерсу, «христианской общиной, наделенной самоуважением и нравственностью, среди семей и жильцов этого рабочего района». У себя в миссии он встречался с группами прихожан по восемнадцать раз в неделю, для богослужения в неофициальной обстановке, бесед с рабочими, собраний матерей, репетиций оркестра «Надежда», религиозного наставления юношам и девушкам, занятий кружка кройки и шитья и разговора с правлением сберегательного банка для малоимущих. В других местах верующие могли обратиться к евангелическим миссиям или к сектам, отвергавшим сближение с государственной религией. При 1000 прихожан, являвшихся на молитву каждое воскресенье, капелла Шарлотты была центром одной из крупнейших конгрегаций баптистов в Великобритании. Здесь христианство «укрепившихся в вере» бытовало задолго до того, как само понятие вошло в обиход, и с тех пор его нисколько не ущемляли. Капелла стояла сначала в Новом городе, но собирались в ней не люди с достатком: прихожане приходили или приезжали на автобусах из небогатых пригородов. [405]405
F. D. Bardgett. Devoted Service: The Lay Missionaries of the Church of Scotland(Edinburgh, 2002), 79–83; I. L. S. Balfour. Revival in Rose Street, Charlotte Baptist Chapel, Edinburgh, 1808–2008(Edinburgh, 2007), 150–200.
[Закрыть]
* * *
Продолжающая слабеть шотландская церковь отчасти походила в этом на другой столп государственности, либеральную партию, большинство членов которой, вполне вероятно, на деле придерживались либеральных взглядов. С 1832 года Эдинбург выбирал в Вестминстер одних депутатов-либералов, почти без исключений (и даже депутатов, составлявших эти исключения, считали либералами). Но Первая мировая война вызвала в разлад во мнениях внутри общенациональной партии, предвещая грядущий, более или менее окончательный упадок. На «выборах хаки» в 1918 году партия все же сохранила в Эдинбурге свои места, уступив лейбористам лишь одно, когда верх в центральном избирательном округе одержал журналист Уилли Грэм. В остальном лейбористская партия вплоть до 1924 года даже не оспаривала первенство либералов в городе. В том десятилетии выборы проводились несколько раз, и пускай случалось избираться и другим депутатам от лейбористов, Грэм единственный сохранял место без перерыва вплоть до полного поражения партии на всеобщих выборах 1931 года. Постепенно он сделался одним из ведущих лейбористских специалистов по финансам, разрабатывая традиционную экономическую политику, которая и привела к поражению. Брат писал о нем: «Он не испытывал никакого антагонизма к богатым… Он хотел лишь, чтобы все получили возможность жить в достатке и самим решать свою судьбу». А высокомерный столичный социалист Сидней Уэбб заметил, что Грэму «на самом деле не нравились радикальные или коллективистские предложения» и он «скептически относился к любым демократическим реформам, которые всегда связаны с коррупцией и тираническим насилием над личной свободой». По сути дела, такие взгляды представляли собой радикальный либерализм во всем, кроме названия. В Эдинбурге лейбористам пришлось в итоге ожидать успеха (постоянного присутствия) до 1945 года. [406]406
T. R. Graham. Willie Graham(London, 1948), 76; R. Skidelsky. Politicians and the Slump, the Labour Government of 1929–1931(London, 1967), 434.
[Закрыть]
Подобное положение дел составляло разительный контраст с Глазго, где лейбористы уже в 1922 году добыли десять из пятнадцати депутатских кресел. Это чудо вызвало у некоторых депутатов парламента и их последователей нечто вроде религиозной горячки. Прежде чем отправиться в Вестминстер, победители устроили благодарственный молебен, на котором звонкие речи о благах социализмом смешивались с пением ковенантских гимнов. На вокзал Сент-Инок явились сотни людей, чтобы устроить эмоциональные проводы, и один из депутатов, оглядевшись, провозгласил: «Когда мы вернемся, все это будет принадлежать народу!» В Эдинбурге ничего такого не было, хотя и могло бы быть. Помимо центрального, самым пролетарским избирательным округом был Лейт. Между войнами порт переживал застой, как и промышленные предприятия, которые разрослись вокруг него, особенно производство покрышек. Более того, район пострадал от уязвленной гордости, когда в 1920 году, во многом вопреки воле горожан, Лейт снова включили в состав Эдинбурга. Это решение было продиктовано практическими соображениями: плотно застроенные участки двух муниципалитетов слились воедино и уже сообща пользовались коммунальными услугами. Но с жителями Лейта при этом не посоветовались, так как все знали, что именно те ответят. Муниципальный совет Лейта организовал собственный референдум, и 5000 избирателей высказались за слияние, а 30 000 против. [407]407
J. S. Marshall. Life and Times of Leith(Edinburgh. 1985), 184–188.
[Закрыть]
В Лейте никогда не забыли и так и не простили подобное объединение с Эдинбургом, которое никак не вязалось с вольным духом порта. Это отразилось и в политике. Кресло в парламенте – которое одно время занимал сам Уильям Гладстон – оставалось за либералами вплоть до 1945 года, даже при том, что в остальных округах Шотландии эта партия лишилась поддержки. Депутатом парламента был с 1920 года Уильям Веджвуд Бенн (отец Тони Бенна, лидер наиболее радикальной фракции в Вестминстере). В 1927 году он решил перейти к лейбористам и отказался от депутатского мандата, как поступали в те времена люди чести. Последовали дополнительные выборы. При находящемся у власти в Лондоне правительстве тори для лейбористов это был подходящий случай завоевать Лейт. Это могло бы стать эдинбургским аналогом «прорыва в Глазго». Могло бы, но не стало.
Либералы нашли кандидата, какой им требовался, в лице Эрнеста Брауна, баптистского проповедника-мирянина и человека весьма способного – во время Второй мировой войны он занимал пост министра по делам Шотландии. Его евангелический пыл и громкий голос были популярны в народе, особенно в малоимущей части города, там, где исповедовали эту старинную религию (даже сегодня в тамошних переулках встречаются ее миссии). Браун, человек набожный, сумел справиться с собственным рвением. В отличие от большинства избирателей, он не пил и не пристрастился к азартным играм. Но когда Союз баптистов Шотландии потребовал запретить собачьи бега, в том числе в Паудер-холле, депутат Браун ответил, что «неразумно лишать тех, кто желает посещать бега, всякой возможности это делать». А когда Шотландский союз за воздержание попросил принять меры относительно количества спиртного, выпиваемого шотландцами, он сообщил, что «за степенью потребления внимательно наблюдают». [408]408
Hansard, House of Commons, CCCLXV, 1940, col. 570, 15 Oct.; col. 709, 16 Oct.
[Закрыть]
Другие политики не столь тщательно скрывали свои убеждения. В избирательном округе Брауна сложилось щекотливое положение. Этот округ был и традиционной опорой партии протестантского альянса, обвинявшей во всех бедах Шотландии ирландских иммигрантов-католиков. В 1934 году возглавлявший этот альянс баптист Джон Кормак добился депутатского кресла в городском совете Эдинбурга, которое удерживал за собой вплоть до 1962 года. Со временем он сделался человеком респектабельным, но вначале утверждал, что обзавелся телохранителем и бронированным автомобилем, словно в Чикаго, и подстрекал к насилию против католиков. Когда в 1935 году в городе проходил евхаристический конгресс, с заключительной обедней в приорате Морнингсайд, Кормак повел тысячи сторонников к зданию, и по его наущению те оскорбляли и забрасывали камнями прихожан, когда те пытались выйти. Достопочтенный Эндрю Макдональд, архиепископ Сент-Эндрюса и Эдинбурга, протестовал: «Некоторое время священнослужитель почти не мог появиться в городе, не подвергшись невыразимым оскорблениям. Священники не только становились мишенью низменной брани и самых грязных и неприличных ругательств, но и неоднократно оплевывались и подвергались побоям на общественных улицах». [409]409
T. Gallagher. Edinburgh Divided, John Cormack and No Popery in the 1930s(Edinburgh, 1987), 192–194.
[Закрыть]Воинствующий протестантизм в Эдинбурге не умирал.
Кормак говорил, что поддерживал Брауна на парламентских выборах, хотя Браун, кажется, никак не был с ним связан и не проявлял никакого сочувствия к сектантским воззрениям. Однако если попытаться понять, почему Лейт и остальной рабочий Эдинбург до 1945 года были относительно невосприимчивы к лейбористской пропаганде, единственным правдоподобным объяснением будет сила религии. Глазго больше повинен в грехе сектантства, но если в Глазго социализм и религия в 1920-е годы в какой-то степени сблизились, то в Эдинбурге они по-прежнему держались врозь; религия тут в лучшем случае до 1945 года сдерживала социализм. Браун превратил Лейт в надежное депутатское кресло для либералов и сохранял его до ухода в том году на покой.
Религия и политика в Эдинбурге вскоре разошлись, достигнув развилки на пути, которым следовали вместе с 1832 года, когда лояльность одной подкрепляла приверженность к другой. Ныне в церковь все больше и больше заглядывают представители. По опросу 1966 года в пригороде Престонфилд, который с социальной точки зрения довольно типичен, две трети тех, кто занят ручным трудом, не посещают церковь, в отличие от двух третей «белых воротничков». [410]410
D. R. Robertson. «The Relationship between Church and social class in Scotland», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1966, 48.
[Закрыть]Это, конечно, не единственная причина того, почему буржуа по-прежнему отвергали лейбористов. Просто в депутаты от лейбористов с 1945 года обычно попадали страшные для буржуа персоны, вроде членов профсоюзов с запада Шотландии, малопривлекательные для любого, кто не симпатизирует пролетариям. На левом фланге четверть века не возникало ничего похожего на конкуренцию с этим пресным отношением к жизни, да и Эдинбург вряд ли того заслуживал. Настоящий политический колорит этого города заключался в отсутствии резких движений, даже вместе со всей страной. После Второй мировой войны город располагал семью местами в парламенте: четыре принадлежали тори (от северного, южного и западного округов и Пентландов) и три лейбористам (от центрального и восточного округов и Лейта). До 1983 года ни одно депутатское кресло не перешло в иные руки.
* * *
Эдинбург оставался новичком как в современной политике, так и, пускай в меньшей степени, в современном управлении. С 1885 года в нем находилась резиденция министерства по делам Шотландии. Этот факт положил предел стараниям вигов добиться полной ассимиляции Шотландии. Наоборот, процесс пошел в обратном направлении, хоть поначалу почти незаметно. До Первой мировой войны большая часть штата министерства по делам Шотландии по-прежнему базировалась в Лондоне. В Эдинбурге сотрудников этого министерства насчитывалось двое, тогда как общее число государственных служащих по делам Шотландии составляло 944 человека. Они получали в среднем 350 фунтов в год, так что платежная ведомость центрального правительства Шотландии округлялась до великолепных 320 000 фунтов. К 1999 году когда эту систему управления наконец отменили, число государственных служащих возросло до 3677 человек, а ежегодное совокупная стоимость управления – до 152 миллионов фунтов. [411]411
J. Gibson. The Thistle and the Crown: A History of the Scottish Office(Edinburgh, 1985), 45; B. Monteith. Paying the Piper(Edinburgh, 2007), 13.
[Закрыть]
За отсутствием надлежащей государственной службы Шотландия продолжала по старинке предоставлять выполнение обязанностей правительства советам специалистов и заинтересованных сторон, для которых министерство по делам Шотландии служило, так сказать, «зонтиком». К 1918 году это были совет по сельскому хозяйству, совет по здравоохранению, совет по тюрьмам, совет по опеке психических больных и инвалидов, совет поверенных шотландских национальных галерей. К ним вскоре добавилась трудившаяся на регулярной основе комиссия по образованию. Все они занимали офисы в Эдинбурге, в разных зданиях. [412]412
Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 61.
[Закрыть]В 1920-х годах эту громоздкую систему заменили единым министерством государственной службы с многочисленными отделами, под началом государственного секретаря, заседавшего в кабинете министров в Лондоне.
Беда заключалась в том, что старшие государственные служащие тоже по-прежнему находились в Лондоне, а в Эдинбург присылали только нижестоящих чиновников. Когда по стране в целом стал поднимать голову национализм, тут обнаружился потенциальный источник недовольства. Были и другие, например, то обстоятельство, что дела Шотландии крайне редко обсуждались в палате общин; с 1832 года британский парламент, как правило, ограничивался созывом комиссий шотландских депутатов. В сотую годовщину закона о реформе парламента правительство сделало жест, призванный исправить положение. В ходе дебатов по поводу речи короля, открывавшей очередную сессию парламента, целый день был посвящен Шотландии. Наилучший вклад в дискуссию внес Джон Бьюкен, депутат парламента от шотландских университетов, которого сегодня помнят больше как автора романа «Тридцать девять ступеней» (1915) и других захватывающих триллеров. Он вырос в Глазго, но провел год-другой в Эдинбурге в качестве редактора журнала «Скоттиш ревью». Бьюкен говорил лорду Роузбери, что при нем журнал будет «полностью освещать все вопросы, литературу, политические и социальные темы, с шотландской точки зрения. Мы хотим сделать его центром шотландской школы беллетристики, каким был сто лет назад Эдинбург». Однако город был не в состоянии поддержать подобное начинание. Журнал вскоре закрылся. [413]413
F. Gray. Comments and Characters(London, 1940), XVI.
[Закрыть]
Бьюкен с тех пор проявил себя в других областях, и палата общин слушала его с уважением. Нужно что-то делать, настаивал он, для спасения исторических ценностей его страны. «Многим кажется, что нам очень скоро будет грозить опасность оказаться у той точки, когда Шотландия не сумеет предъявить миру ничего самобытного». Причиной болезни и источником недавнего всплеска национализма явилось страстное желание шотландцев не позволить стране потерять национальный характер. Однако что могло предпринять на сей счет правительство? Возможно, немногое: «Сельским хозяйством, образованием и здравоохранением Шотландии уже руководят, и, я думаю, другими проблемами управления Шотландией следует заниматься из Эдинбурга, а Уайтхолл должен быть для министра по делам Шотландии не более чем лондонским кабинетом». Кроме того, существовала и потребность в некой реформе для создания «внешнего и зримого знака шотландской национальности». Бьюкен предложил, чтобы в Эдинбурге находился достойный и влиятельный центр государственной службы, ныне «рассеянный в ущерб эффективности, единству и удобству для общества». Даже государственный секретарь при своих визитах вынужден выполнять работу в убогой комнатушке в здании парламента, которой обычно пользуется кто-то другой. [414]414
Hansard, House of Commons, col. CCLXXII, 1932, cols. 235–360, 24 Nov.
[Закрыть]
