Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

* * *

Благоустройство на этом не остановилось. Один из вольных горожан подарил городу лебедей, чтобы они плавали в озере Нор-Лох, тем самым его украшая. Должно быть, недолго они оставались белыми. Городской совет запретил забивать скот на задних дворах и переместил бойни на берег озера. Кровь, сочившаяся в жидкую грязь, и потроха, усеивавшие загаженный берег, служили подходящей питательной средой для живности гораздо менее привлекательной, чем лебеди. Вообще, едва ли можно было рассчитывать на повышение качества жизни, не добившись прежде чистоты; а на чистоту не приходилось рассчитывать в отсутствие достаточного количества чистой воды. Наконец городской совет занялся водоснабжением. В 1672–1675 годах были проложены свинцовые трубы, шедшие от родников Комистона под холмами Пентланд к пяти (а позднее десяти) цистернам, расположенным внутри городских стен. Городской совет весьма гордился этим свершением, если судить по тому, с каким вниманием и щедростью он подходил к сооружению колодцев, где люди набирали воду. Один из них до сих пор стоит на Уэст-Боу. Он был создан по проекту ни много ни мало Уильяма Брюса и Роберта Милна, с пирамидообразной крышей, снабженной выгнутыми скатами, и классической вазой сверху. Увы, не успели эту систему водоснабжения толком построить, как она пришла в негодность во время необычно жаркого лета. Фактически город оставался без водопровода до 1676 года. Однако всего через пару лет воды в городе стало столько, что ее хватало и для вечно испытывавших нехватку пивоварен Кэнонгейта и даже для заключенных-ковенантеров в монастыре Грейфрайерс. Возможно, тогда город наконец-то стал немного чище. Нечистоты производились его жителями поистине в промышленных масштабах; их продавали с аукциона фермерам из Лотиана, и те увозили полученные удобрения на поля в телегах. Это привело к поразительному повышению урожайности, однако, поскольку полученная сельскохозяйственная продукция продавалась в том же городе, образовывался порочный круг. [190]190
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), X, XIII, 120,181, 298; XII, 88


[Закрыть]

Модернизация начала затрагивать и другие аспекты городской жизни; по мере того как последняя все более и более усложнялась, возникла потребность в более интенсивном обмене информацией. С 1695 году в Эдинбурге начало функционировать почтовое отделение. В пределах города письма доставлялись мальчишками, которые знали все адреса и вырастали прямо под носом у горожан, когда те хотели послать письмо или посылку. Они же приставали к приезжим, ищущим, где бы поселиться, или просто выглядевшим потерянными в суете Хай-стрит; они же играли роль сутенеров. Эти «бедолаги ночуют в каком-то тряпье на лестницах домов – и все же часто им, в общем, вполне доверяют». (Их современным коллегам приходится запоминать только топографию полей для гольфа.) Для передачи информации о событиях в большом мире вначале появились такие предшественницы известных нам газет, как листовки, печатавшиеся во время гражданских войн. Самыми ранними образцами таких изданий, в которых уже можно опознать современные газеты, были «Календонский Меркурий» и «Осведомитель королевства», которые появились в 1661 году и, возможно, продержались несколько лет. «Эдинбургскую газету» начали выпускать в 1680 году; позднее, в 1699 году ее выпуск был возобновлен старым солдатом, превратившимся в предпринимателя, Джеймсом Дональдсоном; она существует до сих пор, но теперь публикует только официальные сообщения. Затем, в 1704 году, Адам Боиг основал газету «Эдинбургский курьер». Эти два печатных органа оказались соперниками, причем Боиг с его более глубоким освещением событий и более широкой аудиторией в период до заключения договора об Унии несколько опережал своего собрата. [191]191
  Edinburgh City Archives, Minute Book 75, 206–207; Hugh Arnot. History of Edinburgh (1782), 512: M. R G. Fry, The Union: England, Scotland and the Treaty of 1707(Edinburgh, 2006), 148.


[Закрыть]

Для передвижений по городу появился общественный транспорт, вначале – в виде портшезов. Первый портшез появился в Эдинбурге в 1661 году. К 1687-му их было только шесть, однако через сто лет портшезы уже исчислялись дюжинами. Носильщиками портшезов обычно работали горцы. Это традиционное средство передвижения, хоть и удобное для узких проходов и переулков, едва ли можно назвать современным. Другое дело наемные экипажи. К 1673 году их было всего около двадцати; в 1676 году уже приходилось издавать законы, чтобы экипажи перестали «мчаться на бешеной скорости» по Хай-стрит, а шли шагом. Со временем установилось постоянное транспортное сообщение с Лейтом. В 1670 году Адам Вудкок получил разрешение возить туда и обратно пассажиров, взимая с них шиллинг. В 1677 году монополию на маршрут сроком на 12 лет получил Уильям Хоум. Следующим монополистом по перевозке пассажиров между Эдинбургом и Лейтом был Роберт Миллер, с 1702 по 1711 год. Похоже, он добился большего успеха, нежели его предшественники, поскольку городской совет уже начал выпускать определенные предписания для возниц. В 1675 году за пределами городских стен появились первые мостовые, в начале Лейтской дороги и в районе современной площади Лористон-Плейс. [192]192
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), X, 161, 226–228, 282; XI, 36; J. Marshall, «Social and Economic History of Leith in the Eighteenth Century», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1969, 444–448.


[Закрыть]

В городе появились магазины, что также было новинкой. До сих пор люди покупали все товары непосредственно у производителя. За едой они отправлялись на открытые рынки, память о которых до сегодняшнего дня сохраняется в названиях Рыбный тупик и Мясной тупик. В том, что касалось всего прочего, товары поставляли и продолжали поставлять купцы. Поскольку они редко специализировались на чем-то одном и просто продавали все, что удавалось заполучить, у них не было нужды в помещении для продажи одного сорта товаров. Имевшиеся на тот момент магазины скорее предлагали предметы роскоши, привезенные из-за границы. Например, в 1689 году городской совет выдал разрешение на ведение дела в Эдинбурге ирландскому парфюмеру, бежавшему на чужбину, так как на его родине было неспокойно. В 1695 году аналогичное разрешение было выдано двум гугенотам, занимавшимся золочением и покрытием различных вещей японским черным лаком. В 1698 году еще одному мастеру таким же образом разрешили делать зеркала. Вообще, город благосклонно относился к беженцам. К 1700 году в Эдинбурге получили разрешение на работу три еврея – возможно, в сфере импорта и экспорта. При условии перехода в христианство им был обещан статус вольных горожан. [193]193
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XI, 74, 180, 240–241, 272.


[Закрыть]

Торговля предметами роскоши расцвела настолько, что в 1704 году несгибаемый патриот Эндрю Флетчер из Сол-тауна пожелал собрать некоторую статистику с целью эту торговлю прекратить. Проведенное им исследование показало, что те же самые товары, которые можно было увидеть в Эдинбурге, имелись в продаже и в других крупных городах Европы. Поскольку речь шла о Шотландии, в перечне указанных товаров выделялись алкогольные напитки, табак и «зелья». За небольшими исключениями все стекло и металлические изделия ввозили из-за границы, так же, как и большую часть керамической посуды, не говоря уже об изысканной мебели, зеркалах и часах – и, разумеется, фарфор, чай, кофе и шоколад, чернослив, финики, изюм, инжир и коринку, оливки, каперсы, анчоусы и соления. Сегодня среди предназначенного для туристов китча на Хай-стрит все эти товары найти было бы трудно. [194]194
  National Library of Scotland, MS 17498, ff. 70 et seq.


[Закрыть]

* * *

Рост розничной торговли вызвал у эдинбургских купцов зависть и желание предпринять определенные попытки снова перехватить инициативу. В 1681 году они сформировали Купеческую компанию, призванную контролировать деятельность ее членов, подобно корпорациям ремесленников. Это решение, возможно, было продиктовано соображениями о том, что к тому моменту в старую купеческую гильдию, в результате подписания арбитражного декрета 1583 года, проникло слишком много ремесленников. Формирование новой компании выглядело попыткой вернуть себе ускользающие из рук исключительные права. Эта организация была призвана укрепить монополию местных купцов на продажу платья и производство материалов для его изготовления; отныне все, занятые в одном или в другом, были вынуждены вступать в новую компанию. Как можно догадаться, довольно значительное число горожан зарабатывало себе на жизнь указанными занятиями, особо не беспокоясь о городских законах. И даже мастера стали возражать, говоря, что «общество, построенное на подобных принципах, нарушает свободы других, совершенно неразумно и не имеет себе подобий». «Г лавы такой компании будут хозяевами города». Эти страхи, похоже, воплотились в жизнь, когда парламент принял законы, защищавшие как импорт, так и экспорт текстиля. Теперь страна становилась закрытым рынком для платья местного производства и вся оказывалась под пятой новой Купеческой компании.

Однако план провалился. В первый год к компании присоединилось сто тридцать девять розничных торговцев; на второй год – двое. В 1704 году, когда действия по оживлению загнивающей шотландской экономики стали очевидно необходимы (и весьма желательны), Купеческая компания обратилась к парламенту, заявив, что действующие законы «никоим образом не отвечают первоначальному замыслу и не достигают поставленной цели, а именно – обуздывать расточительство, повышать качество нашей собственной продукции и препятствовать ввозу любых товаров». Например, «по опыту очевидно, что всевозможные заграничные шелка, набивные ситцы и лен носятся сейчас чаще, чем когда бы то ни было… на каждый эль, произведенный в королевстве, приходятся сотни элей привозных тканей». Кроме коммерческой, у этого явления была и этическая сторона, «поскольку торговлю заграничными шелками ведут не вольные горожане, а иностранцы и контрабандисты, нищие и отчаянные, которые торгуют, не платя налогов и не неся никаких общественных повинностей, что ведет к разорению купцов и владельцев магазинов». Другими словами, традиционным спасением для купеческой элиты было сохранение привычных им порядков.

Однако даже Купеческая компания начала уставать от протекционизма, убедившись, что повернуть время вспять невозможно. Эту попытку сохранить привилегии и ее провал можно рассматривать как начало утраты элитой власти над городом, которой она пользовалась на протяжении пяти столетий. По уставу новой компании членские взносы должны были идти на благотворительность. Благотворительная деятельность со временем стала более предпочтительной, нежели попытки взбодрить плетью павшую лошадь монополии. Сегодня Купеческой компании принадлежит большинство частных школ Эдинбурга. [195]195
  Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XII, 165.


[Закрыть]

* * *

Обновление затронуло также и нематериальную сферу – общественные институты. Именно в это время в Эдинбурге было основано несколько новых. Поскольку общество в ту эпоху было иерархично, и сами институты формировали некоего рода иерархию. На вершине ее стоял «Орден чертополоха», основанный Яковом VII в 1687 году, а затем канувший было в Лету в революционное время и основанный заново королевой Анной в 1702 году. Первоначально его часовня, отделанная под личным присмотром короля, находилась у Святого Креста. На собственной яхте он отправил туда из Лондона алтарь, орган, орденские одеяния и изображения, трон для себя и дюжину скамей для членов нового ордена – рыцарей Чертополоха. Это была прекрасная работа; резьбу по дереву для часовни выполнил Гринлинг Гиббонс. Однако в 1688 году толпа полностью разгромила здание. До сегодняшнего дня этим орденом награждаются вершители великих и добрых дел. В настоящий момент часовня ордена, созданная Робертом Лоримером в 1909–1911 годах, находится в соборе Святого Жиля. Общество королевских лучников, стоящее на ступень ниже, тем не менее взирает на прочие с гораздо большим снобизмом. Оно было основано в 1676 году как частный спортивный клуб и до сих пор награждает серебряной стрелой победителя ежегодного состязания в стрельбе, проводимого в Мэсселбург-Линксе. Усилиями сэра Вальтера Скотта это общество со временем превратилось в личную шотландскую гвардию короля. Претендовать на членство могут только сливки общества. [196]196
  N. H. Nicolas. History of the Orders of Knighthood in the British Empire(London, 1842), 4 et seq; R. A. Houston. Social Change in the Age of Enlightenment(Oxford, 1994), 217.


[Закрыть]

Другие вновь образованные институты были уже скорее полезными, нежели чисто декоративными. Почетное место среди них принадлежит Библиотеке адвокатов. В 1680 году сообщество адвокатов постановило основать библиотеку. Когда сэр Джордж Маккензи из Роузхау в 1682 году стал деканом факультета, он принялся за реализацию этого проекта. Он составил документ об аренде здания и положил начало книжному фонду библиотеки. Она открылась в 1689 году. Подобных ей на Британских островах не было. На протяжении более ста лет она входила в число лучших библиотек Европы. В 1925 году она стала называться Национальной библиотекой Шотландии. Именно там была проведена значительная часть исследований, необходимых для написания данной книги. [197]197
  J. St Clair and R. Craik. The Advocates Library(Edinburgh, 1989), 1 et seq.


[Закрыть]

* * *

В Шотландии термин «институционный» используется также в особом смысле для характеристики комментариев к законам, составленных специальной группой юристов – институционными авторами. Созданные таким авторами тексты, обладающие статусом институционных, могут использоваться в суде, где они имеют тот же вес, что и мнение судей, или прямо выступают в качестве закона в случаях, не предусмотренных собственно законом. Несколько поколений авторов институционных юридических трактатов создавали и пересматривали законы Шотландии более двух веков, до тех пор, пока эту функцию не перенял у них (чтобы не сказать «перехватил») Вестминстер. Маккензи обладал многими талантами, но лучше всего его помнят именно как создателя подобных трактатов. Его труд «Институты шотландского права» увидел свет в 1684 году. За три года до него было напечатано сочинение под таким же названием за авторством виконта Стэра. Стэр пытался убедить политиков избегать принятия слишком большого числа законов, поскольку это делает систему законов не более, а менее ясной; к его совету не прислушались.

Эти труды подводили итог развития системы законов Шотландии с тех пор, как она приобрела автономию во времена Реформации. Старая феодальная законодательная система была приведена в соответствие с изменениями в обществе блестящим юношей Томасом Крейгом, который восславлял Марию, королеву скоттов, на латыни. Его труд под названием «Jus Feudale», завершенный к 1603 году, но так и не опубликованный до 1655-го, представлял собой трактат о феодальной системе, вычленявший в гуще традиций вечные принципы, – этот труд цитировали на протяжении веков, до отмены феодального права в 2001 году. Прежняя каноническая система законов вышла из употребления, но все еще продолжала оказывать некоторое влияние. В поисках светской основы для законодательства Шотландия и другие европейские страны обратились к другому источнику. Этим источником стала античность и кодекс императора Юстиниана Corpus Juris Civilis. В тех случаях, для которых не имелось более подходящего закона, шотландцы ссылались на этот свод законов и его толкования. Под пером Стэра и Маккензи система законов, почерпнутых из широкого круга источников, приобрела целостность и вскоре стала предметом национальной гордости.

По мере того как закон Шотландии начал играть главную роль в жизни столицы, профессия юриста также вышла на первый план. Здесь профессионалы в различных областях составляли, как нигде в Шотландии, большинство населения города. Записи о взимании подушного налога в 1693 году показали, что в Эдинбурге на тот момент проживали более 500 граждан различных профессий; тот же источник упоминает более 400 купцов – вот одно из свидетельств того, что это занятие уже пришло в относительный упадок. Среди людей различных профессий юристы составляли большинство – это 179 стряпчих и 36 адвокатов. Эти цифры кажутся непропорционально большими, если иметь в виду собственные нужды города, однако они отражают особый статус Эдинбурга как столицы и местоположения правительства. [198]198
  H. Dingwall. «The Social and Economic Structure of Edinburgh in the Late Seventeenth Century», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1989, 284.


[Закрыть]

* * *

Прогресс, достигнутый за то же время медициной, был не столь значителен. Документы о сборе подушного налога показали наличие 33 докторов медицины (все они получили свои степени за рубежом), 23 хирургов и 19 аптекарей. Последние две группы составляли часть ремесленной корпорации, хранившей свои традиции в том, что касалось связей с городским советом, в котором заседал ее глава. Однако хирурги в будущем надеялись стать ученым обществом. Тогда они основали учреждение, которое, согласно грамоте, выданной в 1697 году, стало Королевским хирургическим колледжем. Они построили сохранившийся до сих пор Дворец хирургов. В нем хранилась библиотека медицинской литературы, хорошо укомплектованная современными трудами по медицине, выписанными из Европы. Там также располагался анатомический театр – еще один инструмент повышения квалификации. Для него требовался источник трупов; разрешение на использование тел в этих целях мог дать только городской совет. В 1705 году хирурги попытались сдвинуть дело с мертвой точки, назначив одного из членов своей корпорации, Роберта Элиота, общественным патологоанатомом и поручив ему обучение студентов на материале вскрытий. Городской совет ответил на просьбу о поддержке корпорации в этом деликатном деле, назначив Элиота профессором анатомии. Одним непредвиденным последствием этого хирурги были обязаны предприимчивости горожан. В 1711 году городской совет признал преступлением выкапывание из могил свежих трупов и продажу их хирургам по 40 шиллингов за штуку. Для тех, кто был еще жив, при Дворце хирургов был открыт массажный салон. В 1723 году Джона Валентина и его дочь назовут общественными «натирателем и натирательницей». [199]199
  H. Dingwall. Famous and Flourishing Society, a history of the Royal College of Surgeons of Edinburgh(Edinburgh, 2005), ch. 2; W. N. B. Watson, «Early Baths and Bagnios in Edinburgh», Book of the Old Edinburgh Club, 34 (1979), 57–60.


[Закрыть]

Стремясь завоевать в городе более высокое положение, хирурги также столкнулись с конкуренцией Королевского колледжа терапевтов, основанного в 1681 году. Это было детище Роберта Сибболда, выдающегося человека, к которому, среди прочих, обращался за консультацией сам Карл II. Выбирая себе занятие, Сибболд искал противоядия от волнений того времени: «Я заметил, что никому не удавалось быть священнослужителем и не участвовать в интригах. Мне была больше по душе спокойная жизнь, в которой не приходилось бы участвовать в интригах, будь то церковных или политических. Я остановился на изучении медицины, где, как я полагал, я не буду принадлежать ни к какой партии и смогу принести пользу моему поколению». [200]200
  R. Sibbald. Autobiography(Edinburgh, 1833), 15.


[Закрыть]

Зачем было проводить границу между хирургами и терапевтами? В ту эпоху работа хирурга состояла в кровавом, насильственном вмешательстве в устройство человеческого организма, в то время как деятельность терапевта заключалась в применении наружных лекарственных средств, всевозможных снадобий или, что более вероятно в XVIII веке, целебных трав. Для того суеверного времени последнее делало ремесло врача-терапевта слишком похожим на колдовство, и Сибболду представлялось необходимым подвести под него менее сомнительный фундамент. По всей Шотландии встречались лекарственные травы, которым местные жители приписывали те или иные целительные силы. Одна из целей Сибболда состояла в том, чтобы найти место, где он мог бы культивировать и испытывать их. По его словам, «здесь, в моем эдинбургском обиталище, я решил изучить естественную историю этой страны, поскольку в Париже я усвоил, что самый простой метод лечения и есть самый лучший, а эти [растения], которые произрастают в нашей стране, наиболее удачно соответствуют нашему темпераменту и лучше всего нам подходят». На части угодий у Холируда он основал то, чему в 1677 году суждено было стать Королевским ботаническим садом Эдинбурга. Оттуда сад был перемещен на участок, где впоследствии расположилась одиннадцатая платформа вокзала Уэверли (теперь это место отмечено памятной доской), и, наконец, в Инверлит.

В-третьих, Сибболд решил начать преподавать медицину в университете Эдинбурга. Он планировал сделать университет тем местом, где будущие врачи-терапевты могли бы получать образование, а Королевский колледж – учреждением, которое занималось бы лицензированием специалистов. Это была здравая идея, не в последнюю очередь потому, что таким образом университет, после столетней работы на удовлетворение лишь местных нужд по обучению студентов гуманитарным наукам и богословию, обретал новую жизнь. В 1685 году Сибболд получил место одного из трех профессоров медицины, вместе с Джеймсом Холкетом и Арчибальдом Питкэрном. Холкет был хирургом-акушером, получившим образование в Голландии, в Лейдене. Там же учился и Питкэрн. Его диссертация о кровообращении была оценена так высоко, что в 1692 году ему даже предложили кафедру. Однако Питкэрн предпочел Эдинбург. Кроме его вклада в науку, он также был деятельным и щедрым врачом. Его хирургический кабинет находился на Лаунмаркете в подвале, таком темном, что про него говорили не «Иду к доктору на осмотр», а «Иду к доктору на ощуп»; Питкэрн развлекал своих пациентов антипресвитерианскими анекдотами. По соглашению с городским советом он лечил бедных бесплатно и, если они умирали, получал для исследований их трупы. Между тем, однако, первые три кафедры медицины в Эдинбурге были чисто номинальными. Сибболду не удалось наладить обучение медицине. Голландские университеты оставались слишком знаменитыми для того, чтобы с ними могли состязаться университеты Шотландии. Но, по крайней мере, теперь на это появилась надежда. [201]201
  L. J. Jolley. «Archibald Pitcairne», Edinburgh Medical Journal, 60 (1953), 65–95.


[Закрыть]

* * *

На тот момент наибольшего прогресса в том, что касается науки, Шотландия добилась в математике. Джеймс Грегори принял первую кафедру математики в Эдинбурге в 1674 году. До того он провел девять лет в университете Падуи, где ему довелось беседовать с бывшими учениками самого Галилео Галилея. В фундаментальной отрасли этой дисциплины, дифференциальном исчислении, Грегори был одним из трех европейцев, трудившихся на ее переднем крае; двумя другими были Готтфрид фон Лейбниц в Ганновере и сэр Исаак Ньютон в Кембридже. В то время еще не существовало конференций и научных журналов для публикации результатов изысканий. Трое ученых делились достижениями друг с другом в ходе личной переписки, что имело свои недостатки: они могли быть и неискренни в своих письмах, либо из-за неуверенности, либо по другим причинам. Грегори сообщил Лейбницу и Ньютону, что первым решил задачу Кеплера о том, как определить положение планеты на орбите в любой момент времени. Но он не хотел распространяться о том, в чем, как он подозревал, Ньютон его предвосхитил, даже если речь шла, ни много ни мало, об эпохальном труде «Principia Mathematica». Щепетильность ученых того времени тем не менее не могла противостоять революции в науке, кульминацией которой явилось открытие Ньютоном гравитации. Это открытие доказало, что природа подчиняется определенным законам. Одним из первых мест, до которых докатилась волна революционных изменений, был Эдинбург.

Джеймс Грегори вскоре умер, но когда на должности главы кафедры математики его сменил не менее выдающийся племянник Дэвид, Эдинбургский университет стал первым университетом в мире, где читали лекции по теории Ньютона. Однако этого было мало, и Дэвид Грегори и другие начали применять последние открытия в самых разных областях науки, чтобы полностью изменить представления человека о природе. Так, Грегори преобразил астрономию, полностью перестроив ее как научную дисциплину. Он отбросил теологическое прошлое со всеми рассуждениями об эмпиреях и тому подобном, чтобы привести эту дисциплину в согласие с ньютоновой физикой. Ключевую роль в этом сыграл интерес Грегори к греческой геометрии, выразившийся в издании трудов Евклида в 1703 году. С изменением концепции реальности геометрия перестала, как было раньше, еще со времен античности, считаться лишь формальным упражнением. Когда Ньютон открыл, что взаимоотношения между телами описываются с помощью математических законов, геометрия стала ключом к пониманию природы. Сам Ньютон многое сделал для ее возрождения, а Грегори отвел ей ключевую роль в шотландской интеллектуальной традиции. [202]202
  J. Friesen. «Archibald Pitcairne, David Gregory and the Scottish Origins of English Tory Newtonianism», History of Science, 41 (2003), 163–195.


[Закрыть]

* * *

Обретя новую жизнь в эпоху Реставрации, роялистская культура, соединившись с вновь начавшей развиваться культурой столицы, подарила миру несколько всесторонне эрудированных ученых и общественных деятелей. Об обоих представителях династии Грегори, например, последний из шотландских философов эпохи Просвещения, сэр Уильям Гамильтон, в 1838 году писал, что их кафедра обязана своей известностью «не столько тамошними достижениям в математике, сколько эрудированностью ее профессоров и их умению мыслить. Блестящие умы, прославившие эту кафедру первыми – Джеймс и Дэвид Грегори – были не только великими математиками, но и вообще всесторонне образованными людьми». [203]203
  Testimonials in favour of David Gregory… as candidate for the chair of mathematics in the University of Edinburgh(Edinburgh, 1838), 8.


[Закрыть]Джеймс не только занимался теорией, но и изобрел отражающий телескоп, сконструировал астрономические часы и основал первую в Шотландии обсерваторию. В Англии Дэвида также ценили весьма высоко, и в конце концов он стал профессором астрономии в Оксфорде. Оба Грегори, связанные узами брака с семейством первого шотландского портретиста Джорджа Джеймсона, также интересовались искусством.

Автор институционных юридических трудов Маккензи тоже был человеком весьма разносторонним. Преследуя ковенантеров, он заработал на политическом поприще прозвище Чертов Маккензи и все же не менее уютно чувствовал себя в уединении своего кабинета, где работал над сочинениями по геральдике, истории, философии и ведовству. Его политическая теория, изложенная в труде «Jus Regium» (1688), оправдывала абсолютизм Стюартов и осуждала «помешанных на вере безумцев этой фанатичной эпохи, стремящихся на небо, подобно Илии, на огненной колеснице чрезмерного рвения». Его собственное рвение также могло иногда заводить чуть дальше, чем следовало, так что слова английского драматурга Джона Драйдена, называвшего Маккензи «благородным шотландским умом», довольно неожиданны. Самые свои интересные и смелые сочинения Маккензи создал еще юношей, до того, как все его силы поглотила общественная деятельность. В 1660 году вышла его книга «Аретина, или Серьезный роман»; это был первый шотландский роман, созданный по образцу современных французских и классических античных произведений этого жанра. Его сочинение «Religio Stoici» (1663) выделялось среди прочих шотландских теологических трудов тем, что в нем религия рассматривается с точки зрения образованного человека, а не узколобого фанатика. Для него культура и мораль шли рука об руку; шотландцы, «пламенные, грубые, энергичные и отважные», по его мнению, обладали как раз нужными качествами, чтобы возродить добродетели древних римлян и греков. В довершение всего он велел похоронить себя в великолепном мавзолее, выстроенном в палладианском стиле, на кладбище монастыря Грейфрайерс – «самом передовом архитектурном произведении своего времени в Шотландии». [204]204
  A. Lang. Sir George Mackenzie of Rosehaugh, His Life and Times(Edinburgh, 1909), passim; Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 162.


[Закрыть]

Сибболд был величайшим эрудитом среди всех. Его взгляды были скорее прагматичными, нежели рационалистическими: истинное знание невозможно почерпнуть из библейских или античных источников, только лишь из исследований прошлого и настоящего, направленных на усовершенствование материального или духовного. От общественной деятельности он перешел к патриотическому изучению истории и географии Шотландии. Плоды его исследований были опубликованы в виде двух томов; первый, «Scotia Illustrata», вышел в 1684 году и опирался на во многом опередившую свое время шотландскую картографическую традицию. Ее история восходила к Тимоти Понту, трудившемуся столетием раньше; в Национальной библиотеке Шотландии среди величайших сокровищ хранится множество его карт, выполненных от руки на хрупких бумажных листах. Сибболду было о них известно, как и о более поздних работах Джеймса Гордона из Роутимэя, в том числе карте Эдинбурга, заказанной в 1647 году (члены городского совета прозвали ее «потрошеная пикша», поскольку на ней город сверху выглядел как разделанная рыба). Дальнейшие картографические изыскания были заказаны Джеймсу Адэру; они завершились к тому моменту, когда Сибболд подготовил к печати первый том. Что до второго тома, «Scotia Antiqua», посвященного историческому развитию страны, то в нем рассматривались лишь отдельные графства, но не страна в целом. Позднее Сибболд объединил усилия с голландским эмигрантом, военным инженером Джоном Слезером; вместе они выпустили в 1693 году труд под названием «Theatrum Scotiae», богатое собрание картин шотландской жизни. Слезер выполнил гравюры, Сибболд – комментарии к ним. Почти все, что нам известно о небольших шотландских городах того времени, мы знаем из этой книги. В нее включены два вида Эдинбурга, один – открывающийся из Дин Виллидж, нового промышленного пригорода, другой – от Уэст-Порта, откуда виден склон Королевской мили. [205]205
  R. Emerson. «Sir Robert Sibbald, the Royal Society of Scotland and the Origins of the Scottish Enlightenment», Annals of Science, 45 (1988), 55 et seq.


[Закрыть]

Еще один эдинбургский интеллектуал, Питкэрн, был не менее многогранным человеком. Его умелая рука хирурга так же уверенно держала перо, когда он сочинял стихи на латыни, которые вызывали в Шотландии восхищение, подобное тому, которым веком раньше пользовались сочинения Томаса Крейга и Джорджа Бьюкенена. Указанные авторы трудились в самых разных классических жанрах, в то время как Питкэрн сосредоточил свои способности на жанре эпиграммы. Латынью он владел лучше, чем шотландским. Быть может, он сочинял шотландские сатиры, напившись (как частенько бывало) – и поэтому они, как правило, слишком грубо бьют на эффект. На латыни он, видимо, писал с похмелья, если судить по лаконичности и сарказму, которые мы видим в его произведениях на этом языке. О революции 1688 года он высказался резко: «Omnia vulgus erat» («Толпа была всем»), О следующем за ней периоде он досадовал: «Jura silent, torpent classica, rostra vacant» («Закон безмолвствует, лучшие умы отупели, риторика превратилась в пустую болтовню».). Он сочинил элегию на смерть великого героя якобитов, Джеймса Грэма из Клаверхауса, погибшего в битве при Килликрэнки. Она была переведена на английский Драйденом, которому понравилась лаконичная элегантность этого произведения, не вполне дававшаяся ему на собственном языке:

 
Те moriente, novos accepit Scottia cives
Acceptique novos, te moriente, deos.
 
 
Ты ушел, и в страну пришли новые люди,
В храмы – новые боги, на трон – новые короли.
 

Питкэрн в жизни не удостоил бы чужой ему английский язык сочинением стихов на нем о таком серьезном и торжественном предмете; если простой шотландский не подходил, он обращался к звучной латыни. [206]206
  A. Pitcairne. Selecta Poemata(Edinburgh, 1726), 83; Poems of John Dryden, eds P. Hammond and D. Hopkins (Harlow, 2000), III, 219.


[Закрыть]

Обращаясь к придворным традициям образованной династии Стюартов, Питкэрн следовал за другими значительными деятелями культуры Эдинбурга. Этой традиции после 1603 года было нанесено несколько роковых ударов. Пресвитериане демонстрировали высочайшее презрение в отношении светских наук, в крайнем случае предпочитая благочестивое филистерство. И когда в страну в середине века вторглись английские хамы-вояки, они пробили огромную брешь в плодотворном взаимоотношении личного духовного роста и национальной роялистской культуры. Несколько оправиться, хотя и не полностью, культуре удалось после 1660 года. То время было омрачено дальнейшими беспорядками. Однако в некотором виде эта традиция сохранилась. В свете сказанного трудно принимать всерьез теории, поддерживаемые ортодоксальными шотландскими историками, согласно которым до Унии 1707 года жизнь Эдинбурга и всей страны была невыразимо убога, а после заключения союза с Англией она сподобилась наконец полного благополучия.