Текст книги "Эдинбург. История города"

Автор книги: Майкл Фрай

 
Благородные нимфы не любят неспокойных волн,
Которые окружают эти долины и прекрасные леса,
Также и музы с их могучим духом
Не радуются прогулке по этому заливу.
Так непохож прекрасный Геликон
На соленое море, по которому плывем мы. [153]153
  Poems of John Stewart of Baldynneis, ed. T. Crockett (Edinburgh, 1913), 132.


[Закрыть]
 

Замыкающий вереницу поэтов «Кастальского союза» Уильям Драммонд из Готорндена пошел еще дальше. Вскоре после окончания университетского курса, в 1610 году, он унаследовал имение в Мидлотиане. Там он заперся в библиотеке, но, однако, оказал гостеприимство драматургу Бену Джонсону, который в 1618 году прошел пешком весь путь от Лондона до имения Драммонда, только ради того, чтобы пообщаться с ним. Джонсон был типичным представителем определенной разновидности английских туристов, которые приезжают в Шотландию, ничуть, однако, не интересуясь жизнью этой страны. На протяжении своего пребывания Джонсон обсуждал с Драммондом тонкости классического стихосложения. Сохранились записи их бесед. Они свидетельствуют, что Драммонду скорее нравились иностранные образцы для подражания, нежели родные шотландские. Собственно, в том не было ничего плохого, но кроме этого с кастальцами его роднило и подобострастное отношение к Якову VI. Вот как он писал о единении корон в 1603 году, из-за которого король покинул Эдинбург и обосновался в Лондоне:

 
Тот день, любезный принц, который лишил нас счастья лицезреть тебя
(Даже не день, но темная и унылая ночь),
Наполнил наши груди вздохами, глаза – слезами,
Превратил минуты в наполненные печалью месяцы, а эти месяцы – в года.
 

Он умолял короля вернуться:

 
Почему лишь Темзе суждено быть свидетельницей твоего блеска?
Не принадлежит ли тебе Форт, равно как и Темза?
Пусть Темза хвалится своим богатством,
Зато Форт любит тебя сильнее. [154]154
  Poetical Works of William Drummond of Hawthornden, ed. L. E. Kastner (Edinburgh and London, 1913) I, 143, 153.


[Закрыть]
 

Драммонд явился олицетворением конца эпохи макаров, и одна из сторон его творчества имеет особое значение: он был первым из шотландских поэтов, начавших писать на английском языке. Само по себе это могло обогатить лингвистический ресурс Шотландии, которая всегда обращалась к классическим и современным языкам для пополнения разговорного лексикона; в результате литература Эдинбурга представляла собой корпус текстов, написанных на самых разных языках. То, что Драммонд избрал именно английский язык, было первым шагом к главенству этого языка, к использованию в Шотландии английского языка в качестве литературного – исключительно английского или в подавляющем большинстве случаев. Главной причиной этого было то, что Яков VI Шотландский стал Яковом I Английским; влияние придворного языка и литературы на культуру Шотландии оставалось огромным, пусть теперь королевский двор и находился далеко.

* * *

Вечером 26 марта 1603 года было холодно и ветрено; ближе к ночи одинокий всадник прискакал галопом по большой дороге с юга и на закате подъехал ко входу во дворец Холируд. Двери были уже заперты, но он постучался и его впустили. Он назвал свое имя: сэр Роберт Кэри. Охрана, похоже, знала его, и сэру Роберту не пришлось объяснять, кто он и что ему нужно.

Кэри провели в покои короля Шотландского, который при его появлении вскочил с кресла. Кэри успел рассмотреть монарха, нескладного, но в остальном весьма типичного шотландца тридцати шести лет от роду: среднего роста, с короткими, песочного цвета волосами, рыжеватой бородой, румяным лицом, голубыми, широко расставленными глазами. Король слегка расчувствовался от предвкушения приятных известий и в глазах англичанина выглядел не особенно величественно.

Однако Кэри уже преклонил колено, приветствуя Якова как короля Англии. Последняя представительница династии Тюдоров, королева Елизавета I, в возрасте семидесяти лет умерла в три часа ночи в прошлый четверг в Ричмондском дворце, в графстве Суррей. Ее премьер-министр, сэр Роберт Сесил, как всегда, явил собой образец спокойствия, педантичности, преданности и деловитости; у него все было готово. В одиннадцать часов утра того же дня в Уайтхолле королем был провозглашен Яков I. Оставалось уведомить его самого как можно быстрее, еще до официального объявления об этом событии. За этим и прибыл Кэри, проскакав что есть духу целых тридцать часов без остановок – только раз он вылетел из седла. Его ожидали. С того момента, как королева Англии слегла, Эдинбург затаил дыхание. Яков VI, охваченный нетерпением, почти не выезжал из своей резиденции, чтобы не пропустить прибытия гонца с новостями из Лондона. Он состоял в переписке с Сесилом и уже составил документ, разрешавший английским министрам временно продолжить занимать их должности, а также ознакомился с черновиком речи, в которой его должны были в Уайтхолле объявить королем. Тем временем Сесил приказал укрепить Берик, Карлайл и другие крепости стратегического значения, где размещались войска, и арестовать лиц, которые могли спровоцировать беспорядки.

Яков VI все еще не мог поверить своей удаче. Королева долго держала его в неизвестности, не называя наследником, поскольку на корону имелись и другие возможные претенденты. Однако когда в резиденцию Холируд явился английский посол Джордж Николсон, он говорил о провозглашении Якова королем как о деле уже решенном. Король, все еще обеспокоенный, решил на всякий случай послать своих людей с тем, чтобы занять Берик, потерянный Шотландией более века назад. Гонцов встретили там с радостью, и король вздохнул спокойно.

Теперь уже он торопился уехать. Ему пришлось взять взаймы, чтобы доехать до границы. Неделя прошла в лихорадочной подготовке к отъезду многочисленного кортежа. В следующее воскресенье, 3 апреля, он отправился к службе в соборе Святого Жиля. После проповеди король поднялся, чтобы проститься с жителями Эдинбурга.

Настроение жителей изменилось, и они больше не радовались тому, что один из них добился столь высокого положения. Они понимали, что завершается целая эпоха в истории их города и страны, и грустили. Больше не будет король Шотландский обращаться к ним в соборе. Не видать больше Эдинбургу блеска и суеты королевского двора. Политики и власти покидали город. Некоторые даже плакали.

Яков VI неправильно истолковал их чувства, произнеся достаточно самодовольную речь. Он сказал, что тронут печалью, которую вполне понимает, но умоляет их не принимать его отъезд так близко к сердцу. Несмотря на то, что он теперь будет далеко, его правление станет тем не менее благотворным для шотландцев. Пусть он и облечен теперь большей властью, сильнее любить своих подданных он уже не сможет. Он обещал приезжать к ним каждые три года. Когда через два дня король и свита выехали из города и направились к границе, горожане по-прежнему провожали их в слезах. Однако Яков VI не сдержал обещания. Вернулся он только в 1617 году, влекомый, по его словам, тем же инстинктом, что движет лососем, который стремится умереть там, где родился. И это был не только первый раз, когда король вернулся к себе на родину, но и последний. [155]155
  Calderwood. History of the Kirk of Scotland, VI, 206–216; Spottiswoode. History of the Church of Scotland, III, 133–139.


[Закрыть]

* * *

Единение корон могло обернуться для Эдинбурга катастрофой. Именно присутствие королевского двора превратило его в свое время из купеческого сообщества в национальную столицу – а теперь двора больше не было. Однако Эдинбург уже настолько свыкся со статусом столицы, что не только пережил отъезд короля и сумел к нему приспособиться, но и расцвел вновь. Несмотря на отсутствие Якова VI, правительство все еще оставалось в Эдинбурге. По своей привычке носиться с идеями одновременно разумными и весьма странными, король хотел упразднить Эдинбург как столицу и перейти от единения корон к единению парламентов. Шотландцы привыкли к его безумным затеям, но англичанам они пришлись решительно не по вкусу – и эта блестящая идея была похоронена на целых сто лет.

Восполнил это упущение Яков VI, хвастаясь тем, что управлял Шотландией «с помощью пера» и мог посылать приказы на расстояние четырехсот миль верным тайным советникам, которых оставил в Эдинбурге бдительно следить, чтобы его желания выполнялись.

Для этих людей отъезд короля был не столько ударом, сколько шансом поступать наконец по своему усмотрению – в разумных пределах. До сих пор время от времени король отдавал леденящие кровь приказы (вроде повеления уничтожить какой-нибудь мятежный горский клан), однако теперь советники, под предлогом нехватки сил и денег, могли отложить исполнение приказа до того времени (обычно скорого), когда внимание короля переключалось на что-либо другое. И все же именно введенная еще лично Яковом VI система исполнения законов и правил делала оставленную им Шотландии бюрократическую систему такой эффективной, несмотря на его отсутствие. Он подтолкнул Шотландию к обновлению, и это пошло ей на благо.

Современному государству совершенно необходимы доходы. Большая часть средств поступала от купцов Эдинбурга. Примерно триста богачей составляли всего два процента населения столицы, но платили половину всех шотландских налогов, а также одалживали правительству необходимые суммы, когда его расходы превосходили доходы. Ни до того, ни после платежеспособность Шотландии не зависела от столь малочисленной группы. [156]156
  J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 36.


[Закрыть]

Купцы Эдинбурга смогли завоевать этот статус потому, что дела у них шли прекрасно. Лейт долгое время оставался самым шумным портом Шотландии, каким купцы и рассчитывали сохранить его, используя свои привилегии и бдительно следя за потенциальными конкурентами, даже самыми незначительными, и стремясь их контролировать. За границами бурга некоторым ремесленникам удалось избежать ограничений, накладываемых тамошними строгими правилами; такие мастера селились в скромных пригородах вроде Поттероу, на дороге из Эдинбурга на юг, или Портсбурга, стоящего на западной дороге, или Браутона на противоположной стороне озера Нор-Лох. Имелся еще Кэнонгейт, где покровительство короля и дворян могло восполнить отсутствие некоторых гражданских и коммерческих прав. Эдинбург принял меры, чтобы прикрыть эти лазейки. В 1648 году город победил окончательно, перекупив долговые обязательства примыкавших к нему поселений и тем самым приобретя феодальное превосходство над ними. Теперь они должны были управляться чиновниками, назначенными Эдинбургом, которым полагалось надзирать за экономической деятельностью в этих населенных пунктах.

На деле эдинбургские купцы управляли практически всей шотландской экономикой. С удовольствием они занялись делами более масштабными, нежели просто управление городом: они выступали как специально уполномоченные в собрании представителей королевских вольных городов (это собрание было впервые созвано в 1581 году для защиты общих интересов таких городов) или как члены шотландского парламента. Так им удавалось изменять законы и правила ради собственной выгоды. Вскоре, например, купцы из Абердина нашли, что легче вести торговлю с другими странами через Лейт, нежели через их собственный порт, находящийся в ста милях к северу; примерно так же дело обстояло и с другими вольными городами, расположенными на востоке равнинной части Шотландии и в Пограничье. Проблема политики, основывавшейся на частных интересах, заключалась в том, что продиктованные ею решения подчас оказывались довольно бессистемными. Протекционистские цели вызывали появление слишком большого количества противоречащих друг другу законов, обычно запрещавших вывоз сырья, а не стимулировавших развитие собственных производств. Весь комплекс этих мер был таков, что его едва ли можно назвать рациональной коммерческой стратегией. [157]157
  J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 65.


[Закрыть]

Все это, однако, не мешало процветанию бизнеса в Эдинбурге, поскольку экономика Европы в целом находилась на подъеме. Эпоха великих географических открытий познакомила европейцев с сокровищами Востока и чудесами Запада. Свою скромную выгоду получили от оживившейся морской торговли и шотландцы, пусть они и могли предложить взамен лишь природные ресурсы, а торговали только с ближайшими соседями. Однако даже такая бедная страна, как Шотландия, могла ответить на повышение спроса на крупных рынках Франции и Нидерландов. Англия, прежде закрытая для торговли из-за войны, теперь, с единением корон, возобновила торговые отношения с Шотландией. [158]158
  J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 231.


[Закрыть]

Приспосабливаясь к новым условиям, купцы Эдинбурга проявили большую изобретательность. Торговля с заморскими странами оставалась весьма рискованным делом, и одним из средств обезопасить ее было формирование товариществ для перевозки грузов морем. Ни один купец не грузил все товары на одно судно. Ни одно судно не выходило из порта без накладных, подписанных несколькими купцами. В результате транспортные перевозки и фрахтование судов приобрели огромную роль в экономической жизни столицы. Также было необходимо изыскать способ расплачиваться с заморскими партнерами в эпоху, когда еще не существовало других способов перевода средств, кроме как пересылкой морем золота и серебра; присутствие пиратов в Северном море делало этот способ непригодным. Вместо этого эдинбургские купцы завязывали дружеские отношения со своими корреспондентами, находившимися в портах, куда они отправляли корабли, и каждая сторона могла вести расчеты от имени другой. Так были заложены основы торговли иностранной валютой; это также способствовало налаживанию добрых отношений с другими государствами (в период с 1560 по 1639 год Шотландия не вела войн с другими странами). Конец процветанию положили внутренние и внешние вооруженные конфликты середины XVII века. [159]159
  J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 111.


[Закрыть]

Все эта деятельность привела к накоплению у купцов избытка средств. Дополнительный доход приносила выдача денег под проценты. Обычно деньги давали в долг примерно под 10 процентов, это считалось санкционированным Священным Писанием (хоть и не шотландским законом). К 1633 году страна расцвела настолько, что этот процент был законодательно снижен до 8 соответствующим актом парламента. Натуральный обмен ушел в прошлое, и рассчитываться за товары стали денежными средствами. Тем не менее банковского дела как такового не существовало, за все платили монетой, золотом и серебром. Звонкий Джорди, богатейший житель Эдинбурга, живший в конце правления Якова VI, получил это прозвище потому, что, когда он проходил по улице, у него в карманах всегда позвякивали монеты. Сегодня его имя увековечено в названии паба и, что важнее, в названии школы и благотворительного фонда, которые он основал уже под настоящим именем – Джордж Хериот. Хериот был ювелиром и пять раз избирался главой корпорации. Он стал личным ювелиром королевы Анны, затем в 1603 году последовал за монаршей четой в Лондон, где продолжал поставлять короне каскады драгоценных каменьев, которые утешали королеву и помогали королю в его отношениях с фаворитами. Расплачивались король с королевой всегда весьма неаккуратно, однако Хериот тем не менее сделал себе состояние. Поскольку у него не было законных наследников, он завещал все деньги на основание приюта для сирот своего имени и на образование для бедняков. Школа имени Хериота существует и сегодня. Она располагается в зданиях, представляющих собой лучшие образцы архитектуры того времени в Эдинбурге. [160]160
  A. Constable. Memoirs of George Heriot(Edinburgh, 1822), passim.


[Закрыть]

* * *

С накоплением богатств начал зарождаться капитализм. До сих пор производством в Эдинбурге занимались главным образом ремесленники, трудившиеся у себя дома, и инвестиции им почти не требовались. Более крупные предприятия находились в Лотиане – они занимались добычей полезных ископаемых, угля или соли. Теперь они могли расшириться. Однако наиболее существенные изменения произошли тогда, когда купцы занялись вложением средств в производство. Этот процесс также сделал очевидным, насколько устарела средневековая система правил, регулировавших эту область человеческой деятельности.

Самая первая фабрика в Шотландии занималась изготовлением изделий из шерсти. Она была построена в Боннингтоне на Уотер-оф-Лейте в 1587 году. Фабрике требовались квалифицированные рабочие, которых для этого привезли из Нидерландов, Люксембурга и Бельгии, на беду эдинбургским ремесленникам. В 1590 году купцы Манго и Гидеон Рассел, отец и сын, открыли в Далри бумагоделательную фабрику, опять же обслуживаемую иностранными рабочими. В 1619 году сам городской совет, признав, что фламандские технологии превосходят шотландские, пригласил тамошних ткачей с тем, чтобы они работали на новой фабрике в Полс-Уорке, на северном краю города; ее продукция, по традиции, выставлялась на продажу по фиксированной цене и могла быть вывезена из страны только с согласия купцов.

Однако купцы обнаружили, что пригрели у себя на груди змею. Натаниэль Адворд, сын бывшего мэра города, решил, что с него хватит средневековых правил, и основал фабрику для производства мыла (которое прежде импортировали из Нидерландов), причем устроил ее в Лейте, и, против установленных законом ограничений, сам поселился там же. От недоброжелателей он защитился королевской привилегией, которая еще дозволяла ему импортировать рыбу и рыбий жир из Гренландии. Адворд был предпринимателем от бога и вечно изобретал новые и новые способы получать деньги. Вольные горожане жаловались, что он «как перекати-поле, сегодня здесь, завтра там, и вечно носится с какими-то новыми проектами». Однако новые проекты как раз и были тем, что имело важность для развития Эдинбурга.

Прочие также начали потихоньку нарушать старые ограничения. Башмачники Эдинбурга и Лотиана жаловались Тайному совету на низкое качество кожи, которую поставляли им местные дубильщики. Правительство приняло решение привлечь к делу английских кожевников и предоставило им монополию, что вызвало несогласие столичных ремесленников, и эту идею пришлось похоронить. Тем не менее процесс обновления экономики продолжался, как и во всем мире. В 1629 году Уильям и Томас Диксон основали в Лейте производство мячей для гольфа. К 1642 году Гилберт Фрейзер и Роберт Тейт занимались в Эдинбурге изготовлением курительных трубок. А в 1645 году товарищество эдинбургских купцов основало предприятие, которое можно считать первым шотландским заводом индустриального масштаба. На этом предприятии, расположенном в Нью-миллзе, рядом с Хаддингтоном, производились шерстяные ткани. [161]161
  G. Marshall. Presbyteries and Profits, Calvinism and the Development of Capitalism in Scotland1560–1707 (Oxford, 1981), 284–320.


[Закрыть]

* * *

Изменения коснулись не только архитектуры города или его экономической жизни, но и отношений между слоями общества. Характерной чертой прежней жизни города были теплота и преданность, которые испытывали друг к другу шотландские короли и их народ, часто объединявшиеся для защиты своих интересов против дворянства. В обмен на поддержку дом Стюартов предоставлял вольным горожанам новые права и свободы. Однако благодетели нередко оказывались обескуражены тем, что благодетельствуемые пользовались оказанным им расположением не так, как предполагалось. Если судить по Эдинбургу например, ясно, что шотландцы сами формировали свою религию, пусть и на местном уровне, а потом и на уровне страны в целом. И когда позднее народу пришлось делать выбор, его решение придерживаться избранной религии оказалось сильнее уз, связывавших нацию с королевской династией.

Другими словами, жители Эдинбурга в случае необходимости готовы были защищать свою церковь и от своего короля. И такая необходимость вскоре возникла. Когда молодой Яков VI принял бразды правления, он считал, что пресвитерианство оскорбляет его представления о его собственном божественном праве на власть. В итоге он решил внедрить верных епископов в церковь Шотландии, которая и так уже к тому моменту была структурой достаточно сложной. Переместившись в 1603 году в Англию и обратившись к примеру англиканства, Яков VI начал действовать в этом направлении еще активнее.

В 1617 году он вернулся в Эдинбург, намереваясь завершить начатое. Еще до его прибытия королевская резиденция Холируд огласилась стуком молотков и визгом пил; это трудились высланные вперед английские рабочие. Орган доставили морем. Плотник, сопровождавший инструмент, говорил потом, что турки, державшие его когда-то в плену, относились к нему лучше, чем теперь шотландцы. Ходили слухи, что в королевской часовне установят позолоченные статуи апостолов и патриархов. Даже преданные королю шотландские епископы посчитали, что он зашел слишком далеко, и написали об этом; папистская бутафория так и не появилась. Приехав в Эдинбург, на следующий же день Яков VI отправился в часовню на службу, проводившуюся согласно англиканскому ритуалу, с мальчиками-певчими, стихарями и органной музыкой. Когда пришло время причастия, король велел встать на колени. Повиновались не все, даже один из епископов остался сидеть. Яков сказал, что пока смотрит сквозь пальцы на их проступок, но в будущем они должны будут подчиниться.

Вскоре приказ преклонять колени во время причастия распространился уже на весь город. Преподобный Дэвид Колдервуд оставил нам записи о том, что последовало за объявлением этого приказа в соборе Святого Жиля. Многие прихожане отказались подчиниться. На заседании церковной сессии купец Джон Инглис объявил, что ни он, ни другие старейшины или главы гильдий не будут больше подавать хлеб и вино для причастия.

– Вы знаете, что прежде мы готовы были это делать, но с последними нововведениями этого делать уже не хочется. Человек не может участвовать в службе, которая противоречит его убеждениям.

Преподобный Уильям Стратерс, один из священников церкви Сент-Джайлс, перебил его:

– Джон, мы были о вас лучшего мнения, но теперь знаем, что вы представляете собой на самом деле.

Бартл Флеминг присоединился к спору, чтобы поддержать Инглиса:

– Вы думаете, люди будут участвовать в службах, идя против совести?

Стратерс обратился и к нему:

– Бартл, мы были о вас лучшего мнения. Теперь вы для нас никто. Сидите смирно, Бартл. Чем тише вы сидите, тем умнее это выглядит с вашей стороны.

Возвысил голос третий прихожанин, Джон Мейн:

– Странно. Вы велите нам поддерживать службу, вне зависимости от того, правильна она или нет.

Второй священник собора, преподобный Патрик Галлоуэй, оскорбился на его слова:

– Сэр, бросьте. Достаточно я от вас вытерпел за этот день. Говорю вам, вы самый настоящий анабаптист!

Галлоуэя поддержал Стратерс:

– Сэр! Разве вы не знаете обязанностей главы гильдии? Ну-ка, перечислите их.

Мейн ответил:

– Да, сэр, полагаю, что знаю.

– И в чем они состоят? – спросил Стратерс.

– Подавать на столы хлеб и вино, – ответил Мейн.

– Так почему же вы этого не делаете? – спросил Стратерс.

– Потому что вы покинули дело Христово. Вы, видно, считаете, что мудрее Христа, если думаете, что можете улучшать причастие так, как вам заблагорассудится.

Тут уже третий священник собора не смог сдержаться:

– О, какое богохульство! Ужасное богохульство! Если вы согласны подавать вино и хлеб, почему оставили нас?

Мейн отвечал:

– Пока вы были на стороне истины, мы были с вами.

Обстановка накалялась. Стратерс решил подчеркнуть свое служебное положение (здесь Колдервуд добавляет, что Стратерс выглядел при этом весьма горделивым и надменным) и напомнил Мейну, что само слово, которым называется должность главы гильдии, по-гречески означает «слуга», и, следовательно, главы гильдий являются слугами церкви.

Затем Стратерс с насмешкой продолжал:

– Мы ничего не знаем. Надо пойти в лавку Джона Мейна, купить там книг и поучиться у него… Нам скажут, что нам делать. – Он обернулся к Флемингу и напыщенно заявил: – Вы будете подавать хлеб и вино. Вы думаете, что очень умны. Вот бы у нас было столько же ума, сколько, по вашему мнению, имеется у каждого из вас в отдельности!

Флеминг ответил просто:

– Мы подавали вам прежде, когда вы еще не поставили себя выше нас – а теперь обслуживайте себя сами.

Галлоуэй вышел из себя. Он схватил реестр старейшин и глав гильдий и завопил:

– Это я сохраню! Все будет доложено его величеству королю! Пока у нас есть король, мы не потерпим подобного.

Он приказал писцу устроить перекличку и выяснить, кто согласен подавать хлеб и вино во время причастия, а кто нет. Когда очередь дошла до Мейна, тот отказался отвечать. Галлоуэй набросился на него с обвинениями.

Мейн оставался спокоен:

– Теперь мы знаем, кто наши гонители.

Бальи Александр Клерк присоединился к Галлоуэю:

– Придержите язык. Было сказано слишком многое. Я приказываю вам замолчать, сэр.

Мейн отвечал:

– Здесь вы не можете приказывать мне замолчать.

– Что, сэр?! – с вызовом спросил бальи, поднимаясь со своего места и возвысив голос. – Я приказываю вам замолчать.

– Здесь вы не можете приказывать мне замолчать, – повторил Мейн.

– Что? – снова спросил Клерк. – Как это не могу? Приказываю замолчать.

– Сэр, здесь вы не обладаете законным правом приказывать мне замолчать. Вы здесь всего лишь член церковной сессии. Вы над нами не властны.

– Что? – возмутился Клерк. – Я объясню вам: я гораздо больше, чем просто один из членов церковной сессии. А вы – коварный плут, вы – болван. Я вас в тюрьму упеку, сэр.

Мейн парировал:

– Все это я перенесу, все, что вы можете со мной сделать, и более того, сэр. Но молчать я не буду.

– Бога ради, Джон, придержите язык, – сказал Клерк.

Колдервуд заключил:

– На сем заседание завершилось. [162]162
  Calderwood. History of the Kirk of Scotland, VI, 293–305.


[Закрыть]

Увы, даже тем шотландцам, что согласны были преклонять колени, это не всегда удавалось хорошо, настолько они отучились от католических обычаев. На Пасху 1622 года пасторы Эдинбурга, прежде чем причащать прихожан, сами должны были встать на колени, чтобы принять хлеб причастия. Галлоуэй из собора Святого Жиля так и сделал и оставался на коленях еще минуту во время молитвы. Ему было уже немало лет, и, поднимаясь, он вынужден был опереться о стол, на котором стояло все, приготовленное для причастия. Случайно он опрокинул стол и разлил вино. Таинство пришлось начинать заново. Словом, коленопреклоненная поза для шотландцев не годилась. [163]163
  J. Row. History of the Kirk of Scotland(Edinburgh, 1842), 331.


[Закрыть]

* * *

Глухой ропот, поднявшийся еще при Якове VI, был всего лишь прелюдией к настоящей буре, которая разыгралась после его смерти в 1625 году. Наследник Карл I, даже будучи рожден в Дунфермлине, ничего о Шотландии не знал. После единения корон его еще ребенком отправили в Лондон, и он вырос настоящим англичанином. Став монархом трех королевств Британских островов, он хотел, чтобы те вправду объединились. Для него это означало, что Шотландия и Ирландия должны стать более похожими на Англию.

Политика Карла I не была одинакова для всех королевств. В Шотландии он, хотя бы вначале, проявлял добрую волю. По его мнению, санкционированная Богом королевская власть (этой идеи он держался еще более твердо, нежели его отец) облекала такие национальные институты, как парламент и церковь, достоинством, требовавшим соответствующего выражения. Таким образом, в Эдинбурге следовало создать настоящий парламент, чтобы законы Шотландии не приходилось больше обсуждать в тесной, вонючей старой ратуше. Рядом с ратушей, за собором, стояли уже давно перенаселенные дома служивших там священников, выходившие задними окнами на кладбище, спускавшееся к Каугейту. В 1632 году все это снесли, чтобы освободить место под новое здание парламента под крышей из датского дуба. Зодчим нового парламента стал великий мастер Эдинбурга Джон Скотт. Внутри здания нашлось место и для судов. Теперь собор избавили от вторжений и более не оскверняли присутствием судейских. Внутренние перегородки снесли, и собор опять стал церковью для одного прихода. Два других приписали – один к церкви Трон, другой – к церкви Богоматери на другой стороне Каугейта. После этого собор оказался пригоден для того, чтобы повысить его статус до кафедрального и поставить над ним назначенного королем епископа, что также повысило статус самого города, который перестал быть просто бургом. [164]164
  Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 121; L. A. M. Stewart. «Politics and Religion in Edinburgh 1617–1653», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2003,63.


[Закрыть]

Эта политика была в своем роде благотворной, и Карл I, возможно, был удивлен тем, каким сопротивлением ее встретил народ. Но, как и во многом другом, он не попытался понять тех, чье мнение отличалось от его собственного, или найти компромисс: он игнорировал инакомыслящих или подавлял их. В Шотландии ему в наследство достались квалифицированные, исполнительные слуги короны, которые, однако, со времени отъезда в Англию его отца, были большей частью предоставлены сами себе. Они, со своей стороны, показали себя гибкими, благоразумными людьми и были не против поделиться полномочиями, не в последнюю очередь с влиятельными членам городского совета Эдинбурга. Карл I находился от них гораздо дальше, но доставлял гораздо больше неприятностей. Он избавился от тех, кто был способен мыслить самостоятельно, а всех прочих пытался силой принудить к повиновению. Он пожелал сам назначать членов городского совета. Хотя так уже делалось в прошлом веке, тогда король Шотландии и вольные горожане Эдинбурга знали друг друга; теперь они были чужими. [165]165
  L. A. M. Stewart. «Politics and Religion in Edinburgh 1617–1653», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2003, 92.


[Закрыть]

Карл I вернулся в Эдинбург в 1633 году, чтобы короноваться. Стремясь внести порядок и достоинство в пресвитерианские службы, которые казались ему весьма бестолковыми, он подал пример, устроив в соборе Святого Жиля церемонию по английскому образцу. Шотландцы были рады снова видеть своего короля, однако навязываемые ритуалы заставили их содрогнуться. Уже в Лондоне, в 1637 году, Карл приказал церкви Шотландии принять молитвенник, в котором не только само собой разумелось коленопреклонение во время причастия, но и говорилось об украшении церкви и праздновании дней памяти святых. Похоже, Карл I таким образом подготавливал шотландцев к переходу в лоно англиканской церкви – той, которая была им столь ненавистна.

* * *

В воскресенье 23 июля 1637 года многочисленные лорды, дамы и господа, епископы, судьи и члены городского совета пришли на утреннюю службу в собор Святого Жиля. Именно на этой службе предстояло впервые использовать вышеупомянутый молитвенник. Всем влиятельным людям велели пройти по этому поводу шествием, чтобы выказать королю поддержку. Внутри собора, однако, атмосфера царила далеко не благоговейная. Преподобный Джеймс Хэнни, ранее – священник церкви, а теперь – настоятель собора, начал читать: «Боже всемогущий, которому открыты все сердца, известны все желания, ведомы все тайны…»

Приготовив, как надеялся, умы паствы к причастию, он перечислил десять заповедей. По новому обряду, присутствующим полагалось после каждой отвечать: «Боже, смилуйся над нами и склони наши сердца к исполнению этой заповеди». Вместо этого в церкви раздались оскорбительные возгласы. Даже самые благопристойные прихожане кричали: «Нехристи!» Прочие – хриплые лотошники с Хай-стрит, крикливые старухи и буйные подмастерья – орали куда более оскорбительные для XVII века ругательства: «Грязный обжора! Хитрая лиса! Подлец недобитый! Иуда!»

Шум стал таким громким, что епископ Эдинбургский, его преосвященство Дэвид Линдсей, вмешался и призвал к тишине. Когда ему удалось более или менее успокоить народ, он велел Хэнни продолжать и прочесть молитву до конца. Согласно легенде, именно это окончательно вывело из себя Дженни Геддес, старуху, которая торговала лечебными травами у Трона. Она вскочила и закричала: «Прочь, дьявол, ты что мне тут, мессу служишь?» Затем схватила скамейку, на которой давала в церкви отдохновение своим старым костям, и запустила ее епископу в голову. Современные историки считают, что Дженни никогда не существовала. В таком случае, ее следовало бы выдумать, так как она представляла собой народ, который больше не желал мириться с осквернением своей веры.