Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)
– Тут…
– Макс, что ты делаешь? Стоит ли?
Строй многочисленных мурашек следует за пальцем, приподнимая тонкие покровные волоски.
– Погоди немного. Мне кажется, – быстро, от греха подальше, убираю руку и передаю ей цветок, – здесь чего-то не хватает.
– Тебе не нравится? – кукленок нюхает огромный зонтик и пробует губами розовый лепесток.
Да чтоб меня! Я без ума, ослеп, оглох – утратил животные и человеческие ориентиры. «Тебе не нравится?». Просто нет слов! Ни слов, ни выражений, одно беззвучное желание обладать – плевать на штампы и условности. На всю эту гребаную торжественность плевать.
К ее кольцу на пальце прилагалась капелька-подвеска, об этом я ей не сказал тогда, ну а сейчас как раз все будет к месту. Вытягиваю из внутреннего кармана темно-красный бархатный футляр и приоткрываю, показывая Наде драгоценное содержимое.
– Максим…
Раскрываю шире.
– Боже мой, какая красота, – шепчет.
Темно-синяя слеза в золотой аккуратной оправе на длинном из того же уникального металла витом шнурке ждет свою хозяйку.
– Это же… Максим, это ведь сапфир?
Молчу и только утвердительно киваю.
– Я… У меня нет слов, – поднимает руку, рассматривает свой безымянный палец и качает головой. – Просто самоцветное великолепие. Ты украсил меня таким богатством. Озолотил…
– Ты позволишь? – улыбаюсь всем ее эпитетам и спрашиваю разрешения на то, чтобы кулон пристроить ей на шейку.
Надя громко выдыхает, спокойно опускает руки с розовым цветком и приподнимает острый подбородок. Сейчас мы смотрим друг на друга, глаза в глаза, сканируя друг друга взглядом. Один взмах ее ресниц и я бережно накидываю цепочку на длинную шею. Драгоценная капля аккуратно укладывается в ложбинку, где ее тут же обступают заинтересованные мурашки. Ребята принимают бесценный дар.
– Кукленок, перестань дрожать. Что это такое? – прикасаюсь пальцем к синей драгоценной капле.
– Сейчас-сейчас, все пройдет. Я немного успокоилась, когда увидела машину у ворот, потом Лешенька сказал, что ты в дом вошел, а когда…
– Ты сомневалась? Не верила, что я приеду? Ты что, Найденыш? Как же так?
– Максим, я просто очень волновалась. Пойми, пожалуйста. Ночью плохо спала, все думала, думала, представляла, мечтала. И все! Я ждала тебя и переживала. Не знаю, как сказать, чтобы понятнее объяснить. Ты…
– Тшш, тшш, малыш, – беру ее за кисть и проглаживаю каждый миниатюрно-тонкий пальчик. – Я ведь уже здесь. Пойдем тогда? Нас там родители и друзья ждут, плюс государственный регистратор. Идем, Надежда? Пора.
Мы начинаем двигаться на выход, но Надя нас внезапно останавливает:
– Погоди. Хочу кое-что сделать. Напоследок.
Даже интересно, что? Найденыш вытягивает свой мобильный телефон, что-то ковыряет там в настройках, по-моему, выставляет какие-то параметры, определенно вижу «выбор вспышки», «портрет, пейзаж, микро/макросъемка», «живая фотография», «выдержка» и тому подобная ерунда.
– Одно фото, Макс. На память! Всего одно и очень быстро.
– На телефон? – ухмыляюсь. – Ты ведь выбрала свадебного фотографа.
– Я отменила все.
Я поднял брови:
– Отменила?
– Сама. Максим, ту память, которую я хотела бы иметь, хранить, беречь и передать нашим детям, сегодня сделаю сама. Не трудно!
– Твое право, кукла! – улыбаюсь.
Хотя, если откровенно, то я не понимаю, как это вообще возможно, но пусть будет так.
Надежда становится ко мне спиной и прижимается всем телом, затем выставляет руку и мгновенно оставляет на телефоне селфи-след.
– Все! Теперь идем.
– Ты даже не посмотришь, что там получилось. Мне вот очень любопытно, например!
Загадочно улыбаясь, пролистывает папку с сохраненными фотографиями и, выбрав нужную, показывает мне. У Прохоровой талант – безоговорочно, сто процентов. Профессионально, скромно, просто – очень хорошо. Такое впечатление, что мы лежим на кровати, парим над землей, словно без поддержки, без крыльев куда-то ввысь летим.
– Тебе нравится, любимый?
– Очень! Надя…
Зовут! Сигналят, воют и… Свистят? Вот же Смирняга гад!
– Только один вопрос, можно, кукла?
– Конечно, – с серьезным видом разрешает.
– Как ты умудрилась из всех своих знакомых на роль «единственной надежной подружки» выбрать этого несносного бугая?
– Просто больше нет подруг, Максим. Так получилось – все куда-то разбежались, зато есть вы. Ты, мой любимый, да Лешка – очумелый черт…
Точно! Вот оно! Очумелый черт! Демон, дьявол, Сатана, тот самый Король ада – это все наш обожаемый Алексей «Великолепный» Смирнов.
Шумной компанией добираемся, наконец-таки, до места торжественной регистрации брака. Проходим все, что только можно и нельзя – смешки-издевки отцов, слезы счастья женской нежной половины, внезапный рисово-цветочный снег посреди лета, официальные поздравления, неоднократное «горько» и, конечно же, «люби и береги ее». А на финал, сидя в обнимку в салоне свадебного автомобиля, я слышу тихое сопение и «х-р-р, да х-р-р» на своем плече.
– Наденька, – аккуратно от щеки ее освобождаюсь. – Кукленок? Ты устала, детка?
– Я не сплю. Прости, Максим.
Приподнимается и сонными глазенками рассматривает вечернюю картину.
– Мы уже домой? Нас отпустили? – замечаю, как осторожно, чтобы виду не подать, поправляет босоножки.
– Угу. Нас вытолкали, кукленок. Приказали ехать и срочно делать детей – родители внучат заждались. Но… Моя любимая жена, ты там, по-моему, натерла ножку?
Надя резко встрепенулась – впервые вслух я назвал ее «своей женой».
– Нестрашно, мне совсем не больно, так маленькая ссадина, чуть-чуть дергает и щиплет, но дома все пройдет.
Могу себе представить это «маленькое чуть-чуть». Ладно, по ходу дела разберемся!
– Максим…
– Кукла, брачную ночь отложим на потом, – касаюсь ее лба рукой, осторожно пропускаю через пальцы выбившиеся волосы. – Сегодня будем спать, а супружеский секс, в нашем новом статусе, – подбираюсь к уху, прихватываю нежно мочку и сразу же зализываю свой укус, – перенесем на утро. Ты со мной, Найденыш?
– Я…
– Малыш, ничего такого. Ты, детка, очень устала, сильно переволновалась, перенервничала, растерла ноги, крутишь пальцы, – укладываю свои ладони на ее блуждающий ручной клубок, – да к тому же плохо ела. Надь, повторяю в последний раз, у тебя теперь есть вредный и законный муж, который будет чересчур внимательно следить за твоим питанием и телом. И потом, если мы намерены стать родителям, то мамочке надо бы жирок немного поднять, – пощипываю тельце где-то приблизительно в районе талии.
Пищит, краснеет, а я вижу этот слишком яркий алый цвет даже в полутемном салоне автомобиля. Дрожит, волнуется, переживает, не знает, как сказать?
– Надя, слышишь?
– Конечно.
– Прелестно! Укладывайся на плечо, поспи немного, а как подъедем к дому, я обязательно толкну.
Хотя уверен, что перенесу любимое и драгоценное тело через семейный порог, не проронив ни слова.
– Угу, – сопит встревоженная кукла. – Неудобно, глупо и по-детски тупо…
– Вместе, вдвоем и навсегда, – парирую ее высказанную очевидную глупость. – А завтра, – прикасаюсь к кончику носа, – не обессудь, кукленок. Я на тебе оторвусь за все то время, что пропустил. У тебя должок – шесть долгих лет.
– Оторвешься? Это еще что значит? Может лучше сейчас, ванильненко и осторожно, как я люблю, – произносит пошлости мерзавка, поглядывая с опаской на водителя. – Максим, – лезет к уху, – ты меня пугаешь или возбуждаешь?
– Не бойся, кукла, неудовлетворенной не уйдешь, – притягиваю ее лицо к себе и губами, долго не разыскивая, сразу нахожу любимые розовые губы. – Люблю…
– И я.
Летний город как будто бы взбесился – мы добирались в нашу тихую гавань полтора часа. Там в пробке постояли, там увидели аварию, там был перекрыт проезд, туда вообще нельзя. Короче, я сам себе накаркал спокойную без приключений ночь!
– Пока, – шепчу водителю, придерживая спящую на руках жену. – Спасибо, что подвез.
– Поздравляю!
– Спасибо.
– Завтра, во сколько быть?
Показываю, что обойдемся. Похоже, завтра будет крепкий и здоровый сон в перерывах между неоднократными постельными забегами.
Прощаемся, расходимся и отъезжаем каждый по своим сторонам. Я прохожу с Надеждой на руках наш двор, поднимаюсь по ступенькам, не спеша открываю входную дверь и замираю. Прелестно! Сам себе не верю:
«Мы с Надей полноценная семья!».
Улыбаюсь широко и так же широко шагаю внутрь дома. Пяткой закрываю дверь, прислушиваюсь к тишине и тихому сопению Нади. Рассматриваю красивые сейчас расслабленные женские черты и на одно мгновение ее лицо внезапно очень ярко чем-то освещается.
– Да твою ж мать! Как вовремя. Хорошо, что уже прибыли на место, – за каким-то хреном пересказываю сложившуюся ситуацию.
Вспышка! Надо бы поторопиться и не спугнуть спящего кукленка.
– Раз, два, три, – несу жену по лестнице, а про себя и тихо вслух считаю, – четыре, пять, шесть, семь…
Удар, раскат – летний гром!
– Максим, – жена скулит и лезет мне на шею. – Господи, это что?
– Это похоже на небесное поздравление, кукленок. Спи, все хорошо.
Эпилог
Надя забеременела через каких-то… Тут та самая барабанная дробь!
И фантастический финал – через двенадцать часов после бракосочетания, праздничного банкета, совсем не «чуть-чуть», а основательно растертых ног, и ночной июльской грозы. Блин! А я ведь так и не потрахал куколку в нашу законную и предназначенную для этого дурного дела ночь. Ни при чем «пацанчик» в буквальном смысле в тот знаменательный вечер оказался! Как так вышло, сам черт тогда не разобрал! Да, такой вот реальный анекдот, смешная правда жизни. Ну… Чего сейчас вру и скромничаю?
«Зверина», безусловно, порезвился и «покушал» – я полностью раздел малышку, не оставил даже тонкого лоскутка ее белья, потом немного поласкал – каюсь, вообще не смог сдержаться, когда увидел призывно колышущуюся свободную от свадебного платья грудь, пару, а может и не пару, раз губами к розовым вздрагивающим вершинкам смачно приложился – Надька выгибалась, подставлялась и стонала, несколько раз дала себя в две пары нижних губ поцеловать, потом еще чего-то попросила, но… Твою мать! Любить определенно бездыханное, но оттого не менее желанное, тело – так себе занятие даже для сексуального извращенца вроде меня. Я на всякий случай, когда она была еще в некотором подобии сознания, уточнил:
«Кукленок, ты как? Имеются в интимном плане возражения?».
Ответ был очень кратким:
«Морозов, мне так клево! Хочу еще…».
Как скажешь, Морозова! Пожелание жены – закон для мужа. Я мучил Надьку еще пару часов. Она выпрыгивала из кровати от получаемого физического удовольствия, но глаза так полностью и не раскрыла, как бы я ее об этом не просил. Ни губами, ни руками, ни пошленькими словами – Надька судорожно дергалась в экстазе, клялась в любви, пыталась даже подыграть, ну, а на финал, основательно разморенная повернулась попкой и очень сонно прошептала:
«Максим, очень устала. Извини меня, но дальше давай сам, а я спать».
Охренеть, кукленок! Что самое интересное и даже несколько смешное – жену во время моих единоличных игр совершенно не беспокоил гром! Она поскуливала и извивалась, но совсем не вздрагивала от приходящих раскатов. Это я тоже в общий актив записал и поставил сам себе за нашу первую такую себе брачную ночь отметку «хорошо». До «отлично» я самостоятельно, увы, не дотянул!
А утром следующего дня нашей новой совместной жизни я проснулся с определенным грузом в пятьдесят четыре женских килограмма ответственности на своей шее и с вытянутым темно-синим бархатным футлярчиком под правой рукой с поблескивающим на том самом пальце золотым кольцом. Надька гладила мою кисть и перекрещивала наши пальцы.
– Максим, – бубнил кукленок в ухо. – Сонечка моя, лежебока, вставай! Муж, просыпайся! Я соскучилась, любимый. Всю жизнь проспишь, а я любви и секса хочу. Ты обманул меня – вчера все брал без спроса, а я вот вся с утра извелась-истосковалась. Так же нельзя – засос на засосе, какие-то ссадины, следы, а что ты с моей грудью сделал?
Да вроде ничего такого! Все было в рамках правил – ничего не нарушал!
– Все было по закону. Кукла, ты сказала, что не против, возражений нет, вот я пару раз на зуб каждую сисечку и приложил. Ай-ай-ай! Ты что делаешь, засранка?
– А с волосами, что? – она дергала меня за плечи. – У меня там какое-то кукушечье гнездо…
– Кукушечье? – пытался посмотреть, что это значит, но она ко мне теснее прижималась и не давала даже голову поднять.
– Не знаю, может ты чего-нибудь туда подкинул, волосы у меня стояли, словно ты их сладким сиропом залил.
– Кукленок, полежи еще, а? Все ж вроде бы нормально, ты бодра, сильна, немного даже агрессивна, – лениво гундел потому, что не было сил на объяснения того, за каким хреном я нагло и властно хозяйничал в ее копне.
Ночью делал, что хотел! Я – муж! До этого имел, теперь имею и буду иметь! Хотя бы, право!
– Что значит, «полежи еще»? Я – молодая жена, мне нужен мужчина, я трахаться хочу. Ма-а-а-а-ксимочка! Хнык-хнык, буль-буль! Люби меня, люби!
– М? Найденыш, ей-богу, дай полежать и отдохнуть. Выходной день, чего тебе не спится, женщина? Иди сюда, укладывайся ко мне под бок, и я немного пощупаю тебя. Слезай с шеи, пока не отлежала. Я к такому еще не привык, детка. Мало опыта, да и воспитание вроде бы не то. Иди сюда…
– Ты обещал мне утро любви, а на самом деле, что? Динамо, ты, Зверь. Что ночью было? Я проснулась голая, растрепанная, с твоей рукой на животе? Что было-то? Макс, Макс, – она меня терзала. – Динамо-Зверь, сексуально-озабоченная машина, эксплуататор спящих кукол, – хохотала и щекотала волосами мне лицо, лежа на любимом муже, как на пляжном лежаке. – Максим, Максим, Максим?
– Ну что, кукленок? – пытался переворачиваться на спину, но Надежда определенно потяжелела и не поддавалась. – Сейчас ты хочешь сверху быть?
А потом вдруг ужасающая тишина, хихиканье, смешок и то самое далеко идущее начало чересчур серьезного разговора:
– Любимый?
– М-м-м, кукленок, я – само недремлющее внимание.
– У меня тоже есть для тебя подарок, муж, – внезапно прошептала. – Хороший, тебе понравится. Я уверена!
– М-м-м. Это даже интересно, Найденыш. Что у тебя? Надь, пожалуйста, – тогда я предпринял еще одну попытку на разворот, да только все без толку. – А как я увижу твой подарок, если ты меня со всех сторон заблокировала, в тиски свои взяла и тельцем замуровала? А? Имей совесть, кукла! Чем пахнет? Не пойму. Это что-то сладкое и вкусное?
Она сварила кофе и где-то взяла теплые сдобные булочки! Я не сообразил тогда, как это все возможно, ведь Морозова в своей жизни в руках не держала ничего тяжелее той самой собственной вилки или ложки, или своей любимой фотокамеры, а тут вдруг:
– Надька, в комнате определенно витает запах выпечки? Это твой подарок? Ты освоила кулинарное искусство, кукла?
– Угу. Так и есть, муж. Освоила! С отличием! Издеваешься, Зверь? Подкалываешь так?
– Не понял, ты сама, что ли?
– Макс, не наглей, пожалуйста. Сказала же, что нет! И это – не подарок. Ты ведь прекрасно знаешь, что кухня – это абсолютно не мое. Я только кофе приготовила и то, наверное, ты сейчас плеваться будешь…
– Его испортить нельзя, кукленок.
– Ну, это, если нет таланта, а у меня…
– Да-да, у тебя его с лихвой. Надь?
– У?
– У меня тут под рукой, по-моему, футляр для драгоценностей? Тебе что-то не понравилось или не подошло? – я сонным взглядом осматривал подозрительную и незнакомую коробочку.
Она ослабила свою хватку и, наконец-то, встала с меня:
– Открой, пожалуйста! Посмотри, а потом скажешь, что ты об этом думаешь.
Жена отползла тогда на самый край кровати и уселась по-турецки напротив меня. Я открыл быстро, а вот разглядывал долго и, если честно, ни хрена в тот торжественный момент не понимал. Какая-то фигня, похожая на электронный термометр с подозрительной наскальной надписью в виде ярко-синего креста. Я крутил его и так, и этак, а потом… Прелестно, Макс, ты – стопроцентный недоразвитый болван! Кукла все это мое задумчивое время молча наблюдала и просто загадочно улыбалась. Потом она уперлась спинкой в бортик кровати, разложила на нем руки и откинула голову назад. Хохотала бестия – я видел, как вздрагивала ее слегка прикрытая моей рубашкой грудь.
Она беременна, Максим! Ну, очевидно же, дебил! А эта штука в «коротко стриженном» футляре – использованный тест с охренеть каким положительным результатом.
– Надя, – я голос потерял, слабенько что-то скулил и клянчил, – Надь… Наденька… Это ведь то, что я думаю, кукленок? Этот крестик означает, что ты, детка…
– Я в положении, муж. Не знаю, как давно, но по некоторым ощущениям – два месяца. Мне так кажется или просто этого так сильно хочется. Согласись, было бы прикольно родить малютку в один день с его отцом. Я…
– Давно знаешь, кукла?
– Нет! Сегодня только сделала, пока, – она подкрадывалась ко мне, словно львица, готовая к нападению на слабенькую жертву, – ты спал, Максим. Это я хотела сделать втайне от мужа. Не обижаешься?
– Нет, конечно! Я счастлив! Твою мать! Как на такое можно обижаться, тем более что это…
«Надо делать самостоятельно и в тишине!». Я помнил все, что она мне тогда в ту нашу ночь исповедей и откровений рассказала. Все-все, до жалкой запятой!
– Кофе? – она одной рукой протягивала мне очень интересную маленькую чашечку на белом блюдце, а другой – отломанный кусочек выпечки, по-моему, со сливой.
– Это что?
– Булочка с вишней, Макс, как ты любишь. Для тебя! Цветы дарить мужчине – глупо, а вот насытить его желудок…
– Иди-ка, куколка, сюда. Я хочу кое-что другое сейчас попробовать и буду к своей добыче беспощаден! Держись!
Вот так впервые я стал отцом!
– Сашка, слышишь? – подмигиваю сидящей в детском креслице полуторогодовалой дочери и предлагаю ей на гибкой мягкой ложечке морковно-яблочное пюре. – Давай-ка, мой пельмешек, скушаем за маму. Где же наша мама? Где наше солнышко? Где твоя куколка? А? Так, Сашка, вкусно же…
Тем более, что пюре не из банки, а натуральное, собственноручно сделанное – только что перетер, взбил и немного проварил. Вот вредина! Плюется-кривится! Такая же, как и ее мамочка! Аристократическая школа, твою мать!
– А хочешь кофе? Еспрессо, капучино, мокко? Шоколад или мороженое?
Малышка улыбается и, по-моему, даже качает головой! Прелестно! Истинная дочь своих родителей.
– Рановато, пельмешек. Но, поверь, я полностью понимаю и поддерживаю твои желания, – при этом пробую, что вынужденно ест ребенок. – Твою ж налево! Какая-то бурда. Малыш, как ты это ешь? Погоди, сейчас папка сделает вкусняшечку.
Вот она – моя доченька, Александра Максимовна Морозова! Имя выбрали с женой одновременно, не сговариваясь. Надька пискнула, когда малышка в первый раз взяла в рот предназначенный ей по праву сосочек, и прошептала:
– Словно наждачком по нежной коже. Смотри, как она жадно грудь берет. Папина школа! Жадина-говядина! Максимочка, смотри, берет ведь, не стесняется! Ой, мамочки-мамочки, она причмокивает и глазками следит. Ну, прелесть же!
– Тебе больно? – я, бесцеремонно заглядывая Надьке в рубашку, поинтересовался.
– Нет, конечно, но очень непривычно, любимый. Ах ты, моя маленькая шКурочка! Смотри, как губками активно двигает. Кушать любит доченька моя!
А потом куда-то пропала буква «К» из этого шутливого прозвища – случайно вылезла, да и родители постоянно переспрашивали:
«Кто-кто? Как-как? Как вы зовете ребенка? Вы не могли бы имя выбрать немного побыстрее, герои? Это – человек, а не название картины, что за тягомотина, в самом деле! Максим! Надька! Охренели? Вашу мать!».
Тогда жена нашлась быстрее и предложила:
– Давай ее Сашенькой, Александрой, назовем? Макс, ты как? Не возражаешь?
– Красивое имя. Тебе нравится, кукленок?
– Очень.
– Так ты Сашкой и стала, маленькая кусачка. Шкурочка стала Шурочкой, – корчу ей рожи и смеюсь.
Дочка совершает встречный жест – открывает рот и улыбается смешно, уже по-детски белоснежно.
– Красивая улыбка, малыш! А хочешь знать, где наша мама? Почему сейчас не с нами? – вытягиваю малышку и прижимаю, укачивая, к себе.
– Па!
– Максим?
– Угу, кукленок. Иди сюда, не вредничай.
– Мы ведь… Нет, не так! Прости, сейчас-сейчас.
– Ты меня пугаешь, женщина! Прекращай и иди сюда, кому сказал. Хватит там в ногах жаться, хочу тебя потрогать, в конце концов. Меня вчера правами наградили. Ну? Я обещал тебе на утро страстный секс, теперь намерен реализовать наше, надеюсь, уже обоюдное и сознательное желание…
– Я хочу много детей, Зверь! Понимаешь? Много…
Я понимал! Прекрасно понимал. Надька не скрывала от меня своих желаний и порывов в этом направлении, а я ее поддержал. Ну а тогда, в то утро, когда речь шла пока только об одном, вернее, как позже выяснилось, об одной, у меня горели глаза от того, что кукла стала вытворять, не разрешая мне к себе притрагиваться. Твою мать! Я от страсти и нетерпения просто, как припадочный, дрожал…
Она разделась быстро, сама, как будто по щелчку пальцев. Я только раз моргнул, а когда открыл глаза, то жена сидела все в той же позе, в изножье кровати, но абсолютно голая.
– Да ты бесстыжая, моя красивая. Иди поближе, – я пальцем поманил. – Хочу сисечки потрогать. Малы-ы-ыш, не нагнетай?
– Что, Максим, видит око, да зуб неймет? Хочется да колется, и мама не велит. С тебя, Зверюга, хватит! Ты ночью хорошо чудил!
– О, фольклор посыпался, моя хорошая! Надь, пожалуйста, – я к ней тянулся, пытался дерзить и не терять наш зрительный контакт, а она, зараза, пересаживалась дальше от меня, дразнила, улыбалась, и очень пошленько облизывала губы и демонстрировала свой острый розовый язык.
Я все-таки достал ее за три броска. Пищала, заигрывала, как будто бы брыкалась, а потом вдруг:
– Хочу попробовать тебя.
– Надь…
– Сравняем счет, Морозов. У меня, угу, – она рукой указывала на низ своего живота, – твои губы были там неоднократно, поэтому… Ложись на спину и просто направляй меня.
– Сегодня будет жарко, детка? – просипел, рассматривая все ее передвижения по постели. – Кукленок ты решила меня убить любовью, страстью и на финал минетом покорить? Так я…
– Зверь, ты замолчишь? Максим, прикрой, пожалуйста, свой рот. Ты разве не видишь, что я слегка волнуюсь.
Я на спину откинулся и быстренько заткнулся.
– А ты не мог бы закрыть глаза?
– Разбежался! Уже! Закрыл! Надь, и не подумаю! Хочу смотреть и я тебя сейчас приятно удивлю – не просто хочу, а стопроцентно буду. Поэтому…
– Твою мать! Максим, ну, правда, помолчи и не смущай.
– Надь… Я уже… Ох, блядь! Ты что делаешь? Су-у-у-ка! М-м-м, Наденька, немного быстрее.
– Тшш, нравится? Малыш?
– Бля-я-я-дь… – стонал и охал, как озабоченный пацан. – Малышка, вот так…
Вот же стерва мелкая! Она водила ручками по стволу, слегка придавливая на конце, возле основательно пульсирующей головки. Господи! Слов просто не было – тогда остались только выражения, наш меткий русский мат! Кайф, улет, та самая космическая эйфория! Сейчас вот просто вспоминаю, а там, как у воздержанного, уже все прекрасно помнящий «пацан» стоит. Надька, я люблю тебя… Твою мать! Что она творила в то охренеть какое утро! Она ласкала, целовала, сосала венчик, трогала губами, язычком и пальчиком уздечку, облизывала каждую пульсирующую вену, несмело пробовала на вкус, как будто смаковала мороженое, потом вдруг перехватывала руками, массировала яйца, улыбалась, а ее влюбленный взгляд в тот момент, сука, мне об очень многом говорил.
У меня, по-видимому, краснеют щеки и уши всего лишь от воспоминаний, пробегающих перед глазами, словно диафильм. Быстро притрагиваюсь к мочкам – определенно горят и даже чешутся. Прелестно! Я – вынужденно временно отец-одиночка с колоссальным неудобством в штанах, которое сейчас никак не устранить, не вылечить и не успокоить. Так мы далеко с кукленком не уедем. Нас ждет полный материнский крах!
– Па! – Сашка выводит из оцепенения и настраивает на серьезный лад. – Па, па, па! Ма-ма!
– Сашок, с тобой сейчас посидят Смирновы, твой крестный папка и тетя Оля. Ты там того папулю не обижай, а то они больше не согласятся с тобой тут оставаться, а я поеду за нашей мамочкой и вместе с ней кого-то тебе маленького в кармашке привезу. Согласна, детка?
– Я!
Смирновы, Смирновы, Смирновы… По-моему, они уже три месяца как официальная семья? Не помню точно, но наглый сученок Ольгу все-таки добился и на союз с ним приговорил! И крестным стал, и по любви женился, но крови всем нам изрядненько попил. Надька от их искрометных отношений даже чуть преждевременно не родила. Шучу-шучу, конечно, но наш Лешка стал однозначно мудрее, выдержаннее и, по-моему, степеннее с этой Ольгой, и стопудово вырос, как глава собственной семьи, в глазах своего отца.
– Так, солнышко, давай-ка посидим в манежике, пока я тут все уберу, – поглядываю на часы. – Скоро буду выдвигаться, детка. Сейчас-сейчас, иди-ка сюда.
Сашка не вредничает и не препирается, спокойно усаживается в свое огражденное мягкой сеткой жилище и начинает строить каких-то странных и чудаковатых зверей.
Пока ношусь по дому, собираясь за женой, малышка с каждым вынужденным подчиненным о чем-то своем разговаривает. Упрашивает, потом смеется, потом вдруг хмурится и выкидывает непокорных за ограничивающий ее передвижения забор. Я подхватываю игрушку и на место возвращаю:
– Сашка, не балуйся. Никого отсюда не выгоняй – здесь собрались очень нужные ребята, – бережно касаюсь розовой нежной щечки.
В дверь как-то слишком неуверенно звонят. По-видимому, пришли Смирновы!
– Здорово, Макс, – Смирняга почему-то шепчет, а я прищуриваюсь и рассматриваю новоиспеченную супружескую чету.
– Ты чего? Все нормально? – пропускаю в дом и здороваюсь с его женой. – Оля, здравствуй. Как дела?
– Привет! Спасибо, все нормально, – кареглазая мне отвечает.
– Саша спит? – Лешка продолжает одними губами еле-еле шевелить.
– Нет. В манежике играет. Проходите в дом, пожалуйста. Что вы мнетесь? Оль, Леш, правда, сейчас не до ваших душещипательных стеснений.
– Ты уже готов, отец? – Смирнов останавливается рядом, в то время как его жена подходит к нашей Александре.
Он следит за ней с любовью и чрезвычайно пристальным вниманием. У окружающих и у меня в том числе, складывается стойкое убеждение, что Смирняга ко всей земной жизни эту женщину ревнует, а не только к наличествующему рядом с ней мужскому полу.
– Привет, моя лапочка, привет! – она склоняется над манежем, протягивает к дочке руки и бережно вытаскивает малышку на белый вольный свет. – Как ты, маленькое тепленькое пузико? Ух ты, крошечная бандитка! Максим, она покушала?
– Да-да, Оль. Кормить не нужно, просто посидеть. Нормально? Ты не возражаешь?
– Нет-нет, – мне строго отвечает, а Сашке уже что-то на ухо напевает. – Маленькое солнышко, крошечка-гаврошечка ела кашку-малашку…
Доченька Олю уже знает – они с ней виделись неоднократно, поэтому сразу приветствует Смирнову и улыбкой, и булькающими звуками.
– Бу, бу, ля. Ля! – тычет в нос Оле огромную игрушку. – Ня! Ня! Ня-я-я-я-я!
– Максим?
– М? Леш, что-то случилось? – останавливаю свой разбег. – Ты какой-то тихий, прям с порога шептать начал, у вас с ней что-то произошло? – киваю на его вторую половину.
– Тьфу-тьфу! Ты что? Нет, конечно. У нас все очень хорошо. Хотел просто с тобой поговорить…
– Не возражаю! Но давай, наверное, в движении?
Смирняга, заметно сглатывая, кивает.
– Тогда, идем со мной.
Теперь мы шустро семеним по дому со Смирновым.
– Как Голден леди себя чувствует?
– Все хорошо. С утра звонила, смеялась, рассказывала про их очень скучное пребывание в том «жутком доме», ждут меня и подгоняют. Там прям зашкаливающее нетерпение! Выписка намечена на двенадцать, родители подтянутся к месту сбора у роддома, а эту маленькую куклу я просто не хочу туда тянуть. Это ведь больница, а Сашка слишком крошечная…
Такое впечатление, что Смирняга меня не слушает – у него смешной, не свойственный ему, слегка одухотворенный вид. По-моему, наш сильный Леша что-то недоброе в извилинах замышляет. Или мне так кажется, и я просто ошибаюсь в выводах, или нас в ближайшем будущем ожидает охренеть какой сюрприз? А по его задумчивому виду я думаю, что скорее всего, даже не один!
– Максим, – он прокашливается, затем по-воровски оглядывается и очень тихо спрашивает, – как ты ее уговорил? Надю? Как у тебя получилось?
Прищуриваюсь, подаюсь к нему вперед и встречно вышёптываю свой вопрос:
– Леш, ты извини, я не совсем понял тебя? Уговорил? Когда и на что?
– Так скоро и на второго ребенка…
– Это само собой произошло. Случайно. Забыли, на хрен, обо всем. Вообще не уговаривал, – все-таки останавливаюсь и подхожу к Смирнову ближе. – Что у вас произошло? Смирняга, заканчивай юлить, я же вижу, ты очень странный, тупо шепчешь прям с порога, теперь вот по дому ходишь за мной хвостом. Ты меня, любезный, таким нестандартным поведением пугаешь, а я доверяю, на секундочку, вам свою дочь. Ты… Твою мать! Леха, сука, спрашиваю в последний раз что случилось?
Он опускает глаза, потом куда-то их скашивает и, словно в сторону, но определенно мне, как собеседнику, говорит:
– Я очень хочу ребенка – сына или дочь. Понимаешь?
– Замечательно. А она что по этому поводу думает?
– Этого, увы, не знаю. Вдруг – нет? Мы с Олей пока такое не обсуждали, о детях вообще ни разу не заикались, как-то было не до этого. Да, блядь, я даже не знаю, как и с чего начать… Я не могу ее потерять! Не могу…
– Начинается? С чего вдруг сразу потерять? Что за долбанные мысли? Ну, обсудите, что ли? Спроси прямо! Как есть! Задай ей вопрос. Я убегу, а вы тут потренируйтесь на Сашке, только не разбалуйте за время моего недолгого отсутствия нашу очень взрослую дочь, – на последней фразе прыскаю со смеха.
– Макс! – Смирнов рычит.
– Не со мной, Лешка, слышишь, не надо. Даже не начинай транслировать какие-то сомнения, подозрения – есть жена, поговори с Ольгой, и потом… С чего ты взял, что ваши желания не обоюдные, а вдруг она точно так же ходит вокруг да около?
– А почему не спрашивает?
– Встречный вопрос – а ты тогда почему?
– Блядь! Справедливо, – хмыкает и дергает плечами. – Умыл, засранец! Сука! И мне нечем крыть.
– Ребята! – Смирнова зовет нас. – Лешка, Максим? Сейчас-сейчас, – и с нами, и с Александрой одновременно разговаривает. – Ну, вы где? Что там у вас? Максим, тебе помочь? Что-то нужно?
– Иди к ней. А я…
Останавливаюсь возле нашей «личной» комнаты. Там сейчас творческая мастерская жены. Она пополнена еще одной настенной фотографией – той, простой и скромной, сделанной Найденышем в день нашей свадьбы, когда я приехал за ней. Два очень знаменательных события нашей жизни с огромной семилетней разницей теперь «глазеют» друг на друга. Я в свои двадцать пять слежу за Надькой в великолепном свадебном платье, а в тридцать два – за восемнадцатилетней живой девчонкой со смешной челкой и солнечной улыбкой.
