Текст книги "Эдинбург. История города"
Автор книги: Майкл Фрай
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)
* * *
Свидетельства представителей рабочего класса, подобные этим, редки, и нам приходится опираться на наблюдения буржуазии, которые в то время, когда Шотландия мучительно переживала рождение современной экономики, приобрели характер какой-то мании. Почти в каждой стране, до сегодняшнего дня, индустриальная революция была необходимым, но весьма болезненным явлением. Люди оказывались вырваны из привычного образа жизни и выброшены в новую в полном одиночестве и – что касалось самых низших слоев – деградировали. Возможность беспорядков, а по сути революции в таких условиях очевидна. В Британии ее удалось избежать благодаря благотворительной деятельности и политическим мерам, направленным на выявление проблем и их решение. По этим причинам документов об условиях труда в то время появилось множество.
Однако мы уже видели, что в Эдинбурге и более удаленных от побережья районах имелись проблемы с промышленными «бунтами», часто описываемыми в академической литературе, в особенности более старого, марксистского толка. Основным занятием населения была добыча угля, которая в то время практически не совершенствовалась. В штольнях Мидлотиана рабочие добывали уголь тем же способом, что и их предки с самого Средневековья. Геологическая обстановка была крайне неблагоприятна, угольные пласты тонкие и сырые, шахтерам приходилось часто стоять или даже лежать в воде, пока они отбивали уголь кирками. Архаичным было и распределение труда в семье. Если отец отсутствовал на рабочем месте по болезни или даже просто из-за похмелья, жена и дети заступали на его место. Обычно отбитый уголь приходилось выносить на поверхность; кто-то подсчитал, что это то же самое, как карабкаться на вершину Седла Артура с весом примерно пятьдесят килограммов четыре раза в день. Эта работа уродовала юные тела, и многие шахтеры заболевали силикозом или, как это еще называли, «черной мокротой». Средняя продолжительность жизни составляла тридцать четыре года по сравнению с пятьюдесятью для рабочих на фабриках. Детям приходилось начинать работать как можно раньше, иногда даже в пять или шесть лет. В 1840 году в шахты направили королевскую комиссию. После ознакомления с документами, составленными ею, парламент запретил работать под землей женщинам и девушкам, а также мальчикам младше десяти лет; с десяти до тринадцати лет разрешалось работать не больше двенадцати часов в день.
Сведения эта комиссия собирала, в частности, в Либертоне – ныне это зеленый пригород Эдинбурга, тогда же он был шахтерской деревней. Выяснилось, что дети работали не меньше взрослых. Джанет Камминг, одиннадцати лет, рассказала, что «работает с отцом уже два года. Отец встает в два ночи, я встаю с женщинами в пять и возвращаюсь в пять вечера, работаю по пятницам весь вечер и возвращаюсь в пять утра». У Агнес Рейд, четырнадцати лет, все было еще хуже: «Я ношу уголь на спине. Не знаю, сколько он точно весит, но это больше центнера (британского. – Авт.). Это очень тяжелая работа, мы часто плачем. Почти никто из девушек ее не любит. Я бы с гораздо большей охотой пошла в прислуги, но думаю, что нужна своему отцу».
Мальчики, отбивавшие уголь киркой, трудились столько же, сколько и взрослые мужчины. Джордж Рейд, шестнадцати лет, говорил: «Я отбиваю уголь уже шесть лет. Пласт толщиной в двадцать шесть дюймов и мне приходится работать, неудобно извернувшись. Мужчинам, которые работают с этим пластом, приходится лежать на боку. Отец взял меня в штольню рано, чтобы я не попал в городе в плохую компанию. Это ужасно тяжелая работа». Джон Кинг, двенадцати лет, даже не ел как следует: «Я работаю все время, пока нахожусь в штольне, и потом получаю капусту или овсяную кашу. Работа такая тяжелая, что отбивает весь аппетит. Я спускаюсь в штольню в три часа утра, но ухожу из дома в два, а возвращаюсь в четыре или шесть вечера». У Александра Рида, двенадцати лет, свободного времени было еще меньше: «Я спускаюсь в штольню в два-три часа утра и рублю до шести вечера. После этого я наполняю вагонетки и ставлю их на рельсы… Вначале мне все время хотелось задремать в штольне, но теперь уже нет. Это ужасная работа. Я работаю с тридцатидюймовым пластом и мне приходится изворачиваться или работать, лежа на боку». Для Джона Джеймисона, двенадцати лет, рабочий день не заканчивался и после такого труда: «Я отбивал уголь вместе с моим отцом два года, привык к этому, не имею ничего против, только уж больно долго приходится работать. Я никогда не работаю меньше, чем с четырех утра до шести вечера, иногда всю ночь. Я хожу в ночную школу мистера Робертсона в Клейбернс, учиться читать и немножко пишу». Приходится только удивляться тому, насколько связно, пусть и безыскусно, эти дети умели выражать свои мысли, и еще более тому, как после долгих часов тяжкой работы они все же шли в школу – хотя для Дэвида Нейсмита, двенадцати лет, это было слишком: «Я работаю в штольнях пять лет, мне пришлось пойти работать, потому что отец слег с больной грудью, то есть он работал в плохом воздухе… Работа очень тяжелая, и я часто слишком устаю, чтобы вспоминать уроки». Уильям Вудс, четырнадцати лет, возможно, был жертвой силикоза: «Я в штольне уже три года. Я отбиваю уголь и оттаскиваю его на околоствольный двор. Я заступаю на работу в три утра и возвращаюсь в шесть. Это плохая работа, после нее я чувствую себя больным и вымотанным. Она мешает дышать». [269]269
Royal Commission on Children’s Employment, Parliamentary Papers (1842), pt. 1, XVI, 449 et seq., witnesses 1–8.
[Закрыть]
* * *
Трудности, с которыми сталкивалось население в сельских районах, составляли неразрывное целое с трудностями, с которыми боролось население в городе. Семьи из-за города, отправлявшиеся в столицу искать лучшей участи, не находили таковой, если оседали в Старом городе Эдинбурга, в котором теперь жили только бедняки, не имевшие выбора. Преподобный Джон Ли, священник собора Святого Жиля в 1830-х годах, сам был сыном ткача из Мидлотиана и оставил нам свидетельства о жизни в городе настолько душераздирающие, что они привлекли внимание Фридриха Энгельса, который в 1844 году процитировал его в своем сочинении «Положение рабочего класса в Англии»: «Я видел в свое время много бедности, но никогда не видел такой нищеты, как в этом приходе». У многих бедняков не было личных вещей, даже несмотря на то, что некоторые из них получали самое значительное вспомоществование, которое церковь могла им предложить. Ли мог назвать «78 домов, в которых не было кроватей, а в некоторых не было даже соломы». Он припомнил, как «две шотландских семьи, приехавшие в город в поисках работы с промежутком в два месяца, жили в каком-то жалком подобии погреба»; некоторые из их детей уже умерли. Все время они проводили во тьме, и «в одном углу была маленькая связка соломы для одной семьи, и другая – в другом для второй семьи. В углу стоял осел, которого устроили так же, как и этих бедолаг. Даже каменное сердце облилось бы кровью при виде такого скопления убожества в такой стране». [270]270
National Library of Scotland, Lee Papers, NLS MS 341, f. 300.
[Закрыть]
Шотландский закон о бедняках делал Ли ответственным за прихожан, находившихся в подобном состоянии. Однако этот закон не стал менее жестоким с 1579 года, когда был принят впервые. Даже теперь он запрещал помогать здоровым людям, которые просто потеряли работу, чтобы им не расхотелось ее искать. Выплаты, производившиеся в пользу достойных бедняков, делались за счет налогов и благотворительных пожертвований, но вольные граждане Эдинбурга по-прежнему не любили выкладывать деньги ради бедняков. Ли подчеркивал, что даже эти выплаты едва ли могли помочь делу, пусть по закону и можно бы черпать средства из более щедрого источника. Дело в том, что мир изменился с 1579 года. Тогда страной правил стабильный ритм традиционного сельского хозяйства, теперь – изменчивая природа современной коммерческой деятельности. Кризис мог приключиться и тогда, но, по крайней мере, сельское общество держалось благодаря лежавшим в его основе вековым структурам, а в городе бедняки вели слишком нестабильный образ жизни, чтобы сформировать что-то, что можно было бы назвать общиной.
В начале XIX века помощь обычно требовалась примерно тысяче человек, не попавших ни в какие благотворительные учреждения. Чтобы претендовать на пособие, приходилось доказывать, что ты родился в Эдинбурге. Однако уже в 1743 году приходы Эдинбурга объединили средства и построили большой работный дом рядом с воротами Бристо (в одном из тупичков там до сих пор сохраняется крыло этого здания). Этот работный дом стал тем местом, куда собирали нищих, чье присутствие в общественных местах было нежелательно. Даже по местным меркам вонь там была «в высшей степени тошнотворной». В доме содержалось 700 подопечных. Требования к поступавшим были весьма строгими. Во-первых, они должны были «по закону иметь право получать помощь от города как нищие», как раньше; затем принимали тех, кто мог принести с собой собственные одеяла или мебель, которых всегда не хватало; затем – сирот, затем – вольных горожан и членов их семейств в стесненных обстоятельствах, а затем уже всех, для кого оставалось место. Встречали неприветливо. Живущим в работном доме полагалось носить блеклую голубую униформу. Их кормили только овсяной кашей, похлебкой и хлебом. И все же управляющие даже при таком спартанском режиме были перегружены заботами. Мало того, что нищие были достаточно беспокойной публикой, но к ним присоединялись и пациенты, выпущенные по причине неизлечимости из Королевского лазарета и обычно кончавшие свои дни здесь, поскольку им больше некуда было идти. Под публику, неудачно названную «испорченной», был отведено большое отделение. Сумасшедших помещали с глаз долой в подвал – именно там умер поэт Фергюссон. Ничто в этом работном доме не вызывало у благотворителей желания жертвовать хоть какие-то средства. [271]271
Edinburgh City Archives, minutes of the Edinburgh charity workhouse, «Categories for admission», April 1743; minutes, 14 April, 1743.
[Закрыть]Скотт в «Эдинбургской темнице» намекал на жестокость, которая была там совершенно обычным делом. Персонаж романа Мэдж Уайлдфайр часто в своем безумии говорит правду, и вот что она поет о пребывании в работном доме:
* * *
И даже это еще было не самое дно общества. На улицах оставались проститутки. Фергюссон их, конечно, знал.
В 1793 году издатель Крич сообщал, что теперь в Эдинбурге несколько сотен подобных женщин, в то время как в 1763 году во всем городе было только пять или шесть борделей: «Можно пройти от замка до дворца Холируд… в любой час ночи и не встретить ни одной уличной женщины». Ему трудно поверить. На этих страницах мы уже говорили о том, что в Эдинбурге проституток насчитывалось предостаточно, по крайней мере с XVI века, по причине того, что в городе у бедных девушек было мало возможностей заработка, а мужчин, проводивших время в столице в одиночестве по той или иной причине, было много. Однако общество признало факт существования проблемы только в 1797 году, когда в городе открыли Эдинбургский институт Магдалины, чтобы забрать проституток с улиц и сделать из них честных женщин, например прачек. Большинство бежало от работодателей, девушкам не нравилось, что те относились к ним свысока; имелись и более легкие способы заработать на жизнь. [274]274
Creech. Letters, 18; Report on the State of the Edinburgh Magdalene Asylum for 1806(Edinburgh, 1806), 1–5.
[Закрыть]
Тем временем в 1776 году (то есть посредине того отрезка времени, о котором говорит Крич), Босуэллу ничего не стоило потешить свою похоть, когда это требовалось. Он выпивал, затем отправлялся в переулки и тупички выбирать женщину. С 25 ноября того года он делал так (или собирался делать) три ночи подряд. В первый раз он «возвращался домой в пять; я встретил на улице молодую стройную шлюху в красном плаще и пошел с ней в Бэафут-Паркс [рядом с площадкой, где велось строительство Нового города] и совокупился с нею как безумный. Это было краткое и почти нечувствительное удовлетворение похоти». Во второй раз на Хай-стрит он встретил «пухленькую девку, что звалась Пегги Грант. Такой холодной ночи, как тогда, я и не припомню. Мы вышли в поле позади Реджистер-офис, и я отважно возлег с нею. Это был отчаянный риск». На третью ночь «девушка, с которой я был накануне, сказала мне, что живет в тупике Стивенлоу, и, пойдя навстречу моим желаниям, согласилась быть там примерно в восемь вечера на тот случай, если я буду проходить мимо. Я подумал, что после вчерашнего вечера не подвергнусь большей опасности заразиться, если получу удовольствие еще раз на следующий же вечер, поэтому пошел, но ее там не было». Имя совпадает не полностью, но она может быть одной из девушек из «Беспристрастного списка дам для удовольствий из Эдинбурга», ходившего по рукам в 1775 году: «Эта дама миниатюрна, с черными волосами, круглолицая, с относительно здоровыми зубами, около двадцати четырех лет от роду. Принося жертвы в храме любви, она весьма застенчива и искусна». Как бы то ни было, Босуэллу пришлось не солоно хлебавши отправиться домой к жене и маленькому сыну. Новый город оказался бы для него настоящим раем, поскольку не пришлось бы больше совокупляться под открытым небом суровыми эдинбургскими зимами. В садах Нового города было место для лачужек, а в домах – меньше окон, сквозь которые его могли бы заметить, как в Старом городе. Главный риск, по его словам, состоял в возможности заразиться венерической болезнью – и это в эпоху, когда все средства от этих болезней были болезненны и бесполезны. Умер он в 1796 году, вероятно, от вызванной гонореей почечной недостаточности. [275]275
Boswell’s Edinburgh Journals 1767–1786, ed. H. M. Milne (Edinburgh, 2001), 275–276.
[Закрыть]
* * *
История рабочего класса Эдинбурга той эпохи – не только история сегрегации и вырождения. По крайней мере с конца Средних веков в городе имелась прочная традиция взаимовыручки в среде ремесленников, часто в содружестве с другими общественными силами. Толпа стала здесь тем же, чем и в других европейских столицах. Народный бунт мог привести и к чему-то большему, чем просто анархия. Когда ремесленники поднимали «голубое одеяло», знамя, дарованное им королем Яковом III, они тем самым заявляли, что намереваются вести с государством серьезный разговор.
Под «голубым одеялом» в тяжелые времена – во время Реформации, буржуазной революции, волнений, связанных с Ковенантом или Союзным договором – могли объединяться люди самого разного общественного положения. Например, многие принимавшие в 1736 году участие в бунте, связанном с именем Портиаса, были переодеты – предполагалось, что в толпе скрывались и респектабельные горожане, а не только буйные юнцы. Позднее, в том же XVIII веке, толпу возглавил Джозеф Смит, сапожник из Каугейта: «Он был низенький, почти без ног, и единственным его ценным достоянием была мощь рук», – говорит хронист викторианской эпохи Роберт Чеймберс. Помимо обычного недовольства нищетой и высокими ценами, Смит также озвучивал более глубокие социальные и политические тревоги. «Даже при всей его абсолютной власти над чувствами толпы, – отмечает Чеймберс, – он никогда не использовал свое положение для достижения дурных целей, или, как можно сказать… для нарушения тех принципов, которые мы называем естественной справедливостью». Когда одного бедняка выгнали из дома, и он повесился, по приказанию Смита дом его квартирного хозяина был ограблен. Смит был инвалидом и имел весьма дурную славу, однако магистратам приходилось иметь с ним дело: «они часто посылали за ним во время неотложных случаев, чтобы посоветоваться о наилучших средствах для успокоения и рассредоточения толпы». Обычной таксой была бочка пива. Смит умер, упав с крыши почтовой кареты, возвращаясь в пьяном виде с бегов на Лейт-Сэндсе. [276]276
R. Chambers. Traditions of Edinburgh(Edinburgh, 1824), II, 141–155.
[Закрыть]
Такая толпа не только не всегда состояла из одних пролетариев, она и по другим параметрам не всегда была прогрессивна согласно современным представлениям. В 1778 году группа, называвшая себя «Комитет в защиту интересов протестантов», организовала серию протестов против предложения либерального лорда-адвоката Генри Дандаса отменить законы, предусматривающие наказание для шотландских католиков. В комитет входили стряпчий, подмастерье стряпчего, три клерка, золотых дел мастер, купец, торговец бакалеей, чулочник, кузнец, красильщик и «наемный белильщик холстов»: широкий срез городского общества. Объединившись под «голубым одеялом», они промаршировали по Хай-стрит, а потом начали буйствовать. Они разгромили тайную католическую часовню в Блэкфрайерс-лейн. Они нападали на мирных папистов, живших неподалеку. Далее они хотели перейти к дому главы университета, поскольку и интеллектуалов тоже не любили. Дандасу пришлось направить в город солдат из замка. Беспорядки приобрели такой размах, что он отказался от своего предложения по эмансипации католиков, что чуть не привело его политическую карьеру к преждевременному закату, когда ему пришлось объясняться по этому поводу с лондонским парламентом. Приятно бы засвидетельствовать то, что жители Эдинбурга в действительности были теми принципиальными, свободолюбивыми людьми, столь любимыми нашей национальной мифологией. Некоторые из них, возможно, такими и были – но были также и закоренелыми фанатиками. [277]277
National Archives of Scotlland, Home Office Papers; RH 2/4/87/85; Scottish Catholic Archive, Blairs Letters, 3/307/2, 3/309/11; Scottish Mission Papers, 4/16/3, 4/17/2—3, 10; 4/19/1—2; 4/40/6—9; Thomson-Macpherson Papers, sect.13, 1779.
[Закрыть]
Замкнутые в пределах Старого города, народные предубеждения продолжали тихо бродить, но иногда вскипали и выплескивались за его границы. Местом действия следующего крупного бунта в Эдинбурге в 1792 году стал один из лучших домов, номер 5 на площади Георга, где жили Дандасы из Арнистона. 4 июня Генри Дандас, теперь представлявший Эдинбург в парламенте, был в Лондоне, а его семья собрала гостей на званый вечер по поводу празднования дня рождения короля Георга III. Тем самым они отдавали дань уже сложившейся традиции пить за здоровье монарха – по-своему, изящно и благопристойно. Была ли упомянутая традиция для тамошних жителей изъявлением преданности правящей династии или просто поводом выпить – уже другой вопрос. Перед домом Дандасов на площади собралась толпа. Два племянника Дандаса вышли, чтобы прогнать нежеланных гостей, один размахивая клюшкой для гольфа, другой – костылем их бабки. Подавленные превосходящими силами, они ретировались, предварительно предложив всем желающим поцеловать их в зад. Это рассердило толпу. У городских властей не было никаких средств для поддержания порядка, кроме поголовно страдавшей артритом гвардии, которая держалась подальше. Опять пришлось вызывать отряды из замка – то есть англичан. Толпа рассредоточилась, чтобы найти себе еще выпивки. Затем она вернулась и принялась задирать часовых, вопя «Джонни Коуп!» – так, напомним, звали английского командира в битве при Престонпенсе. Часовые держались удивительно спокойно, чем вызвали в толпе необоримое желание бросаться в них камнями, выковырянными из мостовой, и орать еще яростнее: «Стреляйте, гады!» В итоге солдаты уважили просьбы и открыли огонь по нападавшим; они убили одного и ранили шестерых. Кокберн, еще один племянник Дандаса, вспоминал, что «при звуке бьющихся стекол в то время всем обитателям дома сразу же приходила мысль о залитых кровью улицах Парижа». [278]278
National Archives of Scotlland, GD 235/10/2/4; Home Office Papers RH 2/4/63/79.
[Закрыть]
В Париже безумствовала революция, и даже в далеком Эдинбурге конклавы радикалов собирались, чтобы поразмышлять о том, как можно пробудить и в этом городе надежды на приход новой эпохи. Городской совет делал вид, что бдит, хотя на деле его представители обычно занимались делами, которые едва ли можно было назвать политическими. Один из них, Джон Хаттон, был направлен проинспектировать рынки с целью обеспечить исполнение городских законов, сохранившихся еще со Средних веков; похоже, он принял тогда тот же деловой вид, какой любят напускать на себя сегодняшние инспекторы дорожного движения. 21 июля 1793 года он доложил: «Сегодня утром изъял некоторое количество неспелого крыжовника – вызвал владельцев и перед бальи Карфрэ отпустил их после обещания внимательно следить за тем, что именно они продают». В действительности самого Хаттона отозвали в сторонку и сообщили, что «в такое неспокойное время, когда на магистратов обращено столько глаз, следует смотреть сквозь пальцы на определенные факты, а именно на лавочников с неспелым крыжовником». [279]279
Edinburgh University Library, La.III.552.
[Закрыть]Карфрэ явно боялся провокаций со стороны народа, когда Британия вступила в войну с Францией. Однако Дандас, не посчитавшись с его мнением, настоял на том, чтобы в Эдинбурге подавлялись любые беспорядки. Чтобы быть уверенным в успехе окончательно, он даже обеспечил в 1805 году принятие закона об учреждении в городе регулярной полиции. Она подчинялась собственному начальству, а не городскому совету, что привело к полному бессилию городской гвардии, которая была в итоге распущена в 1817 году.
Однако во время первого крупного испытания полиция едва ли покрыла себя славой. Война с Францией продолжалась двадцать лет и привела ко всяческим лишениям. 1811–1812 годы оказались особенно трудными из-за инфляции и нехватки самого необходимого. И все же большей частью жизнь шла как обычно. В канун нового 1812 года жители Эдинбурга собрались на Хай-стрит, чтобы отпраздновать это событие – как делали всегда и делают до сих пор. Однако по мере приближения полуночи из Каугейта по переулку Ниддри, подобно нечистотам из забившейся канализации, выплеснулась толпа. Недоросли-громилы, вооруженные дубинками, напали на гулявших, кое-кого сбили с ног, отобрали деньги и ценности и даже убили одного из тех, кто сопротивлялся. Им удалось отбиться и от полиции, убив одного полицейского. Впоследствии были арестованы трое заводил: башмачник Хью Макдональд, неграмотный сирота, не помнивший, сколько ему лет; подмастерье маляра Нейл Сазерленд, восемнадцати лет, и еще один башмачник, Хью Макинтош, всего шестнадцати лет. Нежный возраст им не помог. Их повесили при входе в тот самый тупик, где они забили ногами насмерть полицейского. [280]280
Chambers, 144; W. Innes. Notes on Conversations with Hugh McDonald, Neil Sutherland and Hugh Mcintosh, who were executed at Edinburgh…(Edinburgh, 1825), 13.
[Закрыть]
В Новом городе такого еще не бывало. Однако беда постучалась и в его монументальные двери во время волнений, охвативших город с принятием акта о реформе в 1832 году. Когда закон был принят в Вестминстере с перевесом всего в один голос, десять тысяч людей вышли на Хай-стрит, чтобы отпраздновать это событие. Те, кто поддерживал этот акт, но предпочел остаться дома, выставили в окнах свечи. Демонстранты посчитали, что обитатели Нового города тоже должны выставить свечи в окнах. Однако, спустившись с холма, они увидели, что окна домов на Хериот-роу и Аберкромби-Плейс темны. Они собрались под темными окнами лорд-мэра и начали бросать камни. Звук бьющегося стекла раздразнил аппетит толпы. Сомервиль, работник питомника в Инверлите, тоже был там и впоследствии записал: «Это людское море, охваченное бурей, хлынуло по Королевской площади, выплеснулось на площадь Морэй, улицу Королевы, площади Шарлотты и Святого Андрея… полетели камни, со звоном сыпалось стекло, с треском ломались оконные рамы – звуки ударов, звон, треск, с девяти вечера почти до полуночи». Где бы ни появлялись, люди кричали: «Зажигайте свет реформ, долой тьму тори!» Интересы Старого и Нового города теперь казались полностью противоположными. [281]281
Somerville, 156.
[Закрыть]
* * *
Однако рабочий класс Эдинбурга также отличало стремление к лучшему. Во время массового исхода жителей в Новый город торговцы последовали за сливками общества, несмотря на то, что даже самые зажиточные из них могли себе позволить только жилища на задворках Нового города, где теперь торговля шла лучше всего. Многие поспешили вместо этого поселиться в промышленном поясе, который, в особенности после постройки железной дороги, проходил в горизонтальном направлении посередине растущего города. Другие переселились в новые пригороды в Гринсайде на севере или Сент-Леонарда на юге, иногда в доходные дома не лучше тех, что стояли на Хай-стрит. В еще более отдаленном будущем была основана ассоциация кооперативного строительства, занимавшаяся постройкой образцовых викторианских колоний для рабочих семей, которые все еще можно видеть у Стокбриджа, на Далри-роуд и у Лондонской дороги.
Мобильность также возросла в связи с желанием рабочих Эдинбурга обеспечить образование детям. По мере изменения настроений и атмосферы города в целом возрос и престиж еще средневековой Эдинбургской школы. Многими эта школа считалась лучшей в Шотландии, и землевладельцы, выезжавшие в город во время сезона балов и званых вечеров, традиционно отправляли туда своих сыновей; в перечне выпускников наряду с сыновьями буржуа появились отпрыски таких высокородных семейств, как Бьюкены, Долхаузи, Хоуптаун, Лодердейл и Мелвилл. В 1825 году школа в свою очередь переехала из Старого города в прекрасное новое здание, созданное по образцу храма Тесея в Афинах, на южном склон холма Кэлтон-Хилл. Однако образование стоило денег, и городской совет давно чувствовал, что надо что-то делать с теми детьми, чьи родители больше не могут себе позволить платить за школу. Еще в 1699 году совет обратился к Джорджу Клерку, регенту церкви при ратуше, с просьбой обучить столько детей, сколько он только может, например, на первый раз – сорок человек. В 1733 году городской совет основал приют для сирот, где они также получали образование. То же было сделано для детей нищих, которым пришлось вместе со своими родителями поселиться в работном доме. Кроме этого, существовали школы, учрежденные благотворительными фондами Джорджа Хериота и Джорджа Уотсона. [282]282
Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, XII, 257.
[Закрыть]
Таким образом, получить образование в Эдинбурге было не слишком трудно, а с ним респектабельные представители рабочего класса уже могли начать путь вверх по социальной лестнице. Тому имеются подтверждения. Джордж Комби родился «в неблагоприятных условиях» – он был одним из семнадцати детей в семье пивовара. Он прошел через все круги ада шотландской школы, занимаясь зубрежкой в классе жестокого учителя, терроризировавшего учеников ременной плеткой. Родители Комби, «сознавая свою необразованность», никогда не обсуждали что-либо со своими отпрысками, но вдолбили им катехизис и заставляли подолгу просиживать в церкви. Юный Комби стажировался у стряпчего и получил профессию юриста в 1812 году, после восьми лет тяжкого труда. Он испытывал сдержанный интерес к радикальной политике и отличался всеми признаками самоучки; его общество было не лишено пресноватой приятности, но он мог бубнить и бубнить на любимые темы часами, пока слушатели совершенно не помирали со скуки. У него также не было денег, пока он не женился на дочери актрисы Сары Сиддонс; от нее они получили скромное наследство. Впоследствии Комби стал одним из основоположников френологии и написал работу «Конституция человека» (1828). Академический истеблишмент отнесся к ней с презрением. Однако в массе своей шотландцы были одними из первых, кто увлекся френологией, столь модной в викторианскую эпоху, несмотря на то, что впоследствии ей было суждено быть изгнанной на самые задворки лженауки. В дальнейшем ее вспоминали только как изучение невежами и простаками шишек на голове. [283]283
Correspondence relative to Phrenoology between Sir William Hamdton, bart. Dr Spurzheim and Mr George Combe(Edinburgh, 1828), passim.
[Закрыть]
* * *
Большинство до сих пор формировало свои представления о мире согласно религиозной концепции церкви Шотландии. Мало того, в стране, в которой с 1707 года формально не было собственной политической системы, ее место заняла церковь. Генеральная ассамблея могла обсуждать последние времена, но также и дела гораздо более актуальные – как управлять школами или как помогать бедным. Этим она занималась на ежегодных сессиях, проходивших в Эдинбурге в мае.
Пресвитерианский религиозный пыл сыграл огромную роль в завоевании и сохранении статуса церкви. Этот пыл со временем ничуть не угас. Народ обучали кальвинистской теологии, и он вполне способен был поддерживать дискуссию о ней, как повелось в Шотландии еще со времен Реформации. Как обнаружил социалист-утопист, сторонник социальных реформ из Уэльса Роберт Оуэн, приехавший в Шотландию в 1801 году, «даже крестьяне и рабочий класс имеют обыкновение наблюдать и рассуждать, выказывая значительную остроту ума». [284]284
R. Owen. Life of Robert Owen by Himself(London, 1857), 74.
[Закрыть]
Работа церкви с населением приняла, в частности, форму борьбы против грехов, возмущающих церковь. В 1719 году она решила бороться с плаванием по воскресеньям, хотя весьма возможно, что благоухавшие потом и прочими «ароматами» жители столицы не имели другой возможности вымыться как следует. Для пресвитерианской общественности Эдинбурга грязь была предпочтительнее, чем нарушение правила о соблюдении Божьего дня. Церковники потребовали от мэра отрядить «достаточное число солдат городской гвардии в помощь старейшинам и дьяконам, чтобы в каждое воскресенье вместе отправляться к Боннингтон-Уотер и препятствовать этому возмутительному в Божий день поведению» – имелось в виду купание в Уотер-оф-Лейте. Однако некоторые их требования были чрезмерными, как, например, когда они пытались заставить людей больше не «стоять кучками на улице, тратя время зря в пустой болтовне, тщетном и бесполезном общении», или не «уходить из города на прогулки по полям, паркам, дюнам и лугам», или даже не «входить в таверны, пивные, дома, сады и прочие места, чтобы выпить» и просто не «глазеть праздно из окон, наблюдая за суетой на улице». В искоренении этих грехов пресвитериане не преуспели. [285]285
National Archives of Scotlland, Edinburgh Presbyteiy Register, CH2/121/9/14, 12/47.
[Закрыть]
* * *
И все же, хотя в Эдинбурге имелись и такие приверженцы совершенно противоположного образа жизни, как Фергюссон и Бернс, несколько десятков лет религиозных наставлений, похоже, действительно сделали жителей города более благочестивыми. Они, в свою очередь, оказали влияние на церковь Шотландии, которая осталась плебейской в устремлениях, безыскусной, но пламенной в служении Богу по сравнению, скажем, с церковью Англии.
В Эдинбурге заседали и правящие верхи этой церкви, однако народный характер пресвитерианской религии лучше демонстрировали другие тамошние священнослужители. Преподобные Джеймс Харт из Грейфрайерс и Джеймс Уэбстер из церкви Трон осуждали Унию и в своих проповедях говорили, что поддерживающие ее священники – предатели. Когда Союз все же был заключен, непримиримые консерваторы нимало не смутились. Преподобный Джон Макларен из церкви Трон, наплевав на Вестминстер, метал громы и молнии, осуждая вмешательство англичан в дела Шотландии. Многие из священников Эдинбурга проигнорировали приказ правительства публично осудить бунт, связанный с именем Портиаса. Восстание якобитов в 1745 году заставило задуматься. Хотя священники хотели восстановить независимость Шотландии, маловероятно, чтобы условия якобитов оказались приемлемыми для пресвитериан. В церкви Святого Кутберта преподобный Нейл Маквикар изобрел собственный способ молиться за принца Чарльза Эдуарда Стюарта: «Что до великого человека, который недавно проявился среди нас, взыскуя земной короны, да обретет он вскоре венец более почетный, венец небесный». К этому времени самым популярным проповедником в Эдинбурге был преподобный Александр Уэбстер из церкви Трон, славившийся несвойственными представителям евангелического круга способностями в плане выпивки: «он мог выпить пять бутылок и не захмелеть, когда все остальные уже валились под стол». Тем не менее увлечение горячительными напитками не помешало ему провести неофициальную перепись населения Шотландии в 1755 году путем рассылки вопросников всем приходским священникам страны. Церковь постепенно поворачивалась лицом к миру. Современные ученые, приложив все усилия, не смогли найти заметных ошибок в подсчетах Уэбстера: согласно его записям, население Шотландии составляло тогда 1 265 000 человек, а население Эдинбурга – 55 000 человек. [286]286
Fasti Ecclesiae Scoticanae, ed. H. Scott (Edinburgh, 1915), I, 40, 101, 119, 123.
[Закрыть]
