Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)
Я вздрагиваю:
«Что это такое! Что за обращение! Так только он может называть меня. Что это за кукленок? Из маминых уст звучит, как жалкий… Господи, куренок, цыпленок, медвежонок! Что это вообще такое? Со мной так нельзя!».
– … ты здесь окажешься совершенно по другому поводу, – мама подмигивает и трясет за руку.
– Ты думаешь?
– Просто! Осмотр! И никаких таблеток, кукла! Пусть пользуется презервативом и не заставляет тебя пить химию. Ты поняла меня?
– Он никогда не заставлял. Ни разу! Неправда! Никогда-никогда.
– Все. Садись, пожалуйста. Я отойду на минутку, позвоню в часть, скажу, что задержусь.
– Ты сегодня на смене?
– Вынужденно. Так получилось. Об этом не переживай.
Она отходит от меня буквально на пару минут. Действительно, звонит по службе, вижу, как достает из сумки свой блокнот, там что-то пишет, затем улыбается, смеется, шутливо отдает приказ и сообщает кому-то о приблизительном времени их скорой встречи… Отец часто любит повторять, что мне не хватает материнской жизнерадостности и откровенного веселья, что я, как и он с людьми – неисправимый бирюк. Возможно, ему, да и со стороны, как говорят, виднее. Мама, закончив рабочий разговор, возвращается и присаживается соседкой на больничную скамейку.
– Надь, – берет за кисть, сначала гладит пальцы, прикасается своими подушечками к краям моих ногтей, а затем легко сжимает руку, – поедем отсюда. А, кукленок?
– Не называй меня так.
– Извини-извини. Это только Морозову можно?
Молчу и только взглядом гипнотизирую наши сцепленные руки.
– Это ведь неправильно. Я уверена, что ты и сама это понимаешь, только вот Прохоровский характер не дает повернуть назад, да? А-ха? А-ха, Надежда Прохорова? На-а-а-дя, прием, родная!
– Это плановый визит, а заодно я хочу задать вопросы, услышать на них ответы и получить назначение. Ты не понимаешь, мама, но для нас это чрезвычайно важно.
– Слово «чрезвычайно» я очень хорошо понимаю и, более того, знаю, а вот знаешь ли ты, когда его следует употреблять, потому как по твоим действиям, у меня складывается стойкое убеждение, что – нет, совершенно не знаешь.
– Я записалась на прием, – по-прежнему не смотрю на мать и продолжаю гнуть свою негнущуюся прямую линию.
– А зачем, детка? Позволь спросить, – она наклоняется ко мне, пытается раскрутить нечаянно полученную человеческую улитку. – Зачем? Ты плохо себя чувствуешь?
– Нет, – шепчу, еще больше отворачиваюсь от матери и взглядом бегаю по таким же жалким пациенткам.
– Есть дискомфорт, что-то не нравится, неудобно, мешает?
– Мам… – теперь мне неудобно с ней об «этом» говорить. Чувствую, как стремительно краснеют и уже горят щеки-уши.
– Что-то болит или беспокоит? – как будто бы допрашивает меня. – Если – да, то, где и поконкретнее.
– Меня волнует, что у нас не выходит, ничего не получается…
– Вы пытались? Как давно и сколько раз? Сколько было незащищенных половых контактов? Что на это все говорит Макс? Он ведь, по-моему, не в курсе, по какому ты тут вопросу. Думаю, – тяжело вздыхает, – что ты мучаешь не только себя, но и его. Стоит все же такие мероприятия обсуждать с ним вдвоем, Надя, и не поддаваться на провокации со стороны своих внутренних истерик.
– Мам…
– Знаешь, что первое этот врач, – она кивает в сторону кабинетной двери, – спросит у тебя?
– Знаю. Я ведь уже бывала у такого специалиста, даже неоднократно.
– Сомневаюсь, что с таким, прости, пожалуйста, глупым вопросом. Он спросит, как давно, малыш? Как долго и сколько раз не получалось? Он спросит, где Ваш партнер, спросит, какие контрацептивы используете, и он… Предложит для начала снять все-все физические барьеры, а уж потом, где-то через двенадцать месяцев безуспешных попыток зачатия, начнет искать причины и выдавать медицинские предположения о возможном, я подчеркиваю, возможном бесплодии одного из вас. Что скажешь, Надя? Слишком долго и всегда по страсти, без презервативов? В течение указанного мной, пусть и приблизительно, срока? А что скажет на это твой Максим?
– Мам… Пожалуйста. Пойми меня.
– Я понимаю. Прекрасно тебя понимаю, вот поэтому и не хочу, чтобы по надуманному поводу ты сейчас впадала в состояние психологического бесплодия.
Я вздрагиваю и наконец-то обращаю на нее свой воспаленный взгляд.
– Психологического бесплодия? Это…
– Я – не медик, не врач, не гинеколог, но, дорогая, – мама внимательно рассматривает мое лицо, отпускает руки и гладит мою голову, – не торопись с такими выводами, самостоятельно поставленными диагнозами, а самое главное, не скрывай и не скрывайся от любимого мужчины. С ним, слышишь, с ним с такими проблемами, а лучше по другому, более приятному, поводу…
Я быстро-быстро киваю.
– … сюда придете и вот в этом, – указывает подбородком на ближайшую дверь, а затем на следующую на той же стороне коридора, – или вон в том вам все расскажут. Надя, Надя, это блажь и выдумки! Не смей! Вы ведь даже не женаты. Господи…
Не женаты! Как она сейчас права! Права абсолютно во всем – и в моем дурном характере, и в надуманных проблемах, и в весьма сомнительном семейном статусе, и даже в том, что слишком рано о бесплодности нашей пары стала говорить. Я ведь понимаю? Понимаю! Понимаю – слишком рано! А вот про то, что не узаконены наши с ним отношения, мама попала наобум, но ведь точно в цель, даже и не метя, и здесь, как это ни прискорбно осознавать, моя вина и только – Морозов ведь предложил, я его о том, как заведенная в ту ночь просила. Теперь же он терпеливо ждет семь долгих дней с последнего озвученного предложения, а я все никак – то не знаю, то вроде сомневаюсь, то будто бы прощаю за что-то там себя:
«А если, а вдруг, а может быть, а надо?».
Хотя, на самом деле:
«Максим, я очень сильно люблю тебя и хотела бы, правда-правда, чтобы ты взял меня, неразумную взбалмошную девчонку в жены, если ты еще… О, Господи! Что я своим самокопанием с нами натворила?».
– Он сделал предложение, мама, – ей, пока одной-единственной, в этом признаюсь, но уверена, что все наши семейства о чем-то таком все же подозревают или догадываются. – Максим предложил, как положено, по всем правилам, а я, наверное, измываюсь над ним уже, в общей сложности, три недели. Я, мамулечка, тяну с ответом.
– Твою мать! Охренеть – не встать! Ты? НАДЬКА?
Мать осекается, затем бешено таращит на меня глаза и закрывает рот сразу двумя руками – крест-накрест. Через минуту шок проходит, и моя мамочка как будто бы приходит в себя, возвращается к благоразумию, но сначала очень тихо за грубость передо мной извиняется:
– Прости-прости. Вырвалось, просто неконтролируемо выплеснулось изо рта. Я – в шоке, Надя!
– Я не могу…
– Ты издеваешься над ним, что ли? Заставляешь его ждать, испытываешь на прочность ваши чувства. Специально? За что? Если не хочешь замуж или не любишь, – внимательно присматривается, как изменяется выражение моего лица, когда она выдает свои предположения, – или не знаешь, или… Три недели? Ты сейчас серьезно? Это ведь не три дня, не три часа, не три минуты. Малыш, ты точно твой отец! Он в вашем родстве теперь определенно не отвертится. Все гены, достоинства и недостатки, как под копирочку, налицо. Все-все! Абсолютно.
Мама хлопает двумя руками по своим коленям.
– Вы с ним одного поля ягоды. Упертые, я бы сказала даже, упоротые, тугие тугодумы, твою мать, – а вот теперь она очень сильно злится и, похоже, подключает режим «Галя Прохорова – неконтролируемая ярость», – вы с папой толстолобые, железные, просто бессердечные. Чурбаны законченные! БАРАНЫ! Надя, это даже неприлично…
– Я попросила его о времени, и Максим сказал, что готов ждать, вот я…
– Ждать? Ждать! А не очередной назначенный срок отматывать! Ты думаешь об этом три недели или ты надеялась на наш сегодняшний визит в столь прекрасное заведение, чтобы расставить все точки над пресловутой буквой «i»? Ты в своем уме, Надежда? Ты искала отговорки? Я права? По-видимому, да! Смотри, «Галчонок», сейчас перед тобой все тот же угрюмый черт, «Андрей»! Я разговариваю с собственным мужем в женском одеянии двадцать четыре года назад. Точь-в-точь! Антураж несколько иной, звуковой ряд, массовка – все новое, без сомнения. Я, правда, ничего не понимаю. Зачем?
Сказать или не стоит? Врать матери? Даже до такого дожилась, кукла ты, деревянная!
– Мам…
– Поднимайся и уходим отсюда. Не хочу тут быть. Все эти больницы вгоняют меня в глубокую депрессию. Ты, – она встает и протягивает мне руку, и я ее беру, – откровенная мучительница. Надежда, это самый настоящий садизм с элементами мазохизма. И себя, и его изводишь – да ты талант, Надежда Прохорова. Мне стыдно! Стыдно перед Юрочкой, Мариной и перед… Ты! Ты ведь знаешь его судьбу, знаешь, что он перенес, знаешь, что был женат, и про ребенка от той женщины точно знаешь. А ты хоть немного представляешь, что он пережил и как себя чувствовал в тот момент, когда его обвиняли тогда, а потом когда выводили, словно затравленного, избитого, покалеченного, в наручниках, или когда ему меру пресечения объявляли, как…
– Пожалуйста, хватит.
– Нет, – она сильно тянет меня на выход, к лифту. – Тебе нужно послушать, чтобы впредь не заниматься той ерундой, которой ты себя и его заодно так нечаянно наградила. Я… Это ведь я…
Мама очень завелась, она лютует, рвет и мечет, сыплет искры из глаз, и резко дергает верхними конечностями:
– … подписывала те страшные акты о том чертовом происшествии. Как пожарный инспектор – центральный район, Седьмая часть, главный по профилактике и пожарному надзору, начальник части, дежурный офицер, начальник караула! Моя подпись стоит на тех страшных документах. Моя, Смирнова и твоего, Наденька, любимого отца – крайний, безусловно, впоследствии к нашей миленькой компании подключился, когда мы дружно пытались откатить весь это снежный ком назад и выпросить у однозначно слепого правосудия хоть мизерный грамм свободы для Максима. Я непреднамеренно вынесла сыну, пусть и не кровному, а названному, моего старшего любимого брата, ужасный приговор. Я его фактически посадила! А сейчас, ты, моя золотая дочь, – она проталкивает мое тело в кабину и загоняет в угол, отрезая меня и себя от других зашедших внутрь пассажиров, – устраиваешь ему же ожидания с охренеть какими препятствиями.
Мама не знает главного – я уже однажды ему отказала! И причина… Да практически такая же! Не забеременела – значит, недостойна!
– Не испытывай терпение. Слышишь, Надежда? Решайся хоть на что-нибудь. Ты ведь хотела самостоятельности, своих решений, своей независимой жизни. А? – она шепчет и аккуратно дергает меня. – Хотела? Что молчишь, кукленок? Вот она – настоящая жизнь и серьезные отношения. Вот она – ответственность, любовь и уважение. Да, моя дорогая, там и тяготы подтянутся, и беды прибегут, а ты будешь прятаться за мамочкину юбку, отцу жаловаться, искать поддержки или… Ты…
– Мама, пожалуйста… Перестань! – всхлипываю.
– … сбежишь? Сбежишь, как всегда! При этом думая, что совершаешь великий подвиг. Это страусиная позиция, любимая Надежда! Это…
– Я не боюсь! Не боюсь. Просто…
– Трусость, Надя! Это именно она! И, к сожалению, такое же качество есть и у твоего отца, у Андрея.
У меня от удивления и, наверное, от обиды за папу широко открывается рот и вылетает глупое, ничего не означающее слово:
– А-а-а-а!
На нас в этот момент все находящиеся в лифте оборачиваются.
– Вы – сильные, волевые, но, – мать змеей шипит, – как забьете в голову какую-нибудь чушь, так ничем ее оттуда не вытащить, она, словно раковая опухоль, прорастает во все отделы мозга…
– Мамочка, – прошу ее, – не надо, пожалуйста. Я…
– Надя, детка, не потеряй любовь! Только об одном в этой жизни будешь сожалеть. Только об одном тебя прошу – не потеряй того, чего больше не сможешь отыскать. Думай, думай, но не придумывай того, чего не может быть. Не попробовала, не использовала свой шанс – обманулась. Именно так! Не обманула, не солгала, и не сбрехала – нет, это все не страшно, можно извиниться и заново начать. А обмануться – значит, навсегда потерять… И поговори с ним, ради Бога, кукла. Это слишком долгий срок, а причина настолько глупа – нет, правильнее сказать, наивна, что не стоит в разговоре с Максом об этом даже вспоминать. Решайся, кукла! Хотя мне кажется, что уже и без вас давным-давно все решено.
Я пытаюсь ее обнять, и мама быстро поддается, позволяет и сама идет на этот шаг. Я забираюсь ей на плечи и вдыхаю родной любимый запах. Теперь она шепчет мне в ухо:
– Если любишь, то не мучай и не думай. Прыгай и пари, малыш! Не придумывай. Жизнь не искусство – талант не нужен, одно лишь безграничное желание и открытое сердце.
– Простите, вы выходите или нет? Что-то произошло? Вам помочь?
Мы уже спустились и нагло с мамой держим лифт. Тут надо бы отпустить зазнайство и уступить другим людям, в том числе страшно беременным женщинам, этот большой больничный лифт.
– Да-да, конечно, – она быстро ориентируется в пространстве и с окружающими людьми. – Надюшка, ты в ресторан? Могу подвезти.
– Да, спасибо. Если тебя не затруднит, – быстро соглашаюсь.
– Никаких проблем, – кивком указывает на свою машину. – С ветерком доставлю. Хотя сейчас уже, – смотрит на часы, – тот самый час пик. Ладно, давай, кукленок. Когда бы ты еще с матерью свое время провела?
– Мам, пожалуйста, не называй меня так, – скулю и суплю брови.
– Кукленок! Макс очень прав. Ты – глупенький, мнительный кукленок! Все, закончили! Не делай матери неуместные замечания, тем более что я обеими руками только «за», и даже целиком и полностью поддерживаю изобретателя-новатора этой доброй клички! Садись-садись, бегом-бегом. Не тянем время, Надя! Не тянем и не откладываем на потом. Быстро-быстро, дорогая!
Мы с мамой шустро забираемся в машину, одновременно, как будто бы синхронно, пристегиваемся и, лихо отъезжаем со стоянки, так и не нанеся визит заранее оповещённому об этом специальному врачу…
Оглядываюсь по сторонам, с открытым ртом и улыбающимися глазами рассматриваю стоящих в транспортной коллапсирующей пробке железно-пластиковых коней. Исследую салоны автомобилей, фиксирую реакции водителей на сложившуюся обстановку, наблюдаю чужую счастливую и не очень жизнь. Люди разные! Все-все! Нет похожих друг на друга. Природа, как известно, не терпит у себя в хозяйстве плагиатов-повторений, кругом одни индивидуальности с персональными радостями и страхами.
– Да уж! Обещала с ветерком. Ну, извини, Надежда. Как получилось, но хотя бы не ногами топать и не в переполненном общественном транспорте пыхтеть. Похоже, это все надолго! Хочешь шоколадку? – она глушит мотор, перегибается за своей сумкой и мне подмигивает. – Все равно ведь стоим, сидим. Давай хоть… Поедим, что ли?
– Хочу. Но капельку, немножко, – тут же уточняю.
– За фигурой следишь? Надь, прекращай. О-о-о, – мама смешно сейчас выглядит – искренне чему-то изумляется, – твой отец и это предусмотрел.
– Что там? – поворачиваюсь и смотрю на заднее сидение.
Термос? С кофе? С чаем или молоком?
– Ну, Андрей! Вот он, весь в своем эксклюзивном репертуаре – дует на воду, один раз обжегшись на молоке, – она вытягивает колбу с пока еще неизвестным напитком и подает плитку шоколада в золотистой фольге.
– А что, такие еще производят? – я с интересом рассматриваю наш вынужденный паек.
– Надь, бери, ломай и не возникай. Ей-богу, ты как старушенция ста угрюмых лет, – она раскручивает крышку термоса и нюхает содержимое, а затем с кошачьей улыбкой возвращается ко мне. – Черный! Чернее не придумаешь! Без сахара – уверена на все сто. Та-а-ак! Жить можно – долой пробку и уныние…
С мамой всегда весело и хорошо. Она щебечет, рассказывает интересные случаи по службе, вспоминает наши детские шалости, о ком-то обязательно выскакивает компромат.
– Смирновский Лешка – принц по крови и по рождению, парень замечательный, только вот не сильно ладит с отцом.
– Угу, – просто подтверждаю.
– Наташка – умничка, как Мариночка, и аккомпанирует, и сочиняет, и дирижирует, и… Красивая элегантная девочка – очень похожа на свою мать! Но жалко, что от родителей далеко, за три девять земель. Боже-Боже, это так неправильно! Куда вы все время движетесь, сбегаете, словно спешите жить?
Возможно, выдающаяся музыкантша и приедет к нам на свадьбу, если Морозов к тому времени, конечно, не перегорит?
Просматриваю телефон – там пусто, голо, одиноко, ни одного с того единственного и пока последнего сообщения, как будто он обо мне уже забыл. Вполуха слушаю маму, а сама печатаю Максиму сообщение:
«Будет минутка поговорить? ЛТМ.»
Мне тут же отвечают:
«ЛТМ? Уверена? А когда поговорим?».
– О-о-о, – мама откладывает импровизированное угощение и одновременно с этим заводит двигатель, – пробили, наконец-то, транспортный засор. Так, Надька, пристегнись?
– Я вроде и не отстегивалась, – недоуменно рассматриваю себя и стряхиваю шоколадные крошки на пол. – Все по закону мама, все хорошо.
Строчу ответ:
«Через пятнадцать, если повезет, то может раньше»,
«Секунд?».
Эх, Максим, Максим…
«Давай через пятнадцать минут у тебя, в твоем шефском кабинете, чтобы поменьше любопытных глаз, у нас есть, что обсудить, Звереныш».
Скупой ответ:
«Р-р-р-р-р-р».
Похоже, у Морозова простаивает линия – он еще раз, более подробно, отвечает мне:
«Буду в кабинете ждать! На всякий случай закрою ресторан и выгоню голодного Смирнова, если он вдруг заявится раньше тебя. Надь…».
Опять спросить хотел, но думаю, сдержался. Правильно! Сегодня я намерена с ним говорить.
Оставшуюся часть пятнадцатиминутного накарканного мною пути я провожу, сооружая маленькие обручальные кольца… Из той странной ретро-шоколадной золотистой фольги. Скручиваю тоненькие полоски, косичкой затягиваю и аккуратно себе под безымянный палец подгоняю. Для Максима делаю пошире, а диаметр кольца измеряю на своем большом. Для него простое, широкое, надежное… Золотое! Такой себе подарок от золотой куклы любимому Зверю!
– Детка, уже приехали. Надежда? Ты меня слышишь? Очень интересно! Красивые обручальные кольца получились! Мне нравятся, – мама замечает мое внезапное ювелирное творение, – особенно твое. Такое тоненькое, мелкое, словно сделано на маленький пальчик ребенка. Мужское, конечно, помассивнее будет. Надь, ты чего?
– Спасибо, мама, – тихонько шмыгаю носом и аккуратно прячу кольца в картонную обертку из-под этого же шоколада. – Спасибо.
– Господи, да за что?
– За шоколад! – вскидываю на нее взгляд, быстро вытираю слезы и стараюсь немного повеселеть и улыбнуться. – За кофе, за беседу, за то, что забрала меня, за то, что привезла сюда… К нему!
– За кофе скажешь слова благодарности своему отцу, он у нас чертовски предприимчивый, но… Иногда… Господи, Прохоровы, как я вас обоих люблю!
– За то, что помогла принять решение, наконец, – продолжаю говорить.
– Надеюсь, верное, Надежда. Потому что правильного точно не существует. Не стоит измерять такие события правильностью своих действий и суждений. Все здесь! – она прикладывает руку к моей левой половине груди. – Не стоит полагаться на голову. А тебе, кукленок, ее надо рядом с Максом на хрен, прости, пожалуйста, отключать.
Я тянусь к мамочке за поцелуем, а вместо этого получаю тесные объятия, совместные покачивания из стороны в сторону и ее беззаботный смех:
– Надька, только о сроках свадьбы предупреждай заранее. А то твой отец с ума сойдет от всех этих подготовок, он свой перфекционизм разложит на всех нас. Ты поняла меня, кукла?
– Так точно.
– Так, – она резко отстраняется и практически отталкивает меня. – Все, давай отсюда, вали-вали, проваливай, малая, дуй на выход. Чтобы духу твоего тут не было через… Одну, две, три…
– Пока-пока, – стрелой вылетаю наружу.
Аккуратно прикрываю дверь и сразу же прикладываю голую ладошку к боковому стеклу. Мама совершает зеркальный жест, а затем смешно сводит к носу глаза и показывает розовый язык. Господи! Сколько этой веселой женщине лет?
Захожу через центральный вход в наш ресторан со смешным названием «Накорми зверя» и, не обращая на посетителей и обстановку внимания, быстро прохожу на кухню с единственным вопросом:
«Где Максим?».
– Надежда, привет! – его помощник меня, как обычно, очень радостно встречает. – Ищешь шефа?
– Олег…
– Уже минут пять, как пошел в свой кабинет. Сказал, что какое-то дело организовалось. У нас, как видишь, все хорошо, линия идет, цехи пашут, официанты суетятся, вот я, – гордо задирает нос, поднимает руку с шумовкой и смеется, – его и отпустил! Морозов тут не нужен – сегодня своими скромными силами обойдемся! Без него!
Естественно, потому что:
«Морозов нужен только мне!».
С улыбкой удаляюсь вон из этого пахучего помещения. Абсолютно не мое место – ни готовить, ни помочь на весьма важном участке ресторанной деятельности этим поварам я точно не смогу.
Поднимаюсь на цыпочках по совсем не скрипящей лестнице. Зачем тогда так делаю – не знаю, просто развлекаюсь, от всей своей души веселюсь.
– Разрешите, – стучу тихонько в дверь. – Можно? Войти…
Тишина – нет ответа. Еще разок – тот же устойчивый закрепленный результат! Хм…
– Максим? – приоткрываю в темное необжитое помещение дверь, засовываю внутрь нос, затем протягиваю шею и обвожу блуждающим взглядом обстановку, а снаружи, думаю, даже слегка отклячиваю зад под чей-нибудь неосторожный или намеренный шлепок-удар. – Максим, ты здесь?
Не понимаю – никого нет, свет не горит, те самые сумерки-новолуние-затмение и долгожданный рассвет.
– Максим, – шепчу и полностью, закрывая плотно за собой дверь, вхожу. – Максим, ты здесь? Пожалуйста. Где ты? Не надо, не пугай меня.
Господи! Его тут нет! Со вздохом оборачиваюсь и…
– Привет!
Твою мать! Да просто… СУКА! БЛЯДЬ!
Я прыгаю, визжу, бью воздух тонкими руками, как крыльями и кругами ношусь по этой комнате, с дебильным криком:
«Дурак! Дурак! Дурак!».
Морозов быстро ловит взлетевшую невысоко «птичку» и тут же крепко прижимает к себе:
– Ну-ну, перестань! Вот я – идиот проклятый! Опять? – немного отстраняется и вниз глазами спускается. – Опять? Надя, ты… Нет? Или да?
– Идиот, кретин, козел. ЗВЕРЬ! – кулачками рублю воздух, задевая грудь Максима. – Что ты за человек такой? Ну…
– Прости, прости. Правда, хотел сделать сюрприз. Немного напугать…
– Немного? Это, ты считаешь, немного? Я тут чуть инфаркт не получила, я чуть не умерла, у меня тут приступ, давление поднялось, пульс зашкаливает, – но внезапно накатившая ярость так же неожиданно и отступает, и я значительно, желейной массой, обмякаю в его руках. – Макс, Макс, почему ты такой?
– Какой?
– Такой! – объясняю, как ребенку. – Ну, вот такой! Такой! Такой!
– Надь, не понимаю, «какой-такой»?
– Любимый, – плачу щенком и трогаю его лицо. – Любимый, любимый, хороший, хороший, мой, мой…
Он перехватывает губами мои руки и всасывает каждый палец, а в моменты их перемены степенно говорит:
– Потому что ты меня любишь, кукленок! Ты без меня жить не можешь! Так скучаешь, что даже не боишься в темную нежилую комнату зайти! Так бредишь мной, что даже ночью шепчешь: «Еще, еще, еще Максимочка, хочу еще».
– Вот этого точно не было, – выдергиваю руку и тут же прикладываю ее к его плечу. – Не ври, Зверюга! Не было такого! Никогда не просила… И не попрошу.
– Ну, я по сердцебиению и твоим красным щечкам понимаю, что ты, женщина, очень хочешь попросить.
Я успеваю только пискнуть, как меня подкидывают вверх и всем телом загоняют, как непослушного ребенка, в ближайший угол.
– Сейчас начнешь просить. Уже слышу и предвкушаю.
– Нет! Не дождешься! Никогда!
И тут же получаю сладкий поцелуй в шею, ощутимый, но безумно нежный укус, потом мужской издевательский смех и сладкий звук:
«Чмок! Чмок! Чмок!».
Ну гад же! Скотина зверская! Ничего не скажешь.
– Ты что делаешь? Следы оставишь. Максим, перестань.
– Вот и прошения пошли. Но я голоден, а значит, к твоим просьбам до моего насыщения абсолютно глух.
– Есть предложение, – дышу часто-часто, успеваю только краткие фразы формулировать. – Не просьба! Слышишь, Макс?
– Ой, детка! Подождет! Иди сюда…
Максим прокладывает дорожку поцелуев по моей шее к скулам, в уши, потом основательно запутывается в волосах – сдирает зубами резинку и лицом зарывается в распущенный пучок.
– Макси-и-им, пожалуйста. Это важно…
– Говори!
– Опусти меня на пять минут, – оттаскиваю его лицо от себя и заглядываю жалостливо в глаза. – Клянусь! Пять минут – не больше! А потом, надеюсь, мы продолжим с того места, на котором остановились. Если ты… Захочешь.
Он физически с выдвинутым ультиматумом соглашается, плавно опускает на пол и стопорит двумя руками по обеим моим сторонам:
– Слушаю, кукленок! Я – весь сосредоточение и внимание!
Думала, что будет проще. Раз и:
«Да, Максим!».
– Я… – смотрю ему в глаза, а руками шурую в карманах своего коротенького пиджака. – У меня тут… Ты не мог бы чуть отодвинуться и…
– Не было такого уговора. Ты попросила только отпустить. Это реализовано в полном объеме, а на иные условия я своего согласия как будто не давал.
Я упираюсь двумя ладонями в мужскую грудь и все-таки вынуждаю его ослабить свою хватку.
– Максим, – нащупала импровизированный футляр с обручальными колечками. – Максим… Максим…
– Что случилось, Найденыш? Ты меня пугаешь? Где ты была? Это как-то связано? Надь, не тяни, у меня сейчас сердечный приступ будет. Ты…
– Женись на мне! Пожалуйста, – опускаю голову и рассматриваю бумажную обертку и два смешных кольца. – Это…
– Ты позволишь? – он тянет тонкое, женское, мое.
– … – не произношу ни звука, сглатываю и утвердительно киваю.
Максим очень бережно надевает мне на палец скроенный в мамином автомобиле фольгированный ободок. Он каких-то жалких пару минут рассматривает мой обручальный палец и тут же прикладывается губами к маленькому кольцу.
– Можно я? – моя очередь, и я зачем-то спрашиваю.
– Если ты не против, не возражаешь. Согласна?
– Нет! Это…
– Твое «да»? Ты…
Дрожащими руками беру его левый безымянный палец, а он с улыбкой забирает его назад:
– На правый, детка.
– А сердце же слева расположено. Почему на правый? Ты уверен? – с опаской и недоумением рассматриваю ту руку, на которую Макс уже мне водрузил знак своей безоговорочной любви.
– Малыш, на правый, только на правый. Потом традиции объясню. Пожалуйста, я хочу уже на правах мужа тебя поцеловать и…
Быстро исправляю свою оплошность и надеваю игрушечное кольцо. Затем рассматриваю свое бумажное творение и делаю аналогичный жест с поцелуем:
– Люблю тебя, Максим.
– И я, – незамедлительно мне отвечает. – И я, Наденька, очень сильно люблю тебя. Иди сюда, иди ко мне, хочу поцеловать…
– Фу! На хрен! Бля-бля! БЛЯДЬ! Твою мать! Вы охренели? Твари! Развратники! – Смирняга орет, словно его охватил тот самый вселенский стыд. – Вы хоть бы дверь, сука, закрывали. Морозов, ты оху…
– Закрой свой рот, ЛешА, и ту самую дверь с той стороны тоже, на всякий случай. Что за манеры у принца голубых кровей? Врываешься! Орешь! Жену мою пугаешь!
Смирняга настойчиво заходит внутрь, запрыгивает на диван, который стоит у моего Максима в кабинете, укладывается на бок и подпирает щеку руками:
– А теперь эротика, мои дорогие друзья! – напевает какую-то до боли знакомую мелодию. Господи, это что… «Эммануэль»?
– Леш, правда! Заканчивай весь этот фарс и выйди на фиг. Я сейчас к тебе спущусь, и мы разберемся с тем, что ты там доставил для эстетических нужд нашего ресторана, – Максим лукаво подмигивает мне. – Слышишь, Смирнов?
– Он медленно снимает с ее груди… Что там на тебе надето, Голден Леди? Ни хрена не вижу, Зверь, сдвинься в сторону, отойди. А пусть будет… Кружевной бюстгальтер! Запускает свои огромные жаркие руки ей в трусы и начинает…
– Так! – мне кажется, что мой Максим краснеет и прикрывает со стеснением глаза. – Хватит, я сказал.
– Завелся, да? Завелся? Надь, он там дергается, дрожит. Предвкушает…
– Я, пожалуй, выйду, – предлагаю наиболее оптимальное решение в свете сложившихся так неудачно, чего уж тут скрывать, обстоятельств. – Оставлю мальчиков наедине, пусть помечтают.
Аккуратно выпутываюсь из звериных сетей и прохожу мимо лежащего вразвалочку, но на боку, Смирнова:
– Жениться нужно, Алексей. Или завести себе девочку – ты станешь человеком и, возможно, немножечко добрее.
– Умыла, кукла! Ну, умыла же! Так, – подскакивает, хватает меня и мордой утыкается в живот.
Я четко слышу, как откровенную пургу ворнякает:
– Хочу быть дружком, хочу быть дружком, хочу быть дружком. Повлияй на своего мужа.
– Это все к Максиму, Алексей Максимович. Со мной не утруждайтесь, мой недооцененный Смирновский принц, – оттаскиваю его за волосы, он смешно кривит рожу, склоняюсь к его лицу и шепчу. – Не задерживай Морозова. У него одно незавершенное дело. А там, – указываю на свой низ живота, – я уже «вся пылаю и горю, теку и изнываю от желания». Записывай, чувак, пока я добрая, и пользуйся на здоровье – и да, на соавторство не претендую, люблю единолично на лаврах почивать. И еще, я по два раза не повторяю, Леша. Так что…
Делаю красноречивый жест – мол, рот себе крупным крестиком шью. Смирнов миленько краснеет и заглядывает через мое тело на Макса:
– Зверь, как ты с ней живешь? Она же дьяволица, демон секса и богиня порноиндустрии. Хоть и в этих оборванных штанах. У меня от ее прикосновений уже член стои…
– Закрой рот, похабник! Найденыш, подожди меня, – Максим указывает взглядом, где именно мне следует находиться до его прихода, – хм-хм…Там. Не обижаешься, кукленок? Я очень скоро – начищу рожу Леше и к тебе спущусь.
– Вай-вай-вай, – Смирняга смешно кривляется, а я улыбаюсь. – Меня от вашего сахара сейчас стошнит, молодожены.
Выхожу из кабинета нашего, но только мной любимого, шефа с кольцом на пальце, с одобренным свадебным предложением, возбужденная и до безобразия счастливая. Спускаюсь в общий зал, занимаю самое дальнее место и заказываю себе сытный обед. Официант, обслуживающий меня, замечает золотую полоску на том самом пальце и вежливо поздравляет:
– Надежда, очень рад за Вас! Это ведь наш шеф?
– Спасибо, Станислав. Есть такое! Немного, – подмигиваю ему осторожно, показывая, что это пока все же секрет. – Тебе у нас нравится? Все в порядке?
– Очень. Да, спасибо, все устраивает и коллектив молодой. Это первая работа, шеф взял без опыта и сразу доверил общий зал. Для меня это важно и почетно…
– Рада за тебя.
– Ваш заказ будет готов через…
Нас нагло, по-столичному, беспардонно прерывают:
– Прохорова? Надежда? Ведь это ты. Девочка? Не ожидал тебя увидеть! Не ожидал! То-то я смотрю знакомый почерк на стене, стиль исполнения, выбор натуры, да и весь этот дизайн, всякие штучки, кованые решетки, этот кофейный аппарат. Ты развернулась… Не думал, что когда-нибудь такое выдам, но ты, солнышко, не бездарность, у тебя определенно есть неподражаемый вкус…
