Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"

Автор книги: Леля Иголкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

Глава 17

– Максим, ты не подумай, пожалуйста. Я обычно так себя не веду, – шепчет где-то рядом. – Это какое-то помутнение рассудка или полное его отсутствие, ей-богу. Самый настоящий бред и откровенное неуважение, и даже нелюбовь к себе, чтобы так сильно запустить собственное жилье и, в частности… Боже мой! – шепчет и скулит. – Божечки! Эту кухню. Что я натворила? Дура! Мне очень стыдно, как женщине. Сама не понимаю, что тут хотела произвести, но я злилась, злилась… Точно! Была не в себе!

С таким-то рвением сотрет в порошок рабочую поверхность – Надька нервничает и психует, работает и приговаривает, сама себя клянет.

– Тише-тише, грозная женщина. Абсолютно ничего не думаю, – быстро обрываю уничижительную речь кукленка. Боюсь даже представить, что она сейчас тут выдаст – ни к чему, не стоит, и так еле-еле успокоилась, а тут, похоже, по-новому начнет.

– Ты ведь даже недослушал, – вроде, как и возмущается. – Сразу перебил!

Ну, мерзавка! Ведь убираем, по ее милости, кухню, как заведенные мартышки, уже проклятых два с половиной часа, и все как-то не разгребем тот завал, организованный Надеждой за несчастные пять дней, в течение которых отсутствовали опека ее родителей и мое звериное внимание. Да ты талант, кукленок! Определенно, мощный талант – такой не согнешь и по ветру не развеешь! Ты погляди на нее, она еще и губы дует, мол, недослушал, недоглядел. Улыбаюсь от всех этих мыслей, а другие нехорошие отгоняю. Это ведь не конец, детка? Не конец! Ты сейчас там мне в любви признавалась, а потом можешь и спящему сердце выжечь, горло разорвать или что она там еще про экзекуционные меры предлагала… Думаю, что стопроцентно не конец! Об одном прошу, только бы не сбежала как тогда, шесть лет назад.

– Надь, ты мне лучше скажи, что с холодильником? – уточняю, потому как очевидно, в доме на завтрак, обед и ужин ничего съестного и приготовленного собственными руками нет. Знал бы, захватил из ресторана. А теперь что, Олежку приглашать? Пусть подмастерье притянет мне сюда пищевые баулы…

– Работает, – неуверенно добавляет, – вроде. Там много всего, Максим.

– Продукты? Ты что-нибудь реализовала?

– Папа помог, когда вещи мои отвозил.

Прохоров еще и помог? Тонкая работа, Андрей Петрович! Чрезвычайно тонкая и ювелирная – мАстерская, я бы сказал!

– Там много всего, Максим, только я ведь… – останавливается за моей спиной и точно мнется. Чувствую ведь, как дышит и сопит между моих лопаток. – Я не неряха, Макс. Просто…

– Была немного не в форме, Наденька? Злилась и кричала. А проклинала? М? Ответь! Последнее – просто, чтобы я знал, откуда прилетит снаряд. Кукленок, ты чего? Что ты там делаешь?

– Я… – осторожно трогает мне спину, стягивает ткань рубашки, тем самым расстегивая пуговицы на моей груди.

– Прекрати, не нужно. Надя, слышишь? Давай лучше разберем это все, да поедим, как можно скорее. Мне не нравится, что ты совсем не думаешь о своем питании. Ты такая тоненькая, красивая, спортивная, но, извини, кукленок, чересчур худая. На тебя больно смотреть.

– Наверное, потому что я не умею готовить. Черт! – игры с тканью резко прекращает и, похоже, дергается и не знает, куда теперь руки свои деть.

– Что такое? – оборачиваюсь и лицезрю этот живописный вид.

Стоит грязнуля-кукла и рассматривает всю восхитительную, тут без кавычек – мы с ней уже немного постарались, кухонную картину.

– Если я беременна, то мне нужно усиленно питаться? Да? Ведь так, Максим? – ищет взглядом одобрения.

Не знаю, что ей теперь сказать. Да? Или будь, матушка, добра, позаботься о нашем будущем ребенке? Или, женщина, не переживай, там может ни хрена и не получилось, а ты тут уже заранее истеришь? Или извини меня, что так с твоим телом посвоевольничал, однако, не обещаю, что впредь делать этого не буду? Или…

Откладываю тряпку и пытаюсь подтянуть ее к себе – нет, не дается – думаю, не доверяет, она уверенно отступает и делает шаг назад.

– Давай не будем пока об этом говорить. Когда случится, тогда развернем активность и начнем что-то предпринимать.

– Но, если… Я ведь могу ребенку навредить таким своим неполноценным режимом, голоданием, нехваткой витаминов испортить или замедлить, в конце концов, его развитие. Господи! Что же это? Да, Максим?

– Что ты будешь есть? Какой там у нас прием пищи по расписанию? М?

Определенно время ужинать, а мы еще себя не вымыли, зато отдраили настенный кафель и кухонный пол, и от души помечтали о не зародившихся, по всей видимости, дочери или сыне. Смотрю сейчас на Надежду и понимаю, что кто-то еще и до нервного срыва уже дошел.

– Надя, иди в душ, пожалуйста. Не знаю. Прими ванну, попарься там, пену расплескай. Я тут закончу, а потом что-нибудь тебе приготовлю. Хорошо? Ты там заодно спокойно подумаешь, выберешь и закажешь. Раз, – подхожу все-таки к холодильнику, чтобы проверить, что ей Андрей привез, и улыбаюсь от такого изобилия, – тут все в порядке, то я спокоен, с голоду сегодня не умрем.

– Помнишь тот бульон?

– Бульон?

– Ты мне как-то тут готовил. Ну, в ту ночь, когда я, как воришка, забралась сюда, а ты здесь отшельником скитался. А?

– Понял. Понравился супчик?

– Легкий и очень вкусный. Там что-то особенное в рецепте?

– Я тебе для аппетита туда добавил плавленый сырок, кукленок. Кто плохо ест, тому для затравки дают скрытое лакомство.

– Как собаке?

– Надя, перестань.

Она кивает в знак согласия, затем медленно откладывает тряпку и по-детски вытирает руки о штаны.

– Максим?

Хотел бы, Надя, отозваться, но не могу! Кто-то определенно требует меня на том конце телефонной линии – это батя, а я – его нерадивый сын совсем забыл, просто напрочь отшибло, что они с мамой собирались сегодня ко мне заехать, так называемый плановый визит с проверкой нанести, заодно что-то передать и заменить. Если папа с мамой в гости едут, то это однозначно касалось бы постельного и повседневного белья. Черт! Просто вылетело из перечня моих недельных мероприятий! Да запамятовал! Просто наглухо. Вот же я неблагодарная свинья!

– Алло, пап, привет! – в трубку говорю, а подбородком осторожно, не настырно, указываю кукленку, что ей пора на выход, пойти в душ, в конце концов, и привести себя в надлежащий человеческий вид.

– Максим, а ты где? – отец спокойно спрашивает. – Я не перепутал? Сегодня, вроде как, мы у тебя должны были встречаться?

Где я? Я, наверное, в гостях у Нади Прохоровой. Так будет правильнее описать наше с ней добровольно-принудительное соседство. Если честно, то еще и не решил. Мы с ней не обговорили, просто не успели, не дошли до этой слишком злободневной темы, где я буду сегодня спать и ночевать. Ее отец просил за Надькой проследить – это его мне строгая родительская заповедь, но хозяйка все-таки тут она и как ей заблагорассудится, так тому и быть.

– Я в доме Петра Андреевича…

– Прохорова? – батя не дает мне договорить, как-то даже «невоспитанно» перебивает. – Охренеть! А что такое? Не понял. Андрей мне ничего не говорил.

Вот и замечательно, вот и хорошо. Пусть так и дальше пока будет. Я у Надежды, кстати, тоже не успел выяснить, что Андрей ей там наговорил о своей осведомленности в наших шестилетних отношениях.

– Максим?

Похоже, слишком резко отключился и замолк – надо заново вступать в игру.

– Я здесь.

– Ты у Прохоровых? Что-то произошло? Мы с матерью у тебя под дверью в ресторане. Нам приехать?

Думаю, сейчас отец крутится волчком перед ничего не понимающей мамой и делает безумно озадаченное лицо.

– Пап, это долго объяснять. Но все в порядке. Надежда заболела, взяла официальный больничный, а Андрей попросил пока за ней немного присмотреть…

– Андрей?

– Петрович, – за каким-то хреном, по-видимому, ни к чему и уже слишком поздно уточняю. – Андрей Петрович, я его имел в виду.

– Вы, – папка начинает шепотом подкидывать какие-то опасные вопросы. – Вы…

– Мне очень неудобно говорить. У Нади, слава Богу, нет температуры, видимо, что-то съела некачественное, отравилась. Полностью мой косяк…

– Мама вышла, сын, отошла, ушла на улицу, тут как-то душно на этаже, пошла на свежий воздух, а я тут сейчас один, – слышу уже более бодрый папин слегка запыхавшийся голос, – ты и она, то есть Надежда, это то, что я думаю…

Боюсь даже представить, что он думает обо всем этом сейчас и в каких красках наше продолжение представляет!

– Я… Отец прости меня. Но мы не будем ни о чем таком говорить.

– Да чтоб вас всех разорвало! Вот так значит? Как что-то, так Шевцов, ты у нас задира, ты помоги, ты приголубь, твою мать, вытащи доблестного сына из тюрьмы. А как что-то хорошее, приятное, блядь, одухотворенное, так… Юра, вон поди! Баста! Вы меня заколебали…

– Отец! Мы… У нас… Послушай, это не телефонный разговор, а сейчас поздний час, чтобы такое обсуждать или… – пытаюсь сгладить образовавшуюся неловкость.

– Значит, поздний. Понял, все ясно. Лады! Когда обратно тебя ждать? Нам с матерью тут посидеть или мы на этот вечер можем быть свободны?

А я не знаю, что сказать! Правда-правда.

– Поезжайте домой, конечно. Очень некрасиво получилось. Папа?

– Что?

– Маме передай привет.

– Обязательно, несомненно, – он замолкает на одно мгновение, а потом аккуратно задает вопрос. – Андрей знает? Прохоровы в курсе, что вы это, ну с Надей… Максим, я прошу тебя, это важно, она – семья! Галя – моя сестра, а Андрей… Мы с ним не один пуд соли съели вместе…

Я помню про нашу типа «родственную» составляющую – как такое вообще можно забыть. Когда-то, шесть лет назад, она и сыграла в наших с кукленком отношениях существенную, я бы сказал, ключевую роль в разрыве:

– Заткнись, Зверь, и успокойся. Ты трахал двоюродную сестру! Пошел вон!

И не сестру, и слава Богу, но на шесть лет я однозначно замолчал, а надо было добиваться, вот как сегодня, например, при разговоре с Прохоровым или с ней на заднем дворе.

– Да. Я ему представился.

Думаю, что не стоит больше никому знать о том, что Андрей собственноручно свел тот самый дебет с кредитом и вычислил нас по неосторожной Надиной фотографии, и просто по итогу прижал меня к стене.

– Лады! Ну, тогда передавай Надежде привет и наши пожелания ее скорейшего выздоровления.

– Передам обязательно. Спасибо.

Мы отключаемся с ним практически одновременно, откидываю телефон на стол и осматриваюсь на хорошо знакомой кухне. Я ж тут жил, поэтому ничего в диковинку или в новинку – все теплое, родное, знакомое и близкое. Жил, правда, один! Но не с ней. Куда она пошла? В какую комнату? На первом или втором этаже? Хожу по коридору и прислушиваюсь. Похоже, тут! Наконец-то, эту даму вычислил.

– Надя, – тихонько в дверь стучу.

– Я… Здесь, – осторожно, словно прячась, отвечает.

– Можно? У тебя открыто?

– Да. Но Мак…

Я не буду больше спрашивать разрешения – это точно ни к чему! Открываю дверь и внутрь захожу. Она сидит на бортике наполненной водой и пеной ванны, совершенно не раздевшись, по-прежнему в том обезображенном грязью и моющими средствами свитере, в распахнутых на уровне ширинки джинсах, с босыми ногами и распушенной, растрепанной копной.

– Надь, я думал, ты уже помылась, а ты даже не приступила. Ну, в самом деле, поздний час! – как неразумную журю.

Кукленок неуверенно приподнимается и с опущенным стесняющимся видом подходит ко мне.

– А ты?

– Если не возражаешь, то хотел с тобой, – пытаюсь и без слов ответ ее прочесть. – Если – нет, Надя, я выйду. Слышишь? Не буду смущать или настаивать.

– Угу.

– Надя, я могу остаться?

Тонкие пальчики, словно нить в канву, протягивают каждую пуговичку через слишком плотные петлицы – одну за одной, одну за одной, а я от этого с блаженной рожей плыву. Она раскрывает полы рубашки и раскрашенными в бриллиантовый зеленый ладонями проглаживает мою грудь.

– Как руки? Что с коленками? – я интересуюсь. – Девочка-зеленка, Надя, ку-ку?

Пока она гипнотизирует мою грудь неспешными круговыми движениями, я умудряюсь склониться носом и губами к тонкой шее, а там меня встречает неоднозначный мохнатый воротник. Фу! Морщусь и даже чихаю. Это надо прекратить, а в идеале на хрен разорвать всю эту долбаную мешковатую херню.

– Можно снять? – глазами показываю свое намерение избавиться от этого безумия.

Не отвечая, поднимает руки вверх.

– Кто тебе звонил? – она мне задает вопрос, пока я стягиваю лохматый грубый свитер. – Из ресторана? Что-то там случилось?

– Нет. Мой отец, – откидываю в сторону ее одежду и зрительно отмечаю, как она дрожит. – Замерзла? У тебя температура, знобит?

Пальцами трогаю сначала лоб, а затем касаюсь невесомо всех выскочивших на ее груди мурашек, при этом невольно улыбаюсь и облизываю губы, словно я голодный и так бы ее съел!

– Нет. Просто немного волнуюсь.

– Чего?

– Не спрашивай, Максим. Просто подожди немного. Ты говорил о времени, которое я тебе должна дать, если… Ты понимаешь, о чем я пытаюсь тебе сказать?

– Надя, – медленно пропесочиваю через пальцы отдельные слипшиеся локоны, подношу к своему лицу и вдыхаю нежный запах, – я помню, все помню, что говорил, но это ведь не значит, что мы должны быть врозь, не вместе, что, как чужие, как ни разу не встречавшиеся, словно дикари. Ты сегодня призналась, что любишь меня, кукленок, а я сразу не смог тебе ответить, но это ведь не то, о чем ты сейчас наверняка думаешь…

Она вдруг резко прикладывает руки к моему рту и практически выкрикивает:

– Тшш, тшш, тшш! Нет! Не говори.

– Погорячилась, значит, со своим признанием? А теперь передумала?

Молчит!

Укладываю губы на ее обнаженную шею и начинаю очень медленно по ней водить. Точно знаю, что балдеет, уверен, что у Прохоровой прикрытые глаза, сейчас еще подключится звуковое сопровождение – три, два, раз и…

Вуаля!

– Ммм, Максим, мне так приятно. Макс?

– Да? – не отпускаю объект своей ласки ни на минуту, даже ничего не хочу ей говорить.

– Мой отец? А как он… Ты сказал, что он тебя сюда направил.

О том, что ее отец все раскрутил и обо всем шесть месяцев догадывался, Наде знать точно ни к чему! Мужская солидарность, плюс эта откровенная наша с ней старая фотография и я фактически ему негласно пообещал за ней тут присмотреть, все играет за то, чтобы я ничего про папино участие в ее недолгих поисках лишнего не говорил.

– Он пришел сегодня в ресторан, кукленок. Я стал спрашивать про твое самочувствие, а он сказал, что обманул систему и оформил своему золотцу больничный лист – папа сдал тебя, кукла. Вот так по фактически неполному щелчку его пальцев ты стала откровенной лгуньей и симулянткой, а потом я у него спросил, как бы так тебя проведать. Так мы и завязали разговор. А потом…

– Он в курсе? У тебя ведь были ключи, не помню, чтобы двери тебе открывала. Отец знает? Господи, Господи…

– Надь, – отстраняюсь наконец, – это ведь не проблема, слышишь? Да, Андрей все знает, и он дал мне «зеленый свет».

– Что? Что это означает? Андрей? Ты зовешь его по имени. Это как-то весьма самонадеянно…

– Он попросил называть его именно так, я пытался отчество добавлять, но твой отец настаивал. А это все означает только то, что требуемое нам время, то, о котором я тебя просил, у нас точно есть.

Расстегиваю, стараясь не касаться ее нежной кожи, крючки бюстгальтера, затем спускаю его с плеч. Надька съеживается, прикрывает грудь руками, словно не родная, и, как загнанный зверек, осматривается с недоверием по сторонам. Я легко касаюсь замазанных зеленкой предплечий, но в сторону их не развожу. Не хочет, значит, и я пока настаивать не буду. Замечаю, как без конца по-дикому отводит свои глаза.

– А ты до конца не раздеваешься? – наконец-то спрашивает, когда ко мне взглядом возвращается.

– Мне кажется, это твоя оплошность, Надька. Ты только дрожишь и суетишься, как при восшествии на приготовленное лобное место, стоишь тут, как перед палачом. Меня не раздеваешь, не стимулируешь на дальнейшее наше продвижение по водным процедурам, на сексуальную игру. Что такое? Я тебя пугаю? Или что-то хочешь выяснить, спросить?

– Да, у меня есть несколько вопросов, и я не знаю, как задать их, и что в результате, в качестве ответов, я могу получить, какая будет реакция и последствия. Понимаешь? Будет ли это твоя обида, недоверие, ложь или окончательный разрыв. Но я хотела бы знать, для меня это важно. Слышишь?

– Внимательно! Но, – тут же поднимаю вверх указательный палец, – твои вопросы – мои ответы, а потом тогда мой закономерный черед и твоя лебединая исповедь. Договорились?

– У тебя всего один будет? – удивленно уточняет. – Или ты там много заготовил?

Да, детка! Всего один, но он полноценной мирной жизни с тобою рядом мне не дает.

– Впрочем, как пойдет, но изначально все-таки один, зато какой! Блиц, с подвохом, с той самой звездочкой! На жалкие тридцать секунд размышлений, без дополнительного времени или помощи друга, зала, – даже пытаюсь превознести его надуманную значимость. – Но дамы вперед, а я готов нести ответ за все!

– Максим, – расстегивает наконец-то мой ремень, а я похотливо улыбаюсь, – ну, перестань так скалиться, ведь отвлекаешь.

Она шустро расправляется с моими брюками, вжикает бегунком, запускает руки под пояс и стягивает грубую ткань по бедрам, при этом осторожно задевая нижнее белье. Я же вздрагиваю, как дрыщ зеленый.

– Максим?

Быстро переступаю, освобождаюсь и отшвыриваю штанины в сторону.

– Да ничего ж не происходит. Просто ведь стою, даже руки вроде бы не распускаю, – отвечаю и широко развожу их в стороны. – Ну!

– Как зовут твою жену, с которой ты расстался, бывшую? – вижу, что очень настороженно спрашивает. – Она очень красивая, словно неземная, восточная красавица.

Красивая, холодная, чужая и предательница, а ты – моя… Родная!

Боится разозлить или обидеть, или вызвать иной шквал моих неконтролируемых эмоций? Сука! Надя! Не пойму, за каким хреном она сдалась тебе?

– Мадина, – все-таки отвечаю, ведь уже пообещал. – Надь, если речь пойдет об этом, то там все в прошлом, возврата точно нет и не будет однозначно, тем более что там криминальная составляющая даже организовалась. Давай, как-то побыстрее расправимся с этим грузом, сбросим балласт и дальше, выше полетим.

– А сына? Максим, как мальчика зовут и сколько ему лет? – Надежда завелась и не унимается.

Так и знал! Так ведь и знал, что не закончен тот наш неудавшийся вечерний разговор. Только бы сегодня ничего тут вдребезги не расколошматить, не разнести. Андрею ведь уже пообещал!

– Надя, – останавливаю ее движения, перехватываю руки, осторожно сжимаю, тем самым заставляю ее поднять на меня глаза. – Я должен тебе кое-что сказать, – прокашливаюсь, на секунду прикрываю веки, а затем резко их открываю, – он – не мой и ему три года. Мальчик – не родной, он от другого мужчины, от ее нынешнего мужа. Так уж вышло, кукленок! Такова жизнь.

Она застыла с призывно открытым ртом, словно в неестественной улыбке, и слов вообще не произносит. Ступор! Оцепенение! Кататонический опупеоз!

– То есть? – но тут же, по беззвучной кем-то поданной команде, внезапно отмирает.

– Мальчик, его зовут Ризо, не родной. Он мне не сын, Надя. Так получилось, трудно уложить и что-то внятное принести в качестве какого-то адекватного объяснения…

– Я… Господи… Я ведь… – прикрывает рот обеими руками.

До нее дошло, вернее, она вспомнила, по всей видимости, недавний диалог на кухне, когда она пыталась сопоставить нашу идентичность и усиленно твердила, что мы с мальчишкой одно лицо.

– А почему ты раньше мне не сказал, зачем слушал бред, который я выдавала в тот вечер, в ресторане, про то, как вы с ним похожи. Если… Или ты только сейчас узнал? Как это возможно?

Продолжать ей врать или признаться и сказать, что факт той самой супружеской измены Мадины мне был уже известен – Велихов по-адвокатски с мужским апломбом растрепал. Что выбрать?

– Найденыш, тут ведь нечем гордиться! Пойми, пожалуйста. Гришка сказал, что у бывшей были результаты анализов генетической экспертизы – он даже предоставил их мне, в которых было указано, что мое участие в деторождении мальчишки составляет полноценных ноль процентов. Я узнал недавно, до этого, конечно, у меня не было в отцовстве никаких сомнений. Твою мать, Надя, я переживал, когда меня лишили родительских прав, пока я отбывал срок на зоне за преступление, которого на самом деле и не совершал. А на финал еще и это всплыло, как сама знаешь что! Все это однозначно не для огласки. Пойми меня, пожалуйста. Слышишь, детка?

– Я понимаю-понимаю. Но зачем скрывать, что ты имеешь сына? Пусть до момента раскрытия таких неприятных тайн. Это что, какая-то игра, ловушка, или ты стыдился…

Я не хотел с тобой делиться тем, чего с тобой же был лишен! Ты не была беременна, шесть лет назад твой тест был отрицательным, а ведь я, дурак, так искренне надеялся, что это мой тогда единственно возможный шанс любимую в восемнадцать лет окольцевать, а потом ты внезапно сбежала от меня и, как впоследствии оказалось, на тот же шестилетний срок из родительского дома… Мы так отдалились друг от друга, что этот факт до сих пор трудно за какую-то истину признать.

– Ты поймал меня на вранье тогда? Типа я в очередной раз тебе сбрехала? Да, Максим? Это ты пытался мне тогда доказать? Я прекрасно помню, как ты прищуривал глаза, нахально ухмылялся, как ты вроде бы заигрывал со мной, старался помириться, как ты тянул меня в кровать. Хотя, на самом деле, уже готовил мне достойную мужскую отповедь, крутил-вертел свое мужское наказание и выполнил по своему конченому плану…

Вот оно! Опять!

Она пятится от меня, я все уже успеваю ухватить ее за талию:

– Стоять! Не смей! Слышишь, кукла? Надя! Мы договорились, – прижимаю полуголое тело к себе. – Договорились же, ну?

Сталкиваемся раскаленной кожей друг о друга и мне на одну дрожащую секунду кажется, что мы искрим.

– Не убегай. Давай-давай. Снимем, твои джинсы, – шурую быстро и не даю ей опомниться и прийти в себя. – Примем вместе ванну, в теплой воде полежим. Все ведь уже прошло, закончилось…

Сдираю жестко, агрессивно, вместе с трусами, ее землей запачканные джинсы, тут же приподнимаю и аккуратно опускаю в ванну.

– Нормально, не горячо?

– Нет, – шепчет. – А ты…

– С тобой, с тобой.

Поддеваю резинку и освобождаюсь от своих трусов, осторожно отодвигаю Надю и присаживаюсь на дно.

– Иди ко мне.

Только бы не уснуть – одна мысль елозит мозг, тут так тепло и хорошо. Прохорову свободно располагаю на себе, тело зажимаю ногами и плотно обнимаю – теперь отсюда точно не уйдет.

– Надь, только тут не спать, а то утонем. Давай просто полежим минут пять, а потом…

– Почему ты не сказал, Максим? Сразу! Как понял, что я несу какую-то белиберду. Зачем наблюдал весь тот цирк? Это же ведь, наверное, больно, когда тебе говорят то, чего на самом деле и в помине нет, тем более в таком неординарном случае.

– Найденыш, если честно…

– Да, конечно. Скажи, как есть. Честно, без обмана.

– Я хотел пойти с тобой в кровать. Надь, это правда! Я так соскучился и предвкушал наше развитие, наш с тобой секс, но настроение, видимо, все же было мерзкое, а ты такая красивая, призывная, да еще так рьяно утверждала того, чего нет. Я ведь спрашивал…

– Максим, я проявляла внимание и уважение. Хотела похвалить тебя, мол, какой красивый мальчик, твой сын. Ведь это правда, он действительно очень интересный. А ты посчитал, что я нагло вру?

– Правда, не знаю теперь, если честно, но уже настроился, понимаешь, на наше лирическое продолжение, а тут ты так мило расточала комплименты, абсолютно не заслуженные и не имеющие ничего общего с имеющейся сутью, вот я и…

– Решил сделать МНЕ ребенка? Исправить свою горькую судьбу?

Вот теперь точно не буду говорить. По ее тону слышу недовольство и какую-то издевку, словно я что-то жестко-криминальное совершил.

– Я хочу детей, Надь. Это ведь не преступление или какой-то неискупимый страшный грех. Абсолютно не скрываю, но прекрасно понимаю, что это должно быть желанием двоих. Да! Погорячился, но ни о чем не сожалею. Ну не знаю, как еще это все можно назвать. Ты хочешь извинений? Их однозначно по этому вопросу никогда не будет, не жди. Я тебе и во дворе об этом сказал. За твою возможную беременность извиняться, каяться, божиться, даже клясться в чем-то однозначно не буду. Ты меня не заставишь, хоть ногами бей. Слышишь, что говорю? Что-то ты там подозрительно притихла! Прохорова, проверка связи, как слышно, как слышно? Прием! Ау?

– Очень хорошо, – она проводит пальцами по моим предплечьям, а я от этого возношусь на Небеса.

Приятно! Не злится или затаилась? Надька определенно меня ласкает, по-детски, даже жалостливо, но мне плевать на это – ловлю свой кайф и трогаю ее. Если она на такие отношения согласна, значит, будем двигаться хотя бы так. Утыкаюсь носом ей в макушку, пару раз даже прикладываюсь губами к ее парующим волосам, затем откидываюсь на спинку ванны и тяну Прохорову за собой:

– Ложись удобнее.

– Максим, только не засыпай, – словно умоляет меня.

– Еще ужин, кукла. Все помню. Обещаю быть в сознании.

– В другой раз. Сейчас хочу помыться и пойти спать.

– Надь, я на все твои ответил вопросы или что-то осталось без внимания и требует моих дополнительных включений?

– Пока все.

Ах еще и «пока»! Прелестно! Значит, это и не заключительный допрос!

– Надя?

– Да?

– А я могу остаться с тобой? В доме? Хотя бы на одну ночь.

Обдумывает решение? Вот же маленькая дрянь! Аккуратно вздергиваю Прохоровское болото и попадаю одной своей ладонью ей на теплую мокрую грудь. Замираем оба, словно в первый раз такое произошло.

Это – в первый! После очередной нашей размолвки. С кровью, подобием драки, слезами и потом…

Бесцеремонно, не дожидаясь разрешения и ее ответа, перекатываю мягкое полушарие и невзначай прищипываю маленький сосок.

– Ай!

– Хватит врать. Не больно ведь. Надь, так я могу остаться? – еще раз задаю вопрос. – Хотя бы на ночь.

– Да, – поднимает ко мне лицо и тянется губами за поцелуем, а я вжимаюсь затылком в спинку ванны.

– На-а-а-дя? – звучу, как будто бы предупреждаю, если она не перестанет, то мне придется в этой ванне ее и взять.

– Хочу тебя поцеловать.

Целует! Надька проявляет инициативу, а я поддерживаю, немного направляю. Сейчас совсем не напираю, просто даю себя ей в услужение, пусть резвится, раз есть желание. Так неуклюже, с осторожностью, по-детски, пробует мои губы, пытается протолкнуться, на себя мои по этому вопросу полномочия взять:

– Ммм! Тигрица, потише, потише. Поменьше рвения, а то на хрен загрызешь. Иди сюда, – разворачиваю и своими действиями фактически прошу раздвинуть ножки. – Давай, плотнее. Еще, еще…

Она елозит задницей по паху и однозначно понимает, что там «Максим готов и ждет».

– Ты… – щеки розовеют, а сама смущается.

А меня это еще больше заводит и распаляет. Если она немедленно не перестанет, то все прямо сейчас произойдет.

– Хочу, готов, думаю, что ты тоже не возражаешь…

Ресницы прикрывает, а головой укладывается на плечо. Это значит:

«Давай, согласна или я устала, ты меня затрахал, теперь хочу спать, пошли в кровать? Что?».

Просовываю руку между нами – как у нее там горячо. Вода, влага, наше с ней желание, чье-то слишком долгое воздержание сейчас сыграют с нами злую шутку. Мы разнесем всем к гребаным чертям!

– Ма-а-а-ксим, – стонет, голосом повторяя все мои движения. – Ты… Господи, как хорошо…

Осторожно проталкиваю палец внутрь – она дергается, но тут же принимает и словно всей плотью обволакивает меня.

– Узко… Влажно, там так горячо. Кукленок, ты как?

На одну минуту выхожу за тем только, чтобы протолкнуть теперь внутрь два пальца, неглубоко, всего лишь на одну фалангу. Пытаюсь развести их в стороны, растягивая ей плоть, а Надька шепчет:

– Глубже. Ма-а-аксим… Еще. Еще.

– Еще?

Она склоняется мне на плечо, осторожно облизывает ключицу, а затем прикусывает шейную артерию, словно пьет живую кровь. Блядь! Прохорова меня грызет, и сама без предупреждения глубже насаживается на скупую имитацию полового члена:

– Хо-о-рошо.

Я «подзываю» Надю, а она подкрадывается, идет лисой за мной, вращает бедрами, трется задницей, бьет итак разбитые колени о бортики ванны и жалобно о чем-то на моем плече ноет и скулит. Как у нее все плотно, тесно, крепко, там так туго, сжато… Там бешено, просто непередаваемо. Все взведено и ждет одного толчка!

– Надь, открой глаза…

– Нет…

– Надя!

– Ммм… Не могу. Макс! Разморило! Хорошо!

Ах так? Выхожу – нет, значит, нет, малыш! Такой вот у меня характер! Портить Прохоровой оргазмический кайф – мой персональный фетиш и пятилетний, долгосрочный, план. Она вдруг резко ударяет своей ладошкой по груди:

– Ты издеваешься, Максим? Что это такое? Идиот какой-то. Кто так делает? Кретин!

Шурует быстро под водой руками, словно ищет то, чего я только что ее лишил. Хватает в запале первое, что там ей подворачивается – мой стоящий член. Плотоядно улыбается, при этом приоткрывает рот, демонстрирует белоснежные зубы и даже показывает язычок.

– Попался, гад?

– Не смей! – пока предупреждаю, не иду на сверхкрайние меры, хотя непреодолимое желание уже стопудово есть.

Она сжимает ствол и осторожно двигает рукой, стягивая и ослабляя свою хватку – вверх-вниз, вверх-вниз. Чувствую, как прикасается к уздечке, затем обводит большим пальцем головку и венец, придавливает и опять по кругу продолжает.

– Прохорова! – сиплю. – Надька, прекращай!

– Морозов, заткнись, терпи, кайфуй и успокойся! – затем губами прикладывается к уху. – Только, мерзавец, не вздумай по-быстрому кончать.

И тут же недалеко отстраняется от меня. Успокойся? Легко сказать! Не переставая насиловать меня одной рукой, другой за шею подтягивает к себе:

– Что скажешь, Зверь? Голоден? Слишком? Страшно? – упираемся лбами и дышим друг другу рот в рот. – Хочешь внутрь? Хочешь спрятаться?

Сука! Стерва! Маленькая золотая дрянь!

– Замолчи! Да закрой же рот! – рычу и завожусь.

Если неосторожно дернусь, она «откусит», сбросит, прекратит терзать меня – я точно выйду на «свободу», но однозначно не сдамся, значит, пришло время брать инициативу в свои руки и седлать необъезженную норовистую кобылку.

– Иди сюда! Ко мне!

Резко поднимаюсь на ноги, вздергиваю ее и тут же разворачиваю спиной к себе.

– Руки! Надя, руки не стену!

Притихла? Как-то суматошно дышит, дрожит, скулит:

– Максим, ты что…

– Руки на стену, я сказал, засранка. Доигралась? Разбудила зверя, твою мать? Жди теперь, пощады точняком не будет. Раздеру, будешь верещать!

Упирается руками и с недоверием оглядывается на меня. Подмигиваю и тут же одной рукой провожу ей между ножек – Надька приподнимается на носках, неосторожно поскальзывается и чуть не падает плашмя:

– Ай!

Подхватываю и обнимаю за талию. Направляю член внутрь, легко проталкиваюсь и сразу замираю. Такая вот у нас игра!

– Ммм. Господи, Господи, Господи.

– Это вряд ли, кукла! Слишком много грехов. Тшш, тшш, чего скулим и воем? Мы пока ждем, ждем, ждем. Ты там как, Найденыш?