Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
– Вы старше по возрасту, я Вас уважаю, и потом не привык, не так воспитан, если уж откровенно, чтобы фамильярно разговаривать с людьми. Отец мне говорил…
– Кстати, об отце. Вот он как раз зовет меня Андрей, Андрюха, иногда проскакивает Проша или чистенькая падла, но, – еще раз, как несмышленому, повторяет, – для тебя я – Андрей.
Это очень странно! Я не пойму. Зачем он пришел? Твою мать, наверное, что-то серьезное с Надей! Переломы? Я ее довел…
– А как Надежда? Как она, как ее здоровье? Я ей звонил и писал, но…
– Без понятия, Максим. Наверное, буду кофе, – отставляет свою палку и удобнее усаживается на стуле. У него большой рост и разбитая работой вдребезги нога, которую он со скрипом сейчас вытягивает и с комфортом устраивает возле ножки стола.
– Я не понимаю…
– Она ушла из дома, Максим. Пять дней живет самостоятельно. Мы с Галкой решили не вмешиваться, не интересуемся, не уехала из города – и на том, как говорится, спасибо. Пройдет!
– Она здорова?
– Повторяю еще раз, не знаю, – улыбается, периодически поглядывая то на меня, то на скатерть. – Ты про тот больничный, что ли, интересуешься?
– Мне так в кадрах сказали, что Надя больна…
– Я помог оформить. Думаю, что нет. Выдумывает, чтобы не ходить на работу.
Так и знал! Сука! Кривлю рожу и опять откидываюсь на спинку стула, упираюсь двумя руками в стол и чувствую, как сжимаю скатерть и со скрытой яростью тяну ее на себя. Ну что с ней сделать, что? Отлупить? Оттрахать, затрахать, вытрахать, утрахать? Что с ней не так? Я…
– Вы поругались, Макс? Что-то слишком жизненное, видимо, не поделили?
Что он спросил? Я вопрос не понял, поэтому и с ответом завис! К нам подходит официантка и выставляет две чашки абсолютно черного кофе – ему и мне. Андрей откладывает свой предоставленный порционный сахар и тут же пробует дымящийся напиток:
– Охренеть! Падла! Вот это я понимаю. Именно то, что доктор прописал. Там на улице прохладно, а тут – уют, комфорт и такой великолепный кофе, – возвращает чашку и еще раз задает вопрос, на который я не знаю, что ему сказать. – Вы поругались, Макс? С Надеждой? Что случилось?
С чего он взял? Не пойму. Она все-таки рассказала о нас? К чему он задает сейчас этот вопрос уже второй раз подряд?
Мне кажется, или он тянется во внутренний карман своего пиджака-пальто и что-то оттуда слишком бережно, словно баюкает какое-то сокровище, достает. Прямоугольное, хрустящее, черно-белое… Фотография? Чего? Кого? А главное, за каким хреном это сейчас мне?
– Это ведь ты, Максим? – с этим вопросом он кладет на стол наше совместное слишком интимное фото с Прохоровой и указывает пальцем на того, чья личность его интересует. – Я прав? Не ошибся? Рядом с Надей, это ведь ты?
Вот теперь я окончательно в дерьме! Немного нагибаюсь и подаюсь вперед, чтобы рассмотреть выуженное из кармана изображение. Блядь! Когда она это сделала? Когда? Что это такое? Когда успела? Я не могу припомнить, чтобы она нас фотографировала, чтобы я, в конце концов, позировал в таком виде.
Фото сделано как будто сверху, словно с коптера, мы с обнаженными плечами, но прикрытые общим одеялом, хотя я точно знаю, что там под ним мы абсолютно голые, лежим в том самом номере, шесть лет назад. Надькина рука направлена вверх, по-видимому, держит камеру и изображает тот самый квадрокоптер, она снимает компрометирующий нас фотоматериал, а я… Меня не видно, только плечи, подбородок, уткнувшийся ей в макушку, покоящуюся на моем плече и слишком крепкое, совсем не братское и не дружеское объятие на ее груди. Отец Надежды показывает мне сейчас то, что знать и видеть не должен был вообще.
– Максим?
– Я…
– Это не допрос, а ты не подозреваемый или в чем-то обвиненный. Чего ты? – он берет фотографию со стола и с доброжелательной улыбкой протягивает ее мне. – Возьми, пожалуйста. Я не могу отдать это дочери – чересчур личное, я бы сказал, интимное. Все-таки Надежда – мой ребенок, к тому же девочка, а я ее отец. Пойми…
– Я…
– Вы поругались?
– Вы все знали? Все-все?
На хрена сейчас спросил? Идиот! Сам и сдал нас с потрохами. Дурак! Кретин! Бестолочь! Зверь!
– Нет. Скажем так, всего лишь в общей сложности полгода, случайно получилось. Таскали ее вещи, а там выпал интересный на вас компромат. Но теперь, после твоего крайнего вопроса, я уверен, что не ошибся в том, что себе нарисовал. Вы с Надеждой пара? Давно ведь. Этой фотографии, я думаю, лет пять-шесть. Такая челка у нее была на совершеннолетие…
– Да. Мы сильно поругались, Андрей Петрович. Я намерен извиниться, но…
– «Андрей», Максим. Пожалуйста, говори мне «Андрей», не люблю повторять или упрашивать – извини, сучий характер, – теперь он лезет рукой в карман своих брюк и достает оттуда связку ключей, располагает ее рядом с фотографией и тихо продолжает. – Она живет в доме деда, Макс. Я не стал настаивать на ее присутствии в нашем помещении, иначе убежит – там сумбурный, бешеный характер. Извини, это тоже мое. Мы с матерью больше не переживем ее скитаний. Поверь, это страшно и очень больно, когда твоя единственная долгожданная и выстраданная дочь с каким-то гребаным понтом разыскивает свою судьбу и карьеру в холодном жестоком городе, оставив здесь своих родных людей…
– Я понимаю.
– Сомневаюсь, но не об этом сейчас хотел поговорить, – он еще раз спокойно отпивает свой кофе и с интересом рассматривает меня, словно ждет моих признаний, значит, не разочарую этого отца.
– Я, – прокашливаюсь и встаю со стула, он смотрит на меня снизу вверх, а такое впечатление, что все-таки наоборот, – Андрей… Я взял силой Вашу дочь. Я… Наверное, это изнасилование. И это случилось шесть дней назад. Я…
Он откидывается на спинку стула, отворачивает лицо, вижу, как дергает губами и стучит ладонью по столу:
– Морозов! Я – ее отец, выбирай выражения, когда такое сообщаешь, я ведь могу и не сдержаться…
– … – сейчас мне нечего сказать, и я молчу.
– Будь любезен, падла, переформулируй свое признание в несколько иной форме, иначе, – он резко возвращается взглядом ко мне, а там – ярость, гнев, месть и мой неприкрытый ужас, и все это на общем фоне олимпийского спокойствия на его лице. – Она – моя дочь! Ты это понимаешь? Надеюсь, что тобой услышан мой посыл! Теперь слушаю! Ну?
– Вероятно, она беременна от меня.
– Это выдуманное «вероятно» на сколько тянет процентов, чтобы я более точно понимал всю серьезность вашего скандала и тяжести твоего личного и непосредственного в нем участия… На «через двадцать четыре часа» или аж на целых пятьдесят очков – беременна или тупо нет. Падла! Макс, это все? Это твоя сила? Это насилие? Это твое «силой взял»? Не пойму!
– Да. И этого хватило, чтобы мы с Надеждой фактически подрались…
Я получил одну увесистую женскую затрещину, когда она отталкивала меня и упиралась в грудь, а я шипел, отмахивался и не выходил, наоборот, старался дальше протолкнуть себя. Мне нужна она! Если это поспособствует ее положительному решению на мое будущее предложение, значит, я буду продолжать и дальше так поступать.
– Я очень сожалею, что сделал такой единоличный силовой выбор, и прекрасно понимаю, что решать должны оба, но я хочу ребенка от нее и свою семью…
– Это ведь из-за тебя? – Прохоров прищуривается и присматривается к своему визави, затем опускает голову на фотографию, а затем резко вскидывает взгляд, направляя мне в глаза. – Тогда все случилось? Из-за тебя, Максим? Где ты был, когда она уезжала? Где ты, падла, был? Внимательно! Морозов! Ну?
– Максим Александрович? – зовет внезапно подошедшая официантка.
– Без меня там разберитесь, – в ответ шиплю.
– Олег сказал… – продолжает настаивать.
– Я сказал, сами, – рявкаю с бандитским свистом, не глядя на девчонку. – Я занят, неужели трудно подождать.
– Извините…
Где я был? Где я был… Я был тогда…
Пил в той гостинице, пил, как проклятый, как сапожник, три «счастливых» дня – четверг, пятницу и субботу, а в воскресенье вечером Смирняга нашел меня:
– Да ты дебил, МаксиЗверский! Охереть! У тебя полнейшая интоксикация. По тебе вытрезвитель плачет, братуха. Фу! Твою мать! Батя, я его нашел, – Лешка орал в трубку своему Смирному отцу. – Да этот «не пойми какой урод» в явном неадеквате. Привезу в багажнике, весь салон мне заблюет. На хера я с ним вожусь? Да понял, пап, все понял…
После того все еще спокойного разговора на следующее одинокое утро, в придорожной кофейне, когда я все-таки ее нагнал и потребовал хоть каких-то вразумительных объяснений, а не бессмысленных записок каллиграфическим почерком ребенка, мы встречались еще раз с ней накануне отбытия Надежды в столицу нашей родины. В последний, сука, раз! Вот тогда я сказал то, что говорить было нельзя, а потом тупо развернулся и налакался всего дешевого пойла, которое смог собрать с прилавков в магазинчике на заброшенной заправке – хотел запить, залить, заглушить все долбаные слова, которые орал ей в красивое дрожащее от испуга лицо. Этот разговор войдет в анналы нашей с ней истории…
Да я так об этом сожалею, что словами точно не передать, а Надька каждый раз вспоминает именно его, как наше стопроцентное ТАБУ и глупую «о том, о чем нельзя» ДОГОВОРЕННОСТЬ…
– Закрой свой рот, соплячка. Я не насиловал тебя. Все было по обоюдному желанию, ты вешалась на шею, потом просила, потом мы ведь с тобой встречались, мечтали, наслаждались, думали о будущем… Или это только я прогнозы строил? Ты… Ты… Ах, ты… Сука! Тварь! Да пошла ты со своим великодушным и святым папой, со своими загонами и просьбами! Блядь! Пошла ты… Не смей звонить мне! Никогда, тварь, никогда! Знать тебя не хочу! Ни-ког-да!
– Максим! Не смей так о моем отце, я тебя типа обидела, а не папа… Ты его не знаешь, он…
– Что? Твой единственный мужчина? Твой идеал! А я не попадаю под выданные тебе параметры-стандарты, да? А тебе не кажется это аморальным, что каждый раз, когда я трахаю тебя, я словно соревнуюсь с твоим великолепным папой? Когда там снизу ты смотришь мне в глаза, ты видишь его…
– Я ему все рассказала… Заткнись и успокойся, ты ведь этого хотел. Жениться, нарожать детей, зажить в свое удовольствие, Морозовой меня сделать, поехать покорять столичные клубы-рестораны?
– Что? – я не поверил. – Что «все»? Что ты рассказала?
– Да! Да! Да! Нам нельзя! Вот его ответ. Все. Отпусти меня, урод! Мы – родственники, конченый Зверюга. Ты трахал свою двоюродную сестру! На этом все! Отец тебя убьет, если еще раз ты подойдешь ко мне со своими плотскими утехами. Пошел прочь! Козел!
– Она живет у деда, Максим. Еще раз повторяю! – Прохоров поднимается со стула и выпрямляется, теперь мы с ним – глаза в глаза. – Благодарю за кофе. Сколько я должен…
– Не надо, Андрей Петрович. Я…
– Максим, я ведь попросил, не старь меня. И еще, – обходит стол и становится ко мне поближе, – у Надьки чересчур тяжелая судьба. С самого детства, практически с рождения, девчонке не повезло с отцом, но крупно подфартило с матерью. Надеюсь, первое компенсировать с помощью любящего мужа. Я поддерживаю тебя, если это важно, ты – неплохой парень, да и Юрка постарался – вижу руку мастера, тебе бы к ним со Смирновым в часть – отличный был бы спасатель, всем руку помощи подашь, всех спасешь и даже в жертву принесешь себя… Ты мне нравишься, Морозов. Слышишь, Макс? Я не против ваших отношений, но без силы. Запомни, за Надежду я могу… Короче, разберитесь без меня? Лады?
– Спасибо, – шепчу и опускаю глаза.
– За что?
– За ключи и за Надежду.
– Поживем-увидим, Макс, поживем-увидим. Пока! Ты ведь поедешь к ней туда, проведаешь, посмотришь? Там тихо, хорошо. Как раз для молодой влюбленной пары. Так я могу не волноваться за свою дочь?
Безусловно! Я не стал ждать окончания своего рабочего дня. Все полномочия возложил сегодня на вездесущего и вещего Олега – он за первую половину смены чересчур задрал меня своими просьбами, неуверенной подачей и какими-то странными подливами, вот я и дал шанс парню искупить свою вину делами, то есть заячьими потрохами. Пусть наращивает опыт и получает оплеухи сегодня за меня. Вызвал такси, назвал нужный адрес и через каких-то двадцать минут был уже на том самом месте.
Снег, что ли, пошел? По крайней мере, с неба точно сыпалась какая-то белая, колючая и острая, слишком мелкая крупа. Моя Надька совсем о безопасности не печется – калитка открыта, первый ключ не пришлось даже использовать. Аккуратно толкнул и прошел во двор. Тишина! Где-то, правда, что-то скрипит и гулко бухает. Направляюсь к крыльцу огромного наследственного дома – дед любил свою единственную внучку, правда, и мы здесь с пацанами-не родственниками иногда время проводили, те же дни рождения кукленка или Новый год, пикники, каникулы. Все детство, отрочество, даже юность. Последнее – из-за нее! Прекрасно помню, что на заднем дворе росла вековая ель – в прошлый свой недавний визит сюда ее тоже приметил, и был когда-то импровизированный детский дворик – огромные качели, песочница, маленькая горка и тарзанка из старой покрышки, прицепленной чуть ли не морским канатом к ветке молодого дуба.
Бум! Скрип! Бум! Скрип!
Что это такое?
Входная дверь в дом заперта, но у меня есть ключ – тут не возникнет никаких проблем, даже звонком пользоваться не буду – может ведь не открыть разобиженная кукла. Тихо, стараясь не шуметь, погружаю пластину в скважину и, приподнимая ручку, прокручиваю замок. Там спокойствие и немота – в доме вроде никого и нет, какое-то нежилое холодное, словно стерильное, помещение! Хотя, вот же неразобранные чемоданы – пять дней живет, а вещи все еще на первом этаже, практически у входа. Прохорова, Прохорова… Что нам делать с тобой, кукленок? Как дальше быть?
Бум! Скрип! Бум! Скрип!
– Найденыш? Детка? – стараюсь не кричать, но говорю с повышенной громкостью, она должна понять, что в доме не одна, что, кажется, на сегодня у нее образовался сосед, который не намерен покидать это жилище. – Надя?
Бум! Скрип! Бум! Скрип!
Прохожу на кухню. Твою мать! Что она ест? Чем вообще питается? Коробки из-под пиццы неизвестного изготовителя, какая-то китайская лапша, вижу недоеденные пресные лепешки, упаковки с суши, васаби, залитый соевым соусом, разбросанный на столе имбирь… Что это такое? Похоже, Надежда пыталась сварить яйца – это, как оказалось, тоже мимо, но печку хорошо изгадила белково-желтковой массой. Криворукая моя! Ладно, разберемся! А где она сама?
Бум! Скрип! Бум! Скрип!
Я брожу по дому, заглядывая в каждую комнату. Естественно, натыкаюсь на «будуарчик Наденьки-кукленка» и на те же коробки с ее личными вещами – Прохоровой нигде нет. Зато на всем пути моего путешествия по дому меня отчетливо преследует однообразный надоедливый шум:
«Бум! Скрип! Бум! Скрип!».
Достаю мобильный телефон и набираю Надю – слышу только старую до боли знакомую мелодию и пронзительный великолепный женский вокал:
«Spending my time, Watching the days go by, feeling so small, I stare at the wall, hoping that you think of mee too»*.
Прелестно! Где она? С телефоном, очевидно, Найденыш распрощался на втором этаже, а сама куда подалась? Пора в полицию заявление подавать – шесть дней уже прошло! Еще раз обхожу территорию, теперь заглядываю под кровати и даже в углы, хлопаю дверями ванных комнат, включаю свет в каморках и кладовых. Одна комната только не поддалась – заперто, но там ее точно нет, потому что краем глаза в одно из окон, выходящих на тот самый детский задний двор я замечаю наконец-то тот самый источник странных «бумко-скрипящих» звуков… Да чтоб меня! Серьезно, Надь?
– Привет, Надежда! – спокойно, чтобы не спугнуть.
Она, как обычно, в одном лишь огромном свитере с мохнатым воротником под горло, с каким-то чудаковатым наскальным орнаментом, в черных узких джинсах, рассевшись маленьким задом на старой покрышке, спокойно раскачивается, отталкиваясь одной ногой в каком-то смешном валенке от каменного полотна забора. Вот он этот самый «Бум!», а ветка вторит ей – «Скрип!».
– Надь…
Бум! Скрип!
– Слышишь?
– Как ты меня нашел, Зверь? Выследил? – не прекращает движения. – Вынюхал? Приперся дожирать, терзать то, что не доел, потому как прервали…
– Надя!
– Пошел вон! Я не ждала гостей!
Бум! Скрип!
– Твой отец дал мне ключи.
– Не сомневалась, что мужики найдут общие темы для разговоров. Ты слишком рано… Думаю, где-то недельки через две.
Бум! Скрип!
– Я…
– Задержки нет… Но и я не сильно слежу за своим циклом. Повода все не было, а тут ты… Настоящий мужик показал силу и желание! Еще какое искреннее рвение вдобавок… Связался с жалкой куклой! Мужик!
Бум! Скрип!
– Ты не могла бы остановиться? – тихо спрашиваю. – Нам надо поговорить.
– Я накупила тестов, Зверь. Все использую, обещаю. Результат представлю в письменном виде, но через адвоката, не хочу с тобой общаться – отвратителен, противен. Мерзость! Жесть! Сейчас говорю, как есть, как чувствую! Все будет без обмана, ты же этого хотел? Так планировал? Такое выполнял примирительное задание?
– Надь… Прости меня!
Бум! Скрип!
– Ты очень рано пришел, повторяю еще раз. Обычно, к наказанным домашним питомцам приходят после того, как они все-все осознают и примут свою поруганную участь, затем постоят в углу, поссут туда, куда надо, а потом уж только доблестный хозяин чешет им пузо, ухо, дергает за сиськи…
Я хватаю ее резко и насильно останавливаю этот круговорот. Держу крепко, но никуда не исчезающей инерцией меня тянет вперед вместе с этой тарзанкой – я упираюсь и двумя ногами останавливаю этот разбег.
– Пусти меня, – вырывается и шипит гадюка.
– Нет.
– Я еще не осознала свою вину, потому что ни в чем не виновата, – теперь она добавляет резкие движения плечами. – Пусти, сказала, тварь! У меня все тело болит…
– Я не хотел, ты сама упала.
– Естественно, тут без сомнений. Не переживай. Жалобы в полиции нет – я не заявляла. Сказала, что…
Видимо, мы слишком навалились своей обидой на эту детскую импровизированную качель или ветка дуба устала держать переизбыточный вес, но теперь к нашей борьбе добавляется характерный хруст и общее с кукленком падение на мокрую, только-только покрывающуюся снегом, землю. Я ориентируюсь быстрее и подкладываюсь под ее тело.
Твою мать! Больно! Надька упирается и бьется, совсем не дает времени на перегруппировку, толкается, пытается даже по яйцам мне зарядить. Она действительно защищается от меня, как от насильника. Это есть! Но нет доверия – нет отношений:
«Максим, доверие человека легко потерять и так тяжело заново получить».
Мать была права! Вот же оно – Прохорова и ее обезумевший Зверь! Стоп! Так не хочу. Я все же сдаюсь – не могу сражаться с этой женщиной, отпускаю ее – выхода-то все равно нет. Это и выглядит, как самое настоящее насилие – держу девчонку, лежа на голой промерзшей земле.
Кукла поднимается, шмыгает носом, отряхивает джинсы, разглядывает грязные ладони и затем неожиданно подает мне руку.
– Спасибо, – я беру и опираясь на хрупкую израненную ладошку, поднимаюсь с земляного пола.
А вот это было зря! Поторопился, Зверь!
Она размахивается – я слежу за этим и не отвожу лица. Удар-пощечина:
– Это за обман!
Я возвращаюсь к ней и смотрю в глаза – зря, провоцирую ведь на действия – прекрасно сам все понимаю!
Ну, вот и еще одна:
– За наше долгожданное и выстраданное примирение!
Ухмыляюсь и все равно смотрю в ее лицо. Жду, жду, жду и вот она:
– За мою возможную беременность!
– Не буду за это извиняться. Слышишь, кукла? Не буду! Не дождешься! Никогда! За это – НЕТ!
Еще один удар:
– Я не прошу об этом! Я ведь и не прощу тебя за ребенка… Запомни! Никогда!
Мне кажется, что я скалюсь по-собачьи и даже дергаю, как перед нападением, своей верхней губой. Ладони превращаются в кулаки, и я инстинктивно группируюсь в стойку – она бьет меня долго, в какой-то момент я даже перестал считать, если ей от этого будет легче, то пускай. Надька останавливается внезапно, всхлипывая, плачет и по-детски отряхивает обе красные набитые ладошки. У кукленка от ударов по моему рылу руки теперь болят. Сейчас, по-видимому, мой выход – Прохорова с воспитанием Морозова закончила:
– Иди сюда! – подтягиваю грязную и заплаканную куклу, еложу небритой рожей по ее волосам. – Надь, прости меня…
– Нет, – бубнит мне в основание шеи. – Нет, нет, нет, нет – и тихо добавляет, – никогда!
– Да, – еще крепче прижимаю тело, – ты меня уже простила, Наденька. Я же вижу и даже почувствовал, ты так била, как будто…
– Я еще могу…
Отпускаю и раскрываю руки:
– Готов! Давай. Я жду!
Вижу, что дрожит, чувствую, что хочет, но – НЕТ! Нет! Все? Это новый старт, кукленок?
– Ненавижу тебя.
– Знаю, кукла.
– Просто убила бы, я бы разорвала тебя, разгрызла горло, растерзала тело и выела бы твое каменное сердце, Максим!
– Убивай, рви, грызи. Давай! – подхожу к ней ближе. – Ну? Чего ждешь? Тут нет свидетелей, Найденыш? О моем приходе сюда знает только твой отец, но он покроет свою «золотую куклу Прохорова». Я жду…
– Максим, – как вымученно она звучит. – Ма-а-а-а-ксим!
– Что, кукла? – обнимаю ее. – Что, Найденыш?
– Люблю тебя, – плачет и в мое лицо заглядывает с откровенной лаской. – Так люблю тебя, а ты… Ты? Ну, хоть чуть-чуть или нет? Максим?
– Ну-ну! Тшш, тшш, чего завелась? Надо успокоиться! Идем в дом, надо ванну принять – вся грязная, холодная, голодная. Ничего ведь не ела. Надь, ну что за дела?
Она своими зелено-черными ладошками мусолит мне лицо – пытается дотянуться до губ, при этом жмет щеки, расправляет брови, ерошит даже волосы, сжимает мою шею и просит:
– Поцелуй меня, ну, поцелуй меня. Ты же видишь? Я так хочу, чтобы поцеловал, обнял, приласкал, а не так… Было больно! Не нравлюсь я? Грязная? Да?
Замолчи, заткнись, рот закрой! Запечатываю – нет больше сил слушать ее унижение, я точно этого недостоин. Зверь – не человек! Он – животное, скотина, страшное жестокое чудовище, которое силой взяло ее, а теперь у Надежды все нутро болит.
– Люблю тебя, Максим, – успевает между поцелуем что-то еще говорить. – А ты? Не любишь? Не любишь меня? Обидела? Максим, ну, пожалуйста, ответь? Господи, это же пытка, а ты меня пытаешь…
Ждет моего ответа! Не могу, не готов, не хочу, не осилю это долбаное слово, поэтому только:
– Нет! – потом тихо добавляю. – Не пытаю, кукла. Просто «люблю»… Я теперь не знаю, как это, после всего, что между нами было и что со мной потом случилось, не могу понять, не разбираюсь в этом, не различаю – потерялся, заблудился и очерствел, видимо. Любовь – это ведь про доверие, уверенность в том другом, про надежность, про…
– Тебе нужно время, Зверь?
– … – молчу, но головой утвердительно киваю.
– Тогда я подожду…
* * *
*«Spending my time» (муз.) – песня группы Roxette, у Нади ретро-рингтон.
