Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)
– Ну, – ерзает задницей на моем паху. – Ты издеваешься?
– Есть немного, ненасытная моя. Мне начинать или…
– М-а-акс…
Медленно и плавно, словно мы танцуем с ней, я веду, а Надька подпевает и считает наши с ней неспешные шаги.
– Ты красивая, зараза. Слышишь? – шепчу на ухо. – Красивая моя!
– Бу, – булькает что-то нечленораздельное в ответ.
– Откуда ты такая? – прикусываю влажный затылок.
– В наказание тебе дана…
Пока я тебя караю, Наденька! Сейчас придется потерпеть!
Мягко захожу в свое пике и тут же подаюсь назад, она тянется за мной и имя громко стонет:
– Ма-а-акси-и-имочка.
– Еще? – на всякий случай уточняю.
– Да, – сглатывает и откидывается на плечо. – Пожалуйста…
– Хорошо, кукленок. Еще!
Не останавливая свое движение, перемещаю одну руку вперед к девчонке на живот, а затем опускаю вниз – вот он, узелок наслаждения Надьки Прохоровой, маленькая вершинка, укрывшаяся под капюшоном от жадных глаз. Она тут же дергается, сильнее выгибается и подается задом ко мне, еще немного увеличивая глубину совместного проникновения:
– Надя, что ты творишь?
– Ммм.
– Знаю-знаю… Балдеешь, кукла? Нравится?
Твою мать! По-видимому, сегодня я позорно кончу раньше своей дамы. Ритмично, в такт своим толчкам тру раскрывшуюся для меня горошину и на хрен отключаю голову. Кукла корежится дугой и глухо стонет, словно страдает и желает побыстрее с моего члена соскочить. Обойдется – ничего у спешащей неразумной путного сейчас не выйдет! Не позволю!
Наденька, терпи!
Ах, как ярко, просто-таки до звезд из глаз! Бешено! Сука! Просто охрененно! Яростно! Я тараню ее очередью из слишком мощных и глубоких толчков. Грубо, но…
Еще! Еще! И еще! Надя ноет, а потом вдруг начинает пищать, а на финальных проникновениях еще и повизгивать. Мне, твою мать, смешно – ей так приятно, что малышка абсолютно утратила человеческую речь, сейчас ведь закричит и точно…
Сука! Еле успел – выхожу и хорошо, с шипением, обрабатываю ее спину спермой.
– Куда-куда? Ловлю, малыш!
Руки-ноги ушли, отреклись, покинули девчонку, но я ее крепко держу – никуда не отпущу!
– Что ты? Надь, ты как? – говорю с одышкой. – Кукленок?
– Морозов, – шипит и имя повторяет, – Максим, Максим.
– Я здесь. Ну? Детка?
Она заводит руку за спину и трогает то место, где ей, по-видимому, сейчас «как-то горячо».
– Ты вышел? Ты…
– Я бы не посмел. Мы ведь договорились, кукла! Помнишь…
– Я просто…
– Да, Надя?
– Господи, видимо, отвыкла, – переводит дыхание, сглатывает, а потом выдает опять, – люблю тебя! Люблю тебя! Зверь? Сильно! Слышишь, Макс?
Кажется, понеслась! Затянуло, замуровало, скоро, видимо, погибну? Прихватываю осторожно ее за горло, провожу раскрытой ладонью по гортани, слежу за прикрытыми глазами, а затем стягиваю ее щеки и целую страстно слишком красные от жара, манящие, призывные губы.
Моя Надежда! Ты только моя!
Глава 18
– Надя?
Нет! Ее рядом нет, не надрывайся и не дергайся, дебил! Тут же пусто, ты один в любимом номере, место вакантно, а соседка вышла, видимо, на предыдущей остановке.
– Надя! – подскакиваю на кровати.
Какая гнетущая тишина… Прохоровой нет!
– Надя, – шепчу. – Найденыш? Слышишь? Ты где?
Вожу рукой по простыне, осторожно пальцами подкрадываюсь на подушку, возвращаюсь обратно – пустота и холод. Рядом никого нет.
Блядь! Ушла… Как она меня достала! Сука! Да что опять-то? Что с ней не так? Все же было нормально. Все! Все! Как по семейному учебнику, по долбаному домостроевскому протоколу – скандал, импульсивный разговор на повышенных тонах, оплеухи-синяки, закономерное словесное примирение, еще раз оплеухи, но уже с экспрессией, затратная по силам трудотерапия, как наряд вне очереди и вне расписания, душ-ванна, жаркий секс, поцелуи, смех… Одна кровать! Полночные задушевные разговоры, ее бесконечные:
«Люблю тебя, люблю тебя… Зверь! Зверь! Зверь! Твоя…».
А сейчас? Где эта глупая любовь, Надя? Как ты ее так изощренно понимаешь? Где она? Что она в твоем понимании, что означает лично для тебя? Только секс, похоть, ругань и скандал? А самое главное, где ты сейчас сама?
– Надя! – повышаю голос, одновременно с этим присаживаюсь на постели. – Прохорова!
Включаю лампу, сумеречно освещаю комнату – нет, никого! Очевидно же, что я здесь сам!
– А ты где, Найденыш? Наденька… – прислушиваюсь в трубку телефона.
– «Сейчас я не могу с вами разговаривать, занята – выстраиваю жизнь свою, но, если вам есть, что мне предложить или чем заинтересовать, то оставьте, пожалуйста, свои географические координаты, а номер телефона я и так узнаю – обязательно свяжусь с вами или, на крайний сложный случай, вышлю поисковую бригаду».
Правда? Серьезно? Даже так? Ах, ты сука, маленькая золотая дрянь!
Тянусь за своим мобильным телефоном. Точно помню, что оставлял на тумбочке – все так и есть. Лежит родимый… Вместе, «бок о бок и плечо к плечу», с телефоном Нади.
Лучше и не придумаешь! Прелестно! Чудно! Просто-таки волшебно! Мастерица фееричного экспромта – маг, кудесник, траханый Гудини, раз и сдрыснула, покинула кровать. Все, все-все без толку, я ведь даже позвонить ей теперь не смогу. Пару раз хлопаю обеими руками по матрасу, шиплю сквозь зубы, тихо матерюсь! Я ведь ее прикончу! Прикончу стерву и опять, естественно, присяду. Только по другой статье и на более длительный срок – с отягчающими обстоятельствами гарантирую ей расправу, чтобы не мучила мужиков. Хрен с этим! Вилять не буду – мотив, само преступное действие, затем явка, та самая повинная, и как результат, прямой и верный путь в тюрьму. Думаю, Гришаня будет рад, в том самом юридическом экстазе погрязнет гад! Но терпеть такое, а главное мучиться и изнывать от неведения, просто больше не могу. Достала зараза!
Резко вскакиваю, натягиваю трусы, подхожу к креслу за джинсами, поднимаю с пола рубашку, накидываю на плечи, не застегиваю, все наспех, словно алиби уже отрабатываю. Оглядываюсь по сторонам и двигаюсь по комнате, как преступник. Мой телефон. Ключи. Все в сборе! Подхожу к двери. Скривив надменную гримасу, оглядываюсь по сторонам, на пустую комнату:
«Прохорова, прощай! Я не могу тебя искать, ждать, вечно догонять, получать затрещины, выпрашивать какое-то дополнительное время для себя, для нас…».
– Надька, Надька… Ну, перестань, перестань. Не мучай! Ну, в самом деле! Что опять не так?
Бьюсь лбом в закрытую на окончательный мой выход дверь. Растопырив руки, стою и сам с собой успокаивающие разговоры веду. Упрашиваю подождать немного, ведь телефон оставила здесь, значит где-то рядом. Может быть, пошла на кухню, воды попить, спустилась в сад, на задний двор… Значит, стой, не торопись! Просто стой!
– Что ты творишь, Найденыш? Где ты, Надя? Где?
Не могу! Не могу так просто уйти. Она должна мне один вопрос. Обещала ведь на него ответить, кажется, торжественно клялась, божилась. Сама же и провоцирует, подталкивает к беспределу. А если я не выдержу, просто не сдержусь – ударю или раскрошу ей череп? Такое ведь мы с ней никогда не проходили. Твою мать!
Открываю дверь и на хрен из этой комнаты вылетаю. Но по коридору шествую неспешным шагом, в конце которого определенно замечаю свет. Блядь! Прям, как в долбаных эзотерических беседах. Покайтесь, да воздастся вам за все, в чем согрешили, и увидите раскрывшиеся ворота в рай. Вам туда, пройдите и нигде не останавливайтесь, грешные ребята!
В предыдущий мой обход всей домовой территории эта дверь была закрыта, а сейчас там стопроцентно дергается яркий свет. На кой-то хрен оглядываюсь по сторонам – тихо, до мурашек страшно, а оттуда, вроде как, и пение звучит. Триллер, мистика и ужас! Дверь не замкнута, скорее, наоборот, призывно приоткрыта. Там, что, кто-то бродит и скулит?
Прохорова, с беспорядочно собранными волосами, неспешно перемещается по пространству в каких-то нищенских разорванных штанах, в безумной черно-белой кофте, с… Огромными малярскими кистями и банкой краски! Запах эмали, скипидара, растворителя и еще какой-то фигни забивает мои пазухи. Я морщусь – мерзкое и вонючее амбре распространяется на весь огромный дом. Ни хрена не понял – она нас травит или кукленок самостоятельно делает в этой комнате ремонт?
– Что ты делаешь? – полностью открывая дверь, тут же задаю вопрос. – Найденыш, что это? Что с тобой?
Она вздрагивает, затем подскакивает на месте и тихо чертыхается.
– Максим! Напугал… Блин! Ты так подкрадываешься. И, правда, по-звериному. Как хищник, как зверь…
– Не ожидала?
Захожу внутрь.
– Я задал вопрос, Прохорова.
Тишина и бегающий взгляд! О! Видимо, у Нади снова эмоциональное счастье подвалило! Опять!
– Меня все очень заколебало. Твои побеги, твоя задроченная нерешительность, растерянность. Может быть не уверена, что любишь, так не мучай ни себя, ни меня. Сука, сгинь и все, вырви из сердца! Честное слово! Ты, как собаке, по частям отрезаешь хвост и шепчешь: «Ну, потерпи еще, не больно». Надь, больно, больно, просто не реально как. Это все равно что: «Максим, тебя люблю и тут же ненавижу». Ты… Какого хрена ты тут среди ночи делаешь? Идем в кровать!
Нет! Блядь! Не отвечай. Мгновенно затыкаюсь, подавившись языком. На огромной глухой стене я вижу наш портрет – тот, с фотографии, которую мне по-отцовски показал вчера Андрей. Все точь-в-точь, но с одним лишь изменением. Там определенно, без всяких наводящих вопросов, стопроцентно… Я! В точности мое лицо! Четко! Ясно! Несомненно! Мы рядом, вместе, смотрим со стены… В данный момент – друг на друга! Я вижу нарисованную Надежду, а ее, похоже, интересует только тот «Максим». Это нереально! Охрененно! Круто!
– Я… Тут, – она отступает от меня, проходит дальше вглубь и задницей упирается в подоконник.
Теперь отсюда хочет улизнуть?
– Надя!
– Ты рано. Я не закончила, – рассматривает то, что натворила. – Немного осталось, но все же. Мне не нравится, когда фальстарт. Работа не завершена, а ты тут уже в качестве зрителя, рассматриваешь, наверное, мысленно уже и критикуешь. Все неправильно. Все должно было произойти не так.
Она рисует на стене, изображает, что называется, в натуральную величину и полный рост, наши с ней отношения. Палитра Надина – всегда противостояние черного и белого, тот самый инь-ян, а для нас – мужское-женское, половая драка сильного и слабого. Кукленок фотографирует и проявляет нашу жизнь, а краски и кисти сейчас в роли проявителя и закрепителя из прошлого.
– Это…
– Мне не спалось, Максим. Все те дни, что я тут самостоятельно кантовалась. Вот и решила, чем себя занять. Думала, сегодня спать буду без ног, но, видимо, это окончательно сбитый график, и я ни капельки не устала, просто не смогла уснуть. Разбудила? Извини меня, пожалуйста. Правда, не хотела.
– Ты температуришь? – тихо спрашиваю. – Плохо себя чувствуешь? Что с тобой?
– Нет, – прикладывает руку тыльной стороной ко лбу, – с чего ты взял? Хотя уже не знаю, не уверена. А что?
Она такая красная, как будто возбуждена. Я всегда замечаю ее алеющую грудь, щеки, пурпурные пятна на шее, перед тем как она отлетает в свой плотский астрал во время наших постельных игр. Такую же картину вижу и сейчас.
Подхожу к ней, пытаюсь взять за руки. Она убирает их за спину и к моим прикосновениям не идет.
– Я вся в краске, как свинья. По-другому, увы, работать не умею. Испачкаю тебя, – очень глубоко вздыхает, а затем вдруг шепчет, не глядя мне в глаза. – Максим, ты хотел уйти? От меня? Ты ведь уже собрался, да? Я вижу, как у тебя глаза горят, ты словно в бешенстве. Я…
– Я, сука, в таком бешенстве, что тебе и не снилось. Сколько это может продолжаться? Что не так? Объясни и закончим на этом.
Вижу – крутится и вертится, несколько раз приоткрывает рот.
– Задай вопрос, – всхлипывая, просит. – Пожалуйста. Задай его, прошу.
Что? Какой еще, на хрен, вопрос? Реально не понимаю, что у нее в башке творится. Она лунатирует или правда носит всю эту пургу?
– Надя, я проснулся, – стараюсь говорить тихо, но очень четко, во избежание каких-либо двусмыслиц, – а тебя рядом нет, просто холодная постель, безжизненная комната. Все! Тупо испарилась! Ты прости, конечно, но я уже такое проходил – месяц был тогда другой, температура повыше, условия иные, да и возраст помоложе, но суть та же, ни хрена не поменялось. Тогда мы к черту разошлись на долгих блядских шесть лет, а сейчас ты устраиваешь нам то же самое. Я просто не пойму, что не так, в чем я виноват или сегодня что-то было не по твоим внутренним установкам, убеждениям и правилам? Грубо, мерзко, горько. Или ты голодная? Но ты вроде отказалась, сказала, что завтра, то есть уже, блядь, сегодня поешь… Твою мать, я, правда, ни хрена не понимаю. Так же нельзя! Ты меня изводишь, мучаешь, потом бросаешь, потом внезапно возвращаешься, правда, через несколько лет, говоришь, как сильно любишь, просишь дать тебе незамедлительный ответ. Потом с каким-то понтом вспоминаешь, что хотела бы стать моей женой, если бы я вдруг, ни с того ни с сего, сделал предложение. Да чтоб тебя! Надя… Я, вообще, не успеваю за тобой!
А вот теперь я, как на хрен сбрендивший, кричу:
– Объясни свою позицию, в конце концов. Это же не жизнь, это какая-то инквизиция. Твой задроченный крестовый поход на Морозовские земли с целью облагораживания неверного и введения его в твой личный храм, принудительная кастрация и вечное блуждание вокруг раки с моими мощами… Это вот оно? Я угадал? Прав? Что ты смотришь и молчишь? Молчишь и смотришь! Ты ведь не бессловесная КУКЛА? Надя, я прошу, просто ответь. Скажи!
– Задай вопрос, – шелестит губами.
– Твою мать, какой? – улыбаюсь мерзко, с издевательством и в голосе, и во внешнем виде, нахально развожу руки в стороны. – Честное пионерское, я ведь никак в толк не возьму, о чем ты тут говоришь.
– Ты сказал, что если ответишь на мои вопросы, то имеешь право требовать с меня откровенных, без купюр, ответов на свои. Ты…
Блиц-опрос! Вот она о чем! Хотел бы… Хотел бы… А теперь уже не знаю – наверное, не хочу. Нет! Не стоит!
– Максим, пожалуйста, спроси то, что хотел. Мне кажется, я догадываюсь, о чем пойдет наш разговор, – отворачивается к окну, вглядывается в осеннюю ночную черноту и разговаривает со мной вполоборота. – Сама не могу начать – трусиха, слабачка, недалекая девица. Трудно! Если бы ты задавал вопросы, мне было бы однозначно легче, проще. Я бы просто отвечала, а ты бы спрашивал, спрашивал, спрашивал, пока тебе не надоест.
– Ты уверена?
– Не знаю. Но, – опускает голову, о чем-то думает один короткий миг, а затем быстро поднимает и резко выдает, – уйти ты всегда сможешь. Я ведь не держу. Входная дверь открыта. А так, возможно, у нас есть слабый шанс на новые отношения.
А вот и ночка откровений, по всей видимости, внезапно подоспела. За неполные две недели, в течение которых происходит наше слишком близкое и тесное взаимодействие, мы с ней исчерпали все моменты, которые могли неспешно реализовывать весь тот срок, что были в конченой разлуке.
– Максим…
Становлюсь с ней рядом и так же пялюсь в заоконную пустоту.
– Надя, я не хочу разрушать то, что мы титаническим трудом с тобой вот только-только построили, соорудили, склепали. Меня все устраивает, слышишь? Если у тебя есть ко мне претензии или пожелания, или я, возможно, тебя чем-то не устраиваю – целуюсь плохо, трахаю не так… Твою мать! Надь, мы с тобой сейчас тут разворачиваем никому ненужный диспут и недалекую полемику, как на беседе у недешевого семейного психолога…
– Перестань, – обрывает резко. – Хватит. Я же вижу. Твои вот эти «нужно время», «извини, но не могу сказать», «нам и так с тобой неплохо», «не будем врозь», «мы же не дикари» – слишком мелкие и очень слабенькие отговорки. Задавай вопрос, Морозов! Если тебе не понравится мой ответ или ты сочтешь меня слишком избалованной, взбалмошной, глупой, тупой, дурной, инфантильной, то… Максим, ты можешь, Господи, ты просто должен поступить так, как считаешь нужным. Но…
– Ты ушла от меня! В то жуткое, душное, просто охренеть какое, злое утро! Ушла! Оставила детскую записку! Все! Сказать, как я дословно понял твое поведение?
– Максим, – шепчет и без конца повторяет, – Максим, Максим…
– Сказать? Отвечай! Вот он мой вопрос, если тебе угодно! Сказать?
– Да, – вскидывает на меня взгляд. – Если тебя не затруднит.
– Ой, да перестань ты расточать эту долбаную вежливость, я ведь знаю, какая ты, как ты можешь орать, бить, разбивать, драпать без объяснений. А тут вдруг – «пожалуйста», «прости», «извини». Надя, Надя, ты же не такая, не за эту дебильную лабуду я тебя полюбил. Не за это…
Она вдруг напрягается, а потом еще глуше говорит, просит, словно в чем-то кается.
– Пожалуйста, будь любезен, очень прошу… Скажи! Скажи!
Отхожу от нее подальше, потому как чувствую, что, возможно, не сдержусь, перейду все обозначенные границы и перепрыгну все барьеры – она изощренно меня заводит.
– Я чувствовал себя одиноким и резко, даже неосторожно, проснувшимся от прекрасного никогда несбыточного сна. Но прежде всего, гребанное одиночество – вокруг, рядом, возле, всюду, вместо, после, всегда, везде и даже около. И только я! Один! Один! Один! Я и был один, там, сука, даже чувствовать не надо. Открываю глаза – пустая мерзкая кровать, ни твоего тела, ни одежды, ни запаха, ни даже воспоминаний – ни х. я. Ты растоптала меня, Надя. Тогда в том жутком номере. Я приехал поддержать тебя – а ты… Пошел ты на х. й, Макс! Я ведь делал предложение. Накануне! Пусть… Пусть ты не выбрала, отказала – я бы пережил это. Блядь! Да я бы забыл тебя, ведь специально же из памяти вытравливал. Но нет! Ты, как трусливая бешеная тварь, ушла. Оставив лишь записку:
«Я не беременна, Максим. Это конченая ложная тревога»!
– Я прошу тебя…
– Не ругаться? Это постоянно просишь? Этого хочешь? Надя! Надя! Надя! Приди в себя! Ты извратила и испортила меня, я – Зверь потому, что ты так говорила, а я старался соответствовать, чтобы не разочаровывать или чтобы понравиться тебе. Хрен теперь поймешь. Я…
– Прости меня, пожалуйста, – обнимает руками мое лицо, пытается поднять, чтобы встретиться глазами – фигня, не дамся.
Не дамся! Нет! Не дамся! Прохорова, обойдешься! Сейчас, сегодня, завтра – НЕТ!
– Я так любил тебя. Надя, слышишь? Любил… Любил, – смотрю на ступни, потом на грудь, потом прочесываю взглядом тоненькую шею, а на финал стопорюсь на красивом, уже немного влажном от слез лице. – Всю жизнь любил! Твою мать! Что ты натворила?
Она сейчас плачет или все-таки смеется?
– Задай вопрос, Максим, пожалуйста. Я так не смогу. Хочу услышать! – настойчиво упрашивает.
Прикрывает веки, двигает губами, как будто про себя считает.
– Почему ты от меня ушла? Тогда! Я тебя обидел? Чем? Что случилось, Наденька? – негромко спрашиваю.
Она как будто выдыхает. Не пойму, то ли не тот вопрос, то ли я все-таки был близко или угадал, то ли:
– Спасибо. Спасибо, Максим. Я…
– За что?
– Ты – самое прекрасное, что со мной случилось, Зверь. Ты часто повторяешь, что я, возможно, пожалела, что не любила, что вела себя, как залюбленная богатенькая дрянь. Нет, все не так, слышишь? Максим? Абсолютно! Просто в корне неверно.
Слышу! Слышу! Слышу!
– Надь…
Она прикладывает запачканные в краску пальцы к моим губам и подходит слишком близко – на полной скорости влетает в мое тело.
– Помолчи. Хочу сказать. Ты знаешь, – не убирая руки, осматривает обстановку, – мне нужно это сделать именно здесь и сейчас, при этих двоих. Они ведь так счастливы в тот момент, спокойны, одухотворены, миролюбивы, пока еще не знают, глупые, что потом случится, как их разбросает и по свету разнесет.
Кивает на фотографию-картину:
– Беру эту парочку в свидетели. Ты не возражаешь?
У Прохоровой однозначно большой талант и одновременно с этим какая-то непреодолимая жажда самоуничтожения.
– Откуда это? – глазами показываю ей на стену. – Когда ты нас сфотографировала? Я совсем не помню этого момента. Придумала, нарисовала, сфабриковала? Как?
– В то утро, Макс. Ты спал. Здесь я слегка исправила картину. Ты рядом, но уже смотришь в кадр. Это делала по другому фото. Это, – громко сглатывает и обнимает себя за плечи, – было в то наше утро. Рано-рано, перед тем как я узнала, что, к сожалению, не беременна. – Видишь? – отступает от меня, подходит к стене и указывает на свое выражение лица. – Я ведь тут смеюсь, вроде как довольна. Да? У меня получилось это на стене передать? Максим, посмотри, пожалуйста, это очень важно.
У нее расслабленное лицо, красивые черты, густая челка и волнистые густые волосы… Она спокойна, я бы сказал, немного умиротворена. Да! В тот момент, я думаю, что эта женщина была там счастлива и искренне улыбалась миру.
Не говорю, но утвердительно киваю.
– Я ушла, Максим…
Останавливается, обдумывает, трогает себя за лоб, затем массирует виски, потом вдруг закрывает рот, притрагивается к глазам, и снова возвращается к плечам. Надя зябнет?
– Ты приболела? Мне кажется, что у тебя все-таки температура.
– Не мешай, пожалуйста. Не мешай. Я ушла, – смотрит прямо, выжигает мне глаза и покорно ждет моего решения, – потому что была не беременна. Пока ждала тебя, там в нашем номере, после своего импульсивного звонка, пока ждала, когда приедешь со своей бесконечной смены, когда рассматривала тот медицинский тест, изучала инструкцию, как пользоваться, что все это означает… Максим, я молилась, правда-правда, очень сильно, чтобы всплыли те несчастные две полоски и освободили меня от того вранья, в котором я, как лживая паскуда, погрязла.
– Ты же боялась родителей. Какая свобода, Надя? Ты постоянно причитала о том, что скажет твой отец, как мать посмотрит на тебя. Ты возмущалась, что меня никогда рядом нет, что я нерадивый, бесперспективный для тебя, наверное, неподходящий, не тот. Сука! Не знаю. Мне кажется, ты скоро начала бы повторять, что я – скотина, конченая мразь, что мы – не пара, что все зря и на хрен. Что такое тебе и даром не надо…
– Да, все так! Но ты ведь меня не бросил бы? Я никогда не говорила того, что ты тут сейчас в горячке высказал и нагородил. Ты больно и жестоко передергиваешь!
– Прости… НО НИКОГДА, ТОЧНО НИКОГДА! Не смей в этом даже сомневаться! НЕТ! НЕТ! И НЕТ! НЕ БРОСИЛ БЫ! Я НЕ БРОСИЛ БЫ ТЕБЯ!
– Господи, как все объяснить? Как? Хочу, чтобы ты понял. Понимаешь…
– У меня зарубежный грант. Выиграла именно я. Прохорова, ау! Ты слушаешь, Надежда Андреевна?
– Да-да, конечно.
У меня задержка. Сколько? Семь дней, кажется. Считать, дура, не умеешь? Заниматься сексом научилась, а нести ответственность – нет, «Прикинусь валенком, глядишь, все и рассосется»! Кажется, семь! Однозначно! Семь. Уверена на сто процентов!
– Я поеду учиться в тот зарубежный колледж современного искусства. А ты?
– Я поступила в универ, там архитектурное отделение. Надён, а у тебя как? Прошара, ты как? С нами? Прохорова в космос, как обычно, отлетела.
А я люблю одного сильного человека и, кажется, от него беременна. У меня будет ребенок! Я – мама! Стану ею через… Ну, вот опять! Через сколько? Девять месяцев или раньше?
– Подруги хвастали своими достижениями. Кто-то выиграл грант, кому-то подарили безумно дорогой спорт-кар, кто-то поступил в столичный вуз…
– Я не понимаю. Извини, но у меня немного приземлённые суждения и до оскомины кислая жизнь…
– А я думала, что беременна, Максим! Я хотела этого, хотела быть с тобой. Носить твоего ребенка и выйти замуж.
– Я предлагал! Я ведь делал предложение! В тот сучий сентябрьский день! Дал даже ночь на размышление! – повышаю голос. – Ты четко отказала и достаточно понятно все сформулировала. Сразу! Без раздумий! Было крайне доступно и весьма объективно. Там все по теме! Заливала про юный возраст и отца. Надя! Заканчивай врать и как там, «проявлять уважение и хвалить меня». Не заискивай, пожалуйста.
– А ты не перебивай меня и дослушай до конца, – бурчит с недовольством.
У меня в памяти, видимо, провал? Или эта женщина выкручивает все в свою правильную сторону?
– Меня пугала мысль, как я скажу родителям, что в положении, но ты не отступал и даже поспешил с тем предложением. Я этого всего не отрицаю – было, правда, истина! Но, – с тоской смотрит на картину на стене, – мне хотелось подарить тебе дочку или сына. Чтобы ты потом не пожалел о том, что за каким-то хреном женился на недоразвитом без какого-либо образования ребенке. Понимаешь? Хотя бы так! Слабенькое утешение. Что все не зря! Твое предложение и наш возможный брак – мой вклад в семью в виде будущего ребенка.
– Нет! Для меня это все было абсолютно неважно! Твоя беременность, согласие или гнев родителей не играли для меня никакой роли. Я хотел именно тебя! И только! Уже говорил об этом. Неоднократно. А теперь…
– Я не беременна, Максим. Что я за жена была бы тогда, если не смогла подарить тебе…
– Самая лучшая и любимая. Мне плевать! Я сделал предложение – ты меня отвергла! ОТКАЗАЛА! Ты боялась, сокрушалась, как дальше быть, ты ведь хотела учиться в столице…
– Я переспала с той мыслью, Макс. Вот это, – указывает рукой на картину, четко на свое лицо, – результат! В тот момент я приняла решение! Видишь, мне весело, уже легко, все отлегло, утихло, ты там смешно сопел мне в ухо. Господи, это жутко бесило! Ты без конца дергал меня за грудь, потом спускался и лез, куда не надо, ласкал, играл, даже трахал сонную и счастливую. А вот это, мое лицо в тот момент – кажется, или я совсем не ориентируюсь в человеческих взаимоотношениях, свидетельствует о женской нескрываемой радости от того, что… Вот-вот, еще немного, и я узнаю о своем ребенке! Я встала раньше и сделала тот тест специально без тебя! Так изначально и задумала! Это тайна! Женское таинство, я должна была быть одна, в гордом одиночестве, в том гостиничном туалете…
– Что ты несешь? Тебе там, – киваю на нарисованный «идиллический пейзаж», – восемнадцать юных лет и ты до усрачки, с пеной у рта, требуешь себе лучшего будущего. Столичная жизнь, карьера, ярость отца, долбаный Зверь с некрасивой обручалкой в коробочке. Вот она правда! Тебя загнали в угол, Надя! И сделал это типа долбаный я.
– Не веришь? Трудно? Переубедил себя? Выставил Прохорову мразью? Изменницей, недостойной? Вытравил? Да? – кричит. – Задай тот блядский вопрос, Морозов! Или боишься? Боишься?
– Хватит, Надя! Я уже спросил. Слышишь? Хватит! Я обещал, угрожал, пугал – вот ты и получила мой вопрос, а я на него твой ответ. Спасибо! Но все! Закончим на этом!
– Я, видимо, не так ответила? Ты, мне кажется, неудовлетворен?
– Мне ответ просто непонятен. Если ты любила меня, то должна была…
– Я поэтому и ушла.
Твою мать! Отреклась от человека, за спиной которого была бы как за каменной стеной только потому, что не залетела? Она не залетела? И что? Мадина не могла забеременеть? К чему это? На хрена сейчас вспомнил бывшую? Ризо? Я… Не пойму!
– Мы не предохранялись, Максим. Не предохранялись. Извини. Я… Может я просто не могу? У меня… Бесплодие?
– СУКА! Какая ложь! Всегда были презервативы… Что ты выдумываешь?
Хотя, да, пару раз, может три или четыре – было в спешке, иногда в душе, иногда в машине! Нет! Семь или восемь! Стоп! Она говорила, что…
– Ты ведь пила таблетки. Это все считается. Пусть и не сто процентов, но…
Твою мать! Что это? Она убить меня сейчас решила?
– Пропускала. Просто забывала иногда. Прости. У меня ум, как у жалкой скользкой улитки.
Как это мило! Смотрю на ее бегающий взгляд, дрожащие ручонки, зарумянившееся лицо и дергающиеся коленки. Что со мной? Она не предохранялась! Пусть иногда, но…
– Я ушла, потому что не смогла подарить тебе ребенка. А потом ты, – всхлипывает, – так кричал и ругал меня, когда нашел в том кафе, что я вынуждена была сказать о том, что…
– Ты ушла. Ушла. Ушла. Оставила записку, в которой радовалась, что ничего не вышло. Не верю! – мотаю отрицательно головой. – Не верю! Ты не такая выдающаяся актриса! Надя, я не верю! Ты бросила меня… А потом… Сказала, что не нужен! Я точно помню!
Может быть все дело во мне, кукленок? Ты тут так не права, когда стараешься хоть как-то обелить меня! Меня ли? Меня! Меня нужно казнить, а не миловать! Я, по всей видимости, бесплоден. Твою мать! Прочесываю пятерней волосы, затем закрываю рожу и усиленно ладонями натираю кожу:
– Надя!
– Задай вопрос, Максимочка! Пожалуйста. Тот другой, который я хочу…
Возможно, детка, я – бесплоден! Не могу! Просто не могу с ней так поступить. Ризо – не мой! Бывшая жена не беременела. Мы достаточно долго были вместе и регулярно вступали в интимные отношения. Надька, Надька… Перестань!
Подбегает ко мне и вешается на шею:
– Я прошу, Максим! Посмотри, как мы тут счастливы. Только один раз! Один! Спроси еще раз. Господи, Морозов! Предложи мне! Я…
Снимаю ее руки и от себя отстраняю:
– Надя, перестань. Не унижайся, кукла! Я…
– Не хочу ждать! Мне не нужно твое долбаное время. Я точно знаю, что люблю тебя. Плевать, что ты меня не любишь. Плевать! Ты слышишь, Зверь? Хочешь я стану на колени?
Она пытается присесть, настойчиво лезет вниз, цепляется за джинсы, обнимает мои ноги – не позволяю, обратно тяну, перехватываю по упрощенной женской схеме «бедра-талия и грудь». Твою мать! Что с ней? Что произошло?
– Надя, послушай, – вздергиваю ее, – очнись, перестань. Слышишь, детка? Возможно, ты тут не при чем. Кукленок, Найденыш, Надежда?
Заплаканными глазами смотрит мне в лицо:
– Не при чем? Что это? Не очень понимаю.
– Возможно…
– Я не беременела Максим, не знаю, в чем было дело, но это так. У нас не выходило, а мне нужно было срочно родить гражданина этой страны.
– Зауров – отец Ризо?
– Максим…
– Мадина, благодарю за твою честность.
– Поцелуй меня, – жалобно просит.
Не дожидаясь моих действий, сама лезет за выпрашиваемым поцелуем.
– Вот так… Максим… Ну же, ну, любимый, – запуская руки в мои волосы, шепчет мне в лицо. – Прошу, прошу…
Затыкаю, запечатываю, прикладываюсь очень плотно, стираю под чистую, не даю ей даже рта раскрыть – всасываю, затем прикусываю так, чтобы она почувствовал, а на финал оттягиваю ей нижнюю губу. Надя стонет, пытается ответить, в ласке поучаствовать – хрен тебе, однозначно мимо! Не позволю, не получит, пусть даже не мечтает. Беру жадно, но с закрытым ртом – просто жму губы ей безжалостно, кожицу сдираю. Руками нагло обрабатываю упругий зад – массирую ягодицы, затем их же в стороны растягиваю. Хлопок, шлепок, удар – женский «ой»! Она скулит – больно, больно, больно. Неприятно! Об этом все прекрасно знаю, но не могу остановить затеянную с ней борьбу, просто уже не в силах – кровь кипит, адреналин бурлит, играет, а член, как каменный, стоит, а она все просит:
«Максим, спроси, спроси, спроси».
Отрываюсь на мгновение, бегло рассматриваю ее лицо:
– Ты готова, кукла? Хочу тебя сейчас! Просто край, как надо! Слышишь?
Будет жестко, быстро, грубо… Но по-другому в данную минуту просто не смогу! Все потом. В том случае, конечно, если мы еще будем с Надей вместе, и она захочет жить с таким одержимым похотью зверьем.
