Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

Среди всех групп, когда либо достигавших в городе главенствующего положения, выше всех поднялись либеральные профессора. Их власть с тех пор почти не оспаривали – именно главенство профессуры придало Эдинбургу уникальность. Кто-то, наоборот, свое влияние утратил. Купцы лишились позиций при дворе в 1603 году, а затем и в Шотландском парламенте в 1707-м. Долгий период экономического упадка принес им еще больше убытков. Несмотря на то, что в городском совете преобладали именно коммерсанты, они не могли больше сохранять былые привилегии. Более того, в 1729 году городской совет объявил, что перестает контролировать коммерческую деятельность тех, кто не принадлежал к гильдии купцов, при условии, что они занимались «низкой и незначительной торговлей вроде продажи в розницу эля, пива, молока, давали внаем лошадей, откармливали скотину и тому подобное». И даже оставшиеся ограничения долго не продержались. Экономика становилась свободной, монополия купцов была окончательно разрушена.

Условия заключения Союзного договора не изменили правила, по которым жил город, но преобразовали более широкий контекст, который иногда открывал городскому совету некоторую степень независимости; бывало, что корона оказывала совету поддержку в борьбе против дворян, а бывало и так, что город сам восставал против воли короны, например, когда Стюарты начали притеснять Шотландию. После 1707 года городскому совету, наряду с прочими жителями страны, приходилось заново находить себе место в системе подчинения, с помощью которой правивший Британией Ганноверский дом контролировал Шотландию. Представлявший Эдинбург в парламенте сэр Джордж Уоррендер подытожил задачи совета, велев его членам в 1715 году «остерегаться крайностей и подумать о том, насколько нам всем нужна благосклонность вышестоящих». [304]304
  Warrender Letters, ed. W. K. Dickson (Edinburgh, 1935), 27–28.


[Закрыть]

Городской совет последовал рекомендациям Уоррендера и взял курс на напускное подобострастие, в особенности в отношении дома Аргайлов, занявшего вскоре правящее положение в шотландской политике. Благосклонности вышестоящих совету это не принесло. Дважды за первые полвека существования Унии город подвергался унижениям за промахи, в которых можно было с тем же успехом обвинить правительство Англии. В первый раз это произошло после бунта, связанного с именем Портиаса в 1736 году. По мнению Лондона, эти беспорядки не могли произойти без попустительства местных властей. Кары предлагались самые суровые: сожжение грамоты вольного города, роспуск городской гвардии, снос ворот Незербау, с тем, чтобы облегчить английским отрядам вход на Хай-стрит. Второй герцог Аргайл сумел умерить гнев правительства. Тем не менее мэр Эдинбурга Александр Уилсон был смещен с должности и до самой смерти не имел права занимать ответственные посты, а городу пришлось уплатить большой штраф. Другой всплеск недовольства Эдинбургом последовал после 1745 года. В том, что якобитам удалось без боя занять город, обвинили лорда-мэра города Арчибальда Стюарта, а не, скажем, британский полк, который бежал из Колтбриджа. Стюарта заключили в Тауэр и судили за преступное пренебрежение долгом, хотя впоследствии и оправдали.

Главенство дома Аргайлов прекратилось после смерти третьего герцога Аргайла в 1761 году. Тогда совет возглавил Гилберт Лори, неудавшийся адвокат, ставший вместо этого аптекарем. Однако у него хватило соображения понять, что контроль над городом не удержать без мощной поддержки. Эдинбург принялся искать себе нового покровителя. Активно работая локтями, к власти пришел «Северный набоб» (в то время парвеню называли набобами, подобно тем, кто быстро разбогател в Индии) – так называли сэра Лоуренса Дандаса, надменного и безжалостного человека, при этом местного уроженца, сына торговца тканями, который начал свою карьеру, торгуя чулками на рынке Лакенбут, но сумел в итоге преуспеть. Впоследствии он сделал состояние, вначале в качестве уполномоченного представителя герцога Камберленда во время похода на Куллоден, затем во время Семилетней войны. Дандас вернулся в Эдинбург богачом. В 1764 году он сам назначил главу Королевского банка Шотландии (основанного в 1727 году в качестве унионистского противовеса Банку Шотландии). В 1767 году он убедил парламент принять акт о благоустройстве Эдинбурга, благодаря которому стала возможной постройка Нового города. В 1768 году он был избран членом парламента, после щедрых пожертвований Купеческой компании и ее благотворительным учреждениям. С заметной неискренностью купцы говорили: «Для нас приятнее, чтобы член парламента был избран свободным волеизъявлением избирателей, а не благодаря бесчисленным ходатайствам и настойчивым просьбам, либо вследствие других действий в том же роде, а не в силу действительных заслуг». [305]305
  H. Arnot. History of Edinburgh(Edinburgh, 1779), 517.


[Закрыть]

Босуэлл называл Дандаса «милым, жизнелюбивым шотландским джентльменом, приятным в обхождении, но не отличавшимся блестящими способностями». Несмотря на всю его благотворительность, он не забывал о себе. Например, втайне приобрел участок земли в дальней восточной части Нового города, нарушавший симметрию первоначального плана Крейга. Церковь, которую предполагалось построить в этом месте, пришлось приткнуть на улице Георга, в то время как Дандас построил на упомянутом участке дворец, который до сих пор стоит там (впоследствии в нем разместился Королевский банк). Держа в кулаке совет под предводительством Лори, сэр Лоуренс мог себе позволить любые выходки. Вскоре Эдинбург почувствовал себя жалким реквизитом для обслуживания его амбиций. Появились ядовитые памфлеты, высмеивавшие низкое происхождение Дандаса, его стремление порисоваться и страсть к титулам. [306]306
  Youngson. Making, 83–84; F. A. Pottle and C. Ryskamp. Boswell: the Ominous Years(London, 1963), 5.


[Закрыть]

В итоге вызов ему бросил дальний родственник Генри Дандас. Назначенный в 1775 году лордом-адвокатом Шотландии, Генри решил сам стать покровителем Эдинбурга. Окружавшие сэра Лоуренса коммерсанты проиграли поддерживавшим Генри новым силам прибывших в Эдинбург дворян-землевладельцев и обслуживавшего их судебного истеблишмента. Ключом к победе был контроль над Королевским банком. Генри перехватил его у сэра Лоуренса в 1777 году благодаря исключительно непорядочным методам ведения борьбы и поставил во главе банка Боклю.

Завершилась эта борьба только со смертью сэра Лоуренса в 1781 году. Генри писал: «Партия, оставленная сэром Лоуренсом, должна быть повержена, город Эдинбург – передан респектабельному покровителю, на которого город может положиться, поскольку его нельзя предоставить самому себе, не поставив над ним покровителя». Таким покровителем мог стать, например, Боклю (в действительности Дандас имел в виду себя, поскольку был ментором Боклю в политике). В этом случае «весь совет Эдинбурга будет полностью и навсегда, как когда-то, вверен правительству». Впоследствии история была переписана. Городской совет, уже привыкший к подобострастию, склонился перед Генри Дандасом. [307]307
  National Archives of Scotlland, GD 22/1/315.


[Закрыть]

* * *

Вот как об этом раболепном отношении пишет представитель следующего поколения, Генри Кокберн, племянник Дандаса (бывший, однако, его политическим противником). Описывая работу городского совета Кокберн начинает с рассказа о помещении, где тот заседал:

Это было темное и унылое помещение с низким потолком, начинавшееся с крытого прохода, который соединял юго-западный угол Парламентской площади с Лаунмаркетом. Со стороны Лаунмаркета этот крытый проход открывался на «Сердце Лотиана»… Вход в зал заседаний городского совета открывался прямо из этого прохода, и, если бы сохранился, он бы теперь находился в восточном конце Библиотеки стряпчих [Библиотеки печати его величества]. Зал заседаний был очень темным, очень грязным, с низким потолком и маленькими каморками по сторонам, предназначенными для клерков.

В этом пандемониуме и заседал городской совет всемогущий, продажный, неприступный. Ничто не могло пройти для него незамеченным; никакие расхождения во мнениях не нарушали его единодушия, поскольку единственным законом было удовольствие Дандаса. Репортеры – эти плоды свободы слова – еще не существовали; а если бы и существовали, они не посмели бы разгласить происходившее здесь. Безмолвные, всесильные, покорные, таинственные и безответственные, они могли бы заседать в Венеции.

Эффекта ради Кокберн несколько преувеличил всемогущество совета. В действительности он уже утратил свою власть, что сделало его объектом презрения тех, кто выезжал в Эдинбург повращаться в свете. Леди Элизабет Грант из Ротимарчеса происходила из семьи землевладельцев с севера Шотландии и владела домом на площади Шарлотты. Прежде Гранты были трусливым кланом, метавшимся между Стюартами и Ганноверским домом, так сказать, постоянно изогнутом в поклоне. Кто такая леди Элизабет, чтобы посмеиваться над смирением лорд-мэра, имевшем весомые политические причины? И все же она не принимала его всерьез, называла «лавочником, весьма почитаемым в кругу равных себе», и говорила, что «их обществом он был вполне доволен». [308]308
  H. Cockbum. Memorials of his Time(Edinburgh, 1856), 86, 95: E. Grant. Memoirs of a Highland Lady(Edinburgh, 1988), II, 103.


[Закрыть]

После своей смерти (он умер в 1811 году) Дандас, теперь уже виконт Мелвилл, завещал контроль над столицей и всей страной сыну, второму виконту. Тот был возмущен положением городского совета и «неудобством для общества, не говоря уже о вечных неприятностях, проистекающих от бестолковой деятельности государственных чиновников». Он был прав в своих опасениях: после того, как Эдинбург потратил триста тысяч фунтов на благоустройство гавани в Лейте, городу грозило банкротство.

Чтобы Лейт хотя бы мог надеяться снова догнать Глазго, ему требовалась новая гавань. Причалы в устье Уотер-оф-Лейта не могли принять много обычных кораблей, а крупных – вообще ни одного. У пристани залив был очень мелок, с востока пристающим кораблями угрожала постепенно сдвигающаяся песчаная отмель. Когда в 1821 году сюда приплыл Георг IV на королевской яхте – а судно это было небольшое, – пришлось бросить якорь в двух милях от берега и добираться к земле на лихтере, что было нелегко, учитывая, насколько король был толст.

Эту проблему планировали решить еще с 1799 года. Автор проекта перестройки гавани Джон Ренни предложил остановить движение песчаного вала с помощью пирса и сформировать новую гавань из трех объединенных между собой открытых портовых бассейнов, которые протянулись бы более чем на милю по направлению к Ньюхэвену, где вода уже достаточно глубока. Часть работ произвели – хотя обошлись они очень дорого и выполнялись на средства, большей частью взятые взаймы у британского правительства под залог эдинбургских налогов на имущество. И все равно план перестройки был не закончен. В 1824 году Уильям Чепмен усовершенствовал его и расширил. Он удлинил восточный пирс на пятьсот ярдов, а внешнюю гавань перенес в западную часть порта. У этого плана был единственный недостаток – он привел Эдинбург в 1833 году к банкротству.

Члены городского совета предчувствовали такой поворот событий. Именно поэтому они подняли портовые налоги в Лейте. Капитаны, входящие в порт, должны были платить за право отдать якорь, за буи, за количество матросов на борту, вносить лоцманский сбор и плату за стоянку в доке – и все до того, как прибывали таможенники, чтобы собрать налоги за провозимый груз. Подобная практика едва ли способствовала популярности гавани, ради которой, собственно, все и затевалось. Торговля пришла в упадок и через несколько лет прекратилась совсем, на радость Гранжмута и Данди. Городскому совету ничего не оставалось, как опять обратиться к правительству, которое в обеспечение следующего заема взяло городскую собственность, включая и саму гавань. Последней надеждой было основание акционерного общества, которое владело бы и управляло портом на средства, полученные в виде сборов за пользование в таком объеме, что позволил бы погашать задолженность. Местные купцы поняли, что эти сборы их разорят. И кто станет акционерами? Разумеется, члены городского совета Эдинбурга.

Мелвилл пытался достичь компромисса. Он наделил властью над гаванью специально уполномоченных лиц, поровну от Эдинбурга и от Лейта. Однако дело снова зашло в тупик, и разрубить этот узел смогло только банкротство Эдинбурга, разоренного и неспособного взять в долг у кого-либо еще. Некоторые долги были прощены, оплата других перенесена. Правительство переписало документы, касающиеся управления гаванью и ввело в правление собственных делегатов, чтобы уравновесить представленные стороны. Оно также освободило Лейт от долгого рабства, превратив его в самостоятельный вольный город. [309]309
  National Archives of Scotlland, GD 51/5/603/2, 612, 51/5/623, 51/5/749/2, 375.


[Закрыть]

Для Эдинбурга все это было поражением и поистине сокрушительным. Ему вскоре предстояло утратить независимость, дарованную королевской грамотой пять столетий тому назад. Парламентский акт 1833 года о муниципальных корпорациях в Шотландии приравнял столицу к прочим вольным городам, подчинив их абсолютной власти британского парламента. Однако народ ликовал.

Глава шестая
«Город-прибежище» (Генри Кокберн)

Однажды вечером в начале марта 1828 года Томас Карлейль вышел из своего жилища в Коумли-Бэнк, на северо-западной окраине Эдинбурга, прошел на восток, в район Стокбридж, и пересек реку Уотер-оф-Лейт, а затем поднялся на крутой холм и вышел на Грейт-Кинг-стрит, к дому философа сэра Уильяма Гамильтона. Карлейль направлялся в один из литературных салонов Гамильтона. Там ему предстояло присоединиться к компании, в которую входили Джеймс Браун, редактор «Каледонского Меркурия», – обычно его отличала бурная суетливость, но на сей раз он сидел и краснел, поскольку позволил себе в печатном издании усмехнуться над «угрюмым облаком немецкого трансцендентализма» Карлейля; Томас де Куинси, все еще витавший в привычном опиумном опьянении; Томас Гамильтон, младший брат сэра Уильяма, герой Пиренейской войны и автор ныне забытого романа «Сирил Торнтон»; Джордж Мойр, уже ставший переводчиком Шиллера, в будущем – профессор риторики Эдинбургского университета; Джеймс Рассел, профессор клинической хирургии того же университета; и некий капитан Скиннер из Киркалди, только что прибывший из Веймара и, пропевший собравшимся вступление к стихотворению Гете «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету». Собрание явно проходило в тевтонской атмосфере. Это, похоже, привело Карлейля в еще более мрачное расположение духа, чем обычно, хотя увеселения в стиле этой нации были ему не чужды. Позднее он ворчливо отметил: «Сирил Торнтон и я выпили по полбокала кларета и каждый отужинали одной картофелиной. Одной-единственной, и это не вызвало ничьих комментариев, что мне представляется вежливым». [310]310
  Collected Letters of Thomas and Jane Carlyle, ed. C. Sanders (Durham, NC, 1970), IV, 440–441.


[Закрыть]

Единственный вечер, оказавшийся слегка мрачным, не испортил дружбы Гамильтона и Карлейля, которая росла во время их долгих прогулок по живописным окрестностям шотландской столицы, – пусть во многом под маской отношений наставника и ученика. Гамильтон был потомком выдающихся людей, правда, их отличал более ум, чем знатная кровь, и от предка-ковенантера ему перешел «спящий» титул баронета. В действительности он происходил из ученого семейства, типичного для Шотландии, а родился не в родовом замке, а в старом колледже Глазго. Отец его был профессором анатомии, как ранее – и дед, который помогал при основании университетского факультета медицины. Когда юный Уильям приступил к учебе в тех же самых почтенных залах, он тоже намеревался стать медиком. Переход в Оксфордский университет расширил горизонты, несмотря на то, что он, как многие шотландцы, был невысокого мнения об этом заведении. Там он много читал. Для диплома, – Гамильтон оказался лучшим из студентов, – он прочел в четыре раза больше работ классиков на латыни, чем было указано в программе, и знал труды Аристотеля лучше всех в университете. Тем не менее остаться в университете и продолжить занятия наукой ему не предложили: Оксфорд, приверженный тори, недолюбливал шотландцев-вигов. То же самое, как оказалось, было свойственно и Эдинбургу, также поддерживавшему тори.

Гамильтон вернулся, собираясь стать продолжателем философии здравого смысла. Это стремление угасло после того, как он справился с поставленной перед самим собой задачей – найти ответы на скептицизм Давида Юма; кроме того, у мыслителей остальной Европы уже начал пропадать интерес к тому, что желали высказать шотландцы. Намереваясь обновить национальную философскую школу, Гамильтон не стал идти окольными путями. При первой же возможности в 1819 году он отправился прямо на самую выдающуюся научную кафедру Шотландии, а возможно, и всей Британии, – на кафедру нравственной философии Эдинбурга, в тот центр, откуда изливалось сияние Просвещения. Как и в случае с большинством кафедр в Эдинбургском университете, на должности избирал совет. Первым получил отказ сэр Джеймс Макинтош, юрист, теоретик области проблем общества, а на тот момент член парламента, отправленный на государственную службу в Индию, – это был еще один шотландец, предпочитающий побольше времени проводить за курением опиума. Затем появились двое более молодых кандидатов: «темная лошадка» Джон Уилсон и Гамильтон, человек более способный. Победа досталась Уилсону, поскольку он был тори, а не Гамильтону, который был вигом.

Но у вигов складывались собственные группы, в особенности на факультете адвокатов. Гамильтон поступил туда, хотя и не стремился к юридической карьере, – такой ход был излюбленным приемом среди «восходящих звезд» Эдинбурга, поскольку факультет по-прежнему играл в жизни города культурную, а не только профессиональную роль. Через несколько месяцев поступление принесло ему новые возможности на научном поприще, в некотором роде утешительный приз. Университет мог похвастать кафедрой всемирной истории (никак не меньше), руководство которой, в исключительном порядке, осуществлялось факультетом адвокатов. Кафедра была создана столетием ранее для того, чтобы дать студентам, изучающим шотландское право, возможность познакомиться с римским прообразом этой дисциплины. По сути, это была синекура, но должность прежде занимали многие заслуженные люди, затем уходившие ради того, чтобы заняться чем-либо более важным. Так поступит и Гамильтон после того, как коллеги-юристы изберут его на эту должность. Он вовсе не тратил время на всемирную историю, – вместо этого он посвятил себя спасению философии здравого смысла. Он приступил к делу, выстраивая связи с революционными достижениями немецкой философии, в первую очередь с учением Иммануила Канта.

* * *

В метафизической Шотландии эта миссия не заставляла закрыться в башне из слоновой кости. Всегда готов был предоставить свои страницы Гамильтону и таким, как он, самый знаменитый в мире журнал «Эдинбургское обозрение». Издание начало выходить в 1802 году под редакцией Фрэнсиса Джеффри, работавшего с группой друзей, которым, как и ему, не удалось сделать карьеру в Шотландии на судебном поприще. Большинство этих способных молодых вигов были в Эдинбурге учениками Дугальда Стюарта, пионера философии здравого смысла, который считал себя учеником Адама Смита. Но шотландские юристы, подобно в целом политическому истеблишменту страны, оставались на тот момент консервативно, если не сказать реакционно настроенными, перед лицом серьезной угрозы, которую представляла для Британии революционная Франция. «Эдинбургское обозрение» стало выходить в период недолгого примирения двух держав. Незадолго до выхода журнала те, после десятилетия войны, подписали Амьенский мирный договор, но уже скоро его расторгнут, за чем последует еще более долгий период войны, до битвы при Ватерлоо в 1815 году. В то время в Эдинбурге адвокатам, которые казались хоть немного нелояльными, дел не давали. Зарабатывать на жизнь приходилось чем-то другим.

Журнал «Эдинбургское обозрение» играл как раз ту роль, которая от него требовалась. В нем появлялись длинные, серьезные статьи по животрепещущим вопросам, а также короткие и острые критические отзывы о недавно вышедших книгах, и его тоже можно считать своеобразной революцией – революцией в журналистике. До его появления ни одна британская газета или журнал не писали сколько-нибудь откровенным образом о политике, не говоря уже о культуре; пресса была скована официальными правилами или прислуживала правительству за субсидии, или редакторы уделяли на страницах журналов незаслуженно большое внимание собственным знакомым. «Эдинбургское обозрение» стремилось формировать общественное мнение аргументированно. По сути, это был предшественник современной серьезной журналистики – умной, пытливой, непочтительной. Своим успехом журнал был обязан тому, что обнаружил на рынке неудовлетворенный спрос: зарождающаяся буржуазия желала узнавать о событиях и судить о них самостоятельно. По мнению Генри Кокберна, товарища и биографа Джеффри, работа последнего «полностью и мгновенно переменила все то, что привыкла видеть публика в сочинениях подобного рода… Новый журнал, с присущей ему манерой изложения, такой независимый, – все это было очень непривычно; и еще более удивительно было то, что издание, настолько полно охватывающее общественную жизнь, неожиданно появилось в столь отдаленной части королевства» (имеется в виду в Эдинбурге). Несмотря на это, некоторые местные жители были к изданию неблагосклонны. Сэр Вальтер Скотт пренебрежительно говорил, что авторы «глубоко убеждены во влиянии изящной словесности, и думают, что страной можно управлять с помощью памфлетов и рецензий». [311]311
  H. Cockburn. Life of Lord Jeffrey(Edinburgh, 1852), 131; J. G. Lockhart. Memoirs of the Life of Sir Walter Scott(Edinburgh, 1837), 149.


[Закрыть]

Не только в этом обвиняли Джеффри. Он считался ведущим литературным критиком своего времени, но по прошествии двух столетий трудно понять, почему. В действительности он не сумел оценить некоторые из лучших, бессмертных произведений современников. Что касается Англии, он не увидел достоинств поэтов «озерной школы», Сэмюэла Тейлора Кольриджа, Роберта Саути и Уильяма Вордсворта. Он отверг поэму Вордсворта «Прогулка», немногословно заметив: «Никуда не годится». Своими нападками на лорда Байрона он спровоцировал последнего на создание сатиры «Английские барды и шотландские обозреватели», и в результате Джеффри оказался в положении проигравшего. Что касается шотландской литературы, он критиковал «Мармион» Скотта за «недостатки» – сам выбор слова говорит о том, что Джеффри не проявлял симпатии к романтической поэзии, а возможно, просто ее не понимал. В эстетических взглядах Джеффри оставался человеком XVIII века, придерживающимся требований литературной правильности, которая для него определялась искусственностью слога и намеренно созданной композицией. Карлейль, также входивший в число публикуемых Джеффри авторов, называл его «потенциальным Вольтером» который все же не стал «достаточно глубоким, праведным и благоговейным, чтобы оказаться в литературе великим», а вместо этого снизошел в своей критике до банальности. Именно так: он призывал читателей «принять литературные и политические принципы, основанные не на вечных правилах, а на рядовом опыте обыкновенных образованных и ответственных людей, живущих в современную эпоху». [312]312
  Edinburgh Review, 12 (1808), 278; 23 (1814), 3; 33 (1823), 237; T. Carlyle. Reminiscences(London, 1881), II, 14.


[Закрыть]

Самоуверенность Джеффри не была бы столь губительной, если бы ограничивалась сферой литературной критики. Из-за своей культурной ограниченности и кичливого следования моде он стал отстаивать то, что считалось респектабельным у среднего класса в целом. Он и люди его круга были одержимы правильностью английского языка и ужасались старинному шотландскому наречию. Достаточно было кому-нибудь заговорить на нем, как в те времена могли сделать и простой человек, и судьи Верховного суда по гражданским делам, как говоривший тут же падал в глазах ценителей английского, считавших шотландскую речь варварской.

Возможно, и сам Джеффри уже разговаривал «с прононсом», как было принято в те времена среди буржуазии Эдинбурга, – один судья, чье произношение порицал Джеффри, сказал, по возвращении последнего из Оксфорда, что тот «потерял свой шотландский и так и не обрел английского». [313]313
  G. W. T. Omond. Lord Advocates of Scotland(Edinburgh, 1883), II, 301.


[Закрыть]

Взгляды Джеффри не позволили ему добиться особых успехов в литературе, но в политике сослужили хорошую службу. По причине войны с Францией он не выражал открыто своих политических взглядов в первых номерах «Эдинбургского обозрения». Учитывая быстро пришедший к Джеффри успех, шотландскому суду было неловко оставлять его без работы, и он начал получать дела для защиты. Не все они приносили заработок, поскольку часто к нему обращались с просьбой выступить в защиту радикалов, пострадавших от внутренних репрессий правительства тори. Он занимался этим бесплатно, но умение выступать в суде сделало его по сути лидером шотландской политической оппозиции, носившей в основном внепарламентский характер. Он выступал в пользу реформы, прежде всего конституционной, потребность в которой усилилась из-за послевоенного экономического и социального кризиса. Дворянское и судебное сословия, столь долго державшие в своих руках бразды правления в Шотландии, почувствовали, что их влияние ослабевает, хотя по-прежнему не позволяли своим недругам попасть в Вестминстер. Джеффри это удалось лишь тогда, когда старая система, требовавшая реформирования, начала рушиться. Тогда он стал лордом-адвокатом, главой шотландского правительства.

Местные виги, которыми предводительствовал Джеффри, беззастенчиво восхищались Англией, каковая в их глазах была родиной свободы с тех самых времен, как свершилась Славная революция 1688 года. Кокберн, похоже, был всерьез убежден, что Шотландией должны управлять англичане. Теперь его радовала перспектива того, что будет положен конец «ужасной системе управления ремесленниками-шотландцами», и он сказал Джеффри, что «чем большее сближение мы можем предложить Англии, тем лучше». Поэтому во времена избирательной реформы 1832 года лорд-адвокат воспользовался представившейся возможностью и, сделав страну испытательной площадкой реформ, начал избавляться от неприглядного наследия старой Шотландии и внедрять в стране предложенную Англией модель современности. Затем, впервые в истории создав в Шотландии массовый электорат, он решил, что сделал уже достаточно. Растратив энтузиазм, он не задержался на должности, а выдвинул себя в судейскую коллегию, где и заседал, почтенный и опытный, до самой смерти в 1850 году. [314]314
  H. Cockburn. Letters on the Affairs of Scotland(London, 1874), 4, 33.


[Закрыть]

К тому времени Джеффри и его коллеги-обозреватели могли быть довольны собой. Подражание есть наиболее искренняя форма лести, а их детище было столь успешным, что вслед за ним стали появляться десятки других периодических изданий, в Шотландии, Англии, Европе и Америке, и у каждого были свои мнения и свои особенности. В викторианскую эпоху журналы стали форумами, где общество в целом стремилось разобраться в волнующих его вопросах, – не только в культурных, но также в политических и экономических. Значимым шагом по направлению к этой важной роли для журнала стала серия философских статей Гамильтона для «Эдинбургского обозрения», публиковавшаяся в течение четырех лет с 1829 года. Гамильтон, давший определенно новые формулировки шотландской мысли и связав ее с немецкой философией, встал во главе просвещенной Шотландии сразу же после смерти Скотта.

* * *

Скотт умер в 1832 году, когда, благодаря реформе, власть перешла от тори к вигам. Но тори ни на мгновение не прекращали борьбы, и одной из их боевых уловок стало появление собственного журнала – «Блэквудс Эдинбург мэгэзин», основанного в 1817 году издателем-предпринимателем Уильямом Блэквудом. В качестве редакторов он выбрал Джона Уилсона и Джона Гибсона Локхарта, которые сокращенно называли журнал «Мэга».

Уилсон был крупным, крепким мужчиной, интеллектуалом, не чуждым клубного времяпрепровождения, щедрым, но прихотливым – противоречивый характер. Он родился в Пейсли, в семье богатого промышленника, и также завершил свое образование в Оксфорде. После этого он отправился в Уэстморленд, где водил дружбу с поэтами «озерной школы» и писал стихи сам. Банкротство отца заставило его вернуться в Эдинбург, где он надеялся вернуть себе состояние работой в суде, но это так и не удалось. Таким образом, у него имелось время для общения с многочисленными друзьями и возможность заниматься журналистикой, что он и делал весьма активно, под псевдонимом Кристофер Норт. Он отказался от свойственного вигам пристрастия к правильному английскому в большей степени, чем все авторы, публиковавшиеся в его журнале. Свои произведения он писал на живом шотландском диалекте, поспешно и язвительно, причем все это шло им только на пользу. В том же состояли его заслуги, признанные затем кафедрой нравственной философии в Эдинбурге.

Локхарт принес «Мэга» ценные для журнала связи. Он женился на дочери Скотта Софии, а впоследствии стал его биографом. Он был чрезвычайно предан этому великому человеку; некоторым кажется весьма уместным, что похоронен он в аббатстве Драйбург, у ног сэра Вальтера. «Блэквуде» стремился отразить причудливую старую Шотландию, а не яркую новую. Локхарт терпеть не мог вигов. Он полагал, что их оскорбительный образ мысли вырос из «диеты легкомыслия и саркастического безразличия», которую они впитали в эпоху высокого Просвещения. Он критиковал Юма, говоря, что бесчувственность последнего «действовала подобно ужасному рычагу, сбросившему его с тех вершин признания, на которые подняла самобытность его мысли». Возглавляемое им интеллектуальное движение не могло породить и не породило сколько-нибудь ценной художественной литературы. Локхарт сделал о корифеях этого направления следующий вывод: «Их изыскания в сфере нравственности должны были стать движущей силой для оригинальных теорий, не связанных с чувствами. Вследствие этого даже там они опирались лишь на ум нашего народа, а не на его душевные особенности». В результате этого они оказались непатриотичны. А наследником Юма был Джеффри (в этом суждении Джеффри значительно переоценили). [315]315
  J. G. Lockhart. Peter’s Letters to his Kinsfolk(Edinburgh, 1819), 147.


[Закрыть]

В качестве передовой статьи «Мэга» публиковал «Амброзианские ночи», анонимные сатирические произведения, написанные Уилсоном и Локхартом, которые обрушивали язвительное остроумие на самодовольных вигов и прочих комичных персонажей. Каждая сатира носила форму вымышленной беседы (основанной, несомненно, на беседах реальных) между авторами журнала «Блэквуде» в их любимом питейном заведении, «Таверне Амброза» на Пикарди-плейс. Беседы эти были смешными, колоритными и колкими, касались самых разных людей, событий и книг и не чурались ни добродушных насмешек, ни сплетен и клеветы.

* * *

Основным действующим лицом «Ночей» был легко узнаваемый персонаж, названный Эттриком Шепардом; в жизни его звали Джеймс Хогг. Выросший в бедноте в Пограничье, он некогда был неграмотен, но уже взрослым попробовал себя в разных областях литературной деятельности. К тому времени, как попал в «Блэквуде», где стал помощником редактора, он был уже знаменитостью. По этому поводу у него были смешанные чувства. Вскоре он испытывал не только радость от того, что попал в круг избранных, но и неловкость от того, как проказничали члены этого круга. Но хотя их нападки на вигов вполне справедливы, портрет самого Хогга в «Ночах» ему вовсе не льстил. Локхарт и Уилсон обращались с ним с таким покровительствующим снобизмом, который в наши дни показался бы возмутительным, но молодым людям их сословия все это представлялось совершенно нормальным. Хогг возмущенно рассказывал Скотту: «Я не пьяница, не идиот и не чудовище». Он не отчаивался из-за насмешек, но все же из-за них к нему, и в его времена и много позже, отношение было не настолько серьезным, как он того заслуживал. [316]316
  M. O. W. Oliphant. Annals of a Publishing House(Edinburgh, 1897), 337.


[Закрыть]