Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
– Он пришел туда и что-то делал с мамой… – Максим улыбается, словно что-то неприятно-приятное вспоминает. – Юра спас нас! Мой отец заступился за маму, он… Господи…
Максим хватается обеими руками за голову и виски сжимает так, словно череп хочет раздавить. Я пытаюсь убрать этот ужасный жест, но он не позволяет:
– Не надо, Надя. Все в порядке. Перестань! Сейчас все пройдет.
– Если так больно, то не надо…
– Отец избил ублюдка до кровавых соплей и каких-то там переломов, – Максим снова хмыкает, – но, поверь, никогда не гордился этим поступком, он считал, что это не подвиг, а наоборот, обычное дело для настоящего мужика. Папа…
– Максим, я тебя прошу, хватит, не нужно вспоминать, поедем домой. Ты очень устал, у тебя голова болит и измученный вид, был трудный вечер, – шепотом пытаюсь успокоить свой любимый разбушевавшийся вулкан. – Надо отдохнуть…
– Папа спас маму, Надя. Понимаешь?
Молчу, но утвердительно киваю. Тете Марине угрожала опасность в виде какого-то гада, который, вероятно, пытался ее изнасиловать, а Максим тогда оказался невольным свидетелем и слабеньким соучастником этого печального события? Так получается?
– Я запомнил на всю свою жизнь, как я кричал Шевцову, когда он разбирался с той тварью: «Папочка, папочка, пожалуйста, не надо. Папочка, папа, остановись…». Тогда, – он громко сглатывает, я вижу, как выразительно двигается его кадык, – тогда, именно в тот день, я впервые назвал Шевцова отцом и я, как Юра один раз мне по секрету выдал, спас его от самого ужасного и непоправимого. Он мог за мою мать убить эту тварь, а сам в конечном итоге сесть, и по всей видимости, надолго, – наверное, я весь в отца. Ты…
– Мне очень жаль, Максим. Я этого не знала.
– Я думаю, – он продолжает, по-моему, меня совсем не слышит, – причина той жуткой встречи с уродом в какой-то мрачной квартире – что мы там делали, я абсолютно не помню, но… Причина та же, что и сейчас.
– Мак…
– Вы, женщины, молчите! Вы всегда молчите о том, о чем в первую очередь нужно рассказать.
– Я все тебе рассказала…
– Вы, женщины, унижаетесь перед такими недочеловеками, недомужиками. Гнетесь и подкладываетесь, а затем выдумываете оправдания в виде карьерного роста, прибавки к зарплате и других благ. Думаете, что некому за вас постоять? Господи, Надежда! У тебя сильный и могущественный отец, а ты… Я есть! Есть сейчас! Пусть тогда меня не было рядом, но ведь сейчас я – здесь, с тобой, но ты все равно молчишь и терпишь. Что с тобой? Ты улыбаешься уроду, унижающему тебя, ни во что ставящему твой всем очевидный талант? Ты предлагаешь забрать твои фотографии только, чтобы мы с Лехой не угодили в передрягу. Так?
– Я…
– Вы, женщины, продолжаете гнуть свои шеи-спины, уже имея иную защиту и уверенный тыл. С какой целью? Для чего? Зачем? Оказывается, чтобы «его» выручить, чтобы не спровоцировать неприятность, чтобы никто не пострадал, ни одна долбаная падла… Сука! Какой ценой, кукленок? Какой ценой?
Он прав, а я – очевидно, нет. Но:
– Я рассказала тебе, ты помнишь?
– Безусловно! Поэтому, – он поворачивается и словно приближается, как огромный удав, – я и удивился, и разозлился, и просто, блядь, охренел, от твоего заискивания перед этой тварью.
– Он задирал тебя, Максим. Это было специально, он же из столицы…
– А я – провинциал? Мы сейчас об этом говорим? Он – «заморский гость», а я – его халдей*, – рычит на меня.
– Я… – всхлипываю и осторожно вытираю слезы.
– Ну что, ты? Кукленок, что ты плачешь? Теперь чего? Все уже произошло.
Господи! Сколько сейчас в его голосе сочувствия, жалости или пренебрежения? Максим разочаровался во мне? Опять?
– Максим, отвези нас домой, пожалуйста. Я… Мне плохо здесь, и ты очень злой. Страшно. Но…
Он резко заводит двигатель, бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида и с визгом выезжает с парковки, а я в свое боковое зеркало мельком замечаю почему-то улыбающееся лицо моего отца.
* * *
*халдей – здесь жаргонное название официанта.
Глава 23
– Приехали, – Максим притормаживает возле ворот и, словно человеческий навигатор, поворачивается с «приятным» сообщением ко мне. – Надежда, уже дома…
«Вы достигли места назначения, Прохорова! Задать другой маршрут?».
Уставилась на закрытые коричневые створки, и сама себе не верю – он просто доставил меня домой, а сам собирается уезжать? Уходит? Таков план, такая задумка на сегодня? Ночевать со мной не будет? Жить тут не хочет или я не устраиваю, и он меня бросает? Любовь прошла – проснись, красавица, проснись и пой? Или оставляет пока на время, чтобы мы могли еще о чем-нибудь подумать? Да о чем? И потом – я не хочу больше думать, уже все решено! А может так наказывает или все же окончательно разрывает наши тяжелые и очень несчастливые для него, по всей видимости, отношения? Устала перебирать причины, проверять факты и отбрасывать ложные посылки – устала так, что больше не могу. Заплачу, зареву, упаду в ноги, если он того захочет, но не отпущу…
– А ты разве не останешься? Мы с тобой не вместе? – блею несчастной козой. – Максим? Я не понимаю.
– Я отгоню машину твоего отца, а потом, – теперь и Зверь таращится в лобовое, – наверное, будет слишком поздно, чтобы возвращаться сюда. Поэтому, кукленок, я переночую у себя. Сегодня будет так, а потом посмотрим.
Посмотрим? А на что или на кого? На моё поведение или на своё? И потом куда смотреть, а главное, зачем? Всё ведь прозаично и слишком очевидно – мы любим друг друга, я чувствую это, знаю и уверена. Что за объяснения он мне тут приводит? Какие сверхнадуманные причины ищет? Отец доверил ему машину не для того, чтобы сегодня ночью её получить назад. Однозначно – я в своём отце уверена! Тогда, что означает его это «слишком поздно»? Есть же ведь такси, в конце концов – эта служба работает круглосуточно, в любое время дня и ночи. Или это из-за меня? Я для него сейчас не «то»! Господи! Господи! Господи! Что же я натворила? Из-за чего он так себя ведёт? Из-за этих чертовых фотографий? Так я сожгу их завтра утром. Все. Все-все! До единой! Решено! Порежу на очень маленькие кусочки, растопчу, размажу – ни миллиметра изображения не оставлю, а потом устрою грандиозное аутодафе с песнями и плясками вокруг импровизированного жертвенного костра. Никому! Ни себе, ни людям – всем фигу, чтобы каждому уроду неповадно было. Или это из-за того, что я пресмыкалась перед этим гадом и просила прощения за «негуманное» поведение ребят? Но я ведь всё-всё ещё там, перед полицейским отделением, объяснила, и потом, совершенно неправильно по такому случаю устраивать размолвку и скандал. Тщательно обдумываю свой ответ и не спешу выбираться из машины, медленно прокручиваю фольгированное обручальное кольцо на пальце.
– Максим? – вздыхаю и про себя считаю количество уже проделанных оборотов.
– Надя, я прошу…
– Я не оправдала твоего доверия или что? Что произошло? Ведь было всё прекрасно за несколько часов до этого момента. Господи, мы страстно целовались в твоем кабинете, ты хотел меня, лез, куда не следовало, губами брал всё, до чего мог дотянуться, ты даже, – поднимаю руку и указываю ему на свой безымянный палец, – взял меня в жены. Формально, не по закону и при свидетелях, – я всё понимаю, но тем не менее, ты абсолютно не медлил со своими действиями – первый закрепил свое желание на моем пальце. Ты…
– Ничего не изменилось, Найденыш. Видишь? – теперь он показывает свою правую руку и оттопыривает тот же самый безымянный палец, похлопывая по нему своим большим. – Твоё кольцо на месте, кукленок! Никуда не делось, – усмехается, – и даже не помялось, прикладываясь к роже этого мужика. Мы по-прежнему, как ты выразилась, формально женаты. Надеюсь, что и до официальной даты как-нибудь дотянем.
– Как-нибудь? Я ослышалась? – округляю свои глаза. – То есть? Это что означает?
– Оборот речи. Случайно вырвалось. Ну, всегда так говорят, когда та самая «курица ещё в гнезде, а яйца плюхают на сковородке», – пытается дать заднюю, но, если честно, выходит полная фигня. – Боюсь загадывать на долгий срок, кукленок. Жизнь покажет.
– «Долгий срок», «дотянем до официальной даты», «боюсь загадывать» и мое любимое – «жизнь покажет». Ты просто не веришь, что у нас возможна свадьба? То есть ты уже сознательно предвкушаешь негативный результат? Господи, это же неправильно! Как ты можешь?
– Надя! – обрывает резко. – Хватит! Кольцо на пальце – мы женаты. Я люблю тебя! Сильно! Твою мать! Люблю так, как… Я не знаю, не могу объяснить и подобрать подходящие слова, сравнения, определения. Но! Давай не будем об этом сегодня, именно сегодня, говорить. Не стоит, да и не выйдет, если честно. Мы только души себе разорвем, а клеить… Сука! Да я – не мастер по исправлению дефектов, всяких там царапин, заживлению сердечных и душевных ран.
– Тогда я вообще ничего не понимаю, – похоже, теперь я начинаю заводиться, – не понимаю, не понимаю, и даже не хочу понимать. Из-за чего? Что не так? Почему ты уходишь?
– Я не ухожу.
– Неправда, – прерываю и не желаю больше слышать его жалкие оправдания. – Тогда идем домой. Идем. Открывай ворота. Пожалуйста, слышишь, Макс? Я не хочу сегодня, как ты там сказал – «именно сегодня», оставаться в этом доме одна. Или, если тебе неприятно жить здесь, со мной, то я готова переехать к тебе в твою квартиру. Ну, в ту твою нору, которая расположена над нашим рестораном.
Он прищуривается и как-то всем корпусом отклоняется от меня. Выглядит так, словно Макс с моего лица, как с натурщицы, портрет рисует. А на самом деле, Морозов всем моим словам просто не доверяет? Всё сказанное ставит под сомнение или просто смеется с меня?
– Что? – спрашиваю. – Что не так? Тебе смешно? Ты обозреваешь жалкую картину? Что? Максим?
– Не хочешь, чтобы я уходил, Найденыш?
– Не хочу и абсолютно не скрываю этого. И потом, – скрещиваю руки на груди, – не вижу в этом никакого здравого смысла. Допустим, ты ушел, и что…
– Мы оба успокоимся, приведем себя в порядок, умиротворим чувства.
– Я и так умиротворена. Ты на свободе – это самое главное, а на остальное мне плевать.
– Там колоссальный штраф, Надежда. И я должен извиниться…
– У меня есть деньги, Максим, и я извинюсь за тебя, за вас. Мне не трудно.
– Ну, сука! – он опять бьет руками по рулю, машина робко сигнализирует о причиненной боли вытьем клаксона. – Ты издеваешься? Опять? Что, правда, ни хрена не догоняешь? Надя? Мы ведь только полчаса назад, казалось бы, этот момент обговорили и на тебе, «Зверек», женщина пойдет поклоны бить и мусорить баблом.
– Что? – осторожно и негромко уточняю.
– Заплатишь? Извинишься? Что дальше? Может ляжешь с ним в кровать? Последнее – в виде бонуса или долбаный задел на будущее, потому как я не остановлюсь с мордобоем этой твари, если он появится у нас или где-то рядом, в своем ближайшем окружении, я вдруг вдали замечу эту скотскую рожу, то сразу говорю, что за последствия не отвечаю…
Морозов резко затыкается и по выражению моего лица читает вызванный им, наверное, по неосторожности, откровенный шок.
– Надь?
– Ты сказал сейчас, что я решаю все проблемы через постель… М-м-м… – мычу и остро реагирую именно на это предположение, на все остальное мне начхать.
Он тоже понял, что слегка погорячился, но всем известная народная мудрость гласит: «Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь». Поздно откатывать назад и о чем-то теперь здраво рассуждать.
– Ты сказал, что я могу лечь с ним в кровать? – не глядя дергаю ручку, открываю дверь и практически вываливаюсь задом на асфальт. – Ай!
Шлепок! Удар! По-моему, я даже слышу громкий хруст! О, Господи, как больно! Ударилась, убилась, растянулась перед ним на слегка подмерзшую землю у ворот своего собственного дома. Всхлипываю и пытаюсь встать на ноги, но странная слабость не дает мне сделать ни одного шага – растекаюсь, морщусь, корчусь, сжиживаюсь и на спину ложусь, прикладываясь затылком об оледеневший асфальт. Господи! Только не перед ним. Не замечаю больше Зверя на водительском сидении, зато всем телом ощущаю его присутствие рядом со мной. Приподнимает и сразу же пытается удобнее перехватить, чтобы в руки взять.
– Пусти меня, – выкручиваюсь и размахиваю верхними конечностями. – Не трогай! Не запачкайся об меня. Приклеится репутация – вовек от грязи не отмоешься. Потом, правда, привыкнешь, наконец смиришься и перестанешь глаза перед людьми опускать. Послушай умудренную таким опытом падшую женщину. Пусти, сказала!
– Надь… Я не то хотел сказать, абсолютно не об этом, – он настаивает на своей помощи и пытается меня поймать. – Перестань! Не надо!
– Тебе пора! А то таким, как ты, порядочным мальчикам будет слишком поздно возвращаться домой, в теплую кроватку, а вот мы, ночные бабочки, как раз выходим на промысел – не страшно, сейчас перед праздниками как раз тариф поднимут, вот тогда мы, жрицы любви, и заживем. Сейчас вот только, – еще раз пытаюсь выровнять свои нижние неустойчивые конечности, – поднимусь и зайду в дом, а там закину в сумку упаковку презервативов и пойду отмазывать вас с Лёшиком перед всей столицей. Сейчас-сейчас, – отбрасываю его руки. – Прочь! Не тронь! Замажешься – будет маленькому мальчику противно. Он ведь не проявил должное джентльменство и не предложил своей руки. А почему?
– Успокойся! Хватит! Я тебя услышал! – шипит в затылок. – Замолчи! Кому сказал!
– А почему? А почему? – выкрикиваю громче. – Все просто, ведь в ту минуту он тупо грыз себя!
– Надежда! – Максим все-таки вздергивает меня, подхватив под мышками, аккуратно ставит на ноги и прижимает спиной к себе. – Прости меня, кукленок, – шепчет в ухо. – У тебя шапочка немного съехала, набекрень теперь. Можно поправить, кукленок?
– Попробуй только! Что за прозвища? Еще раз так назовешь, я тебе пальцы выкручу! Грабли свои убрал! Сейчас позвоню своему сутенеру, он вмиг тебя отделает – на своих отсвечивающих нарах будешь гнить с разбитым рылом, Зверь, – рычу в ответ. – Отпусти, Морозов!
Он подхватывает меня под коленками и устраивает с комфортом на себе – домой поеду на руках. Забавно! Только ведь отчаливать хотел, а сейчас что изменилось? На руках таскать будет, ухаживать, сопли и зад мне подтирать? Жалко маленького ребенка стало?
– Этого добивалась? – теперь сально ухмыляется иуда. – А? Что притихла? Отвечай!
– Сейчас хочу, чтобы ты ушел.
– Уйду, не переживай. Сегодня не останусь. Я на таком взводе, что разнесу тут все к чертям. И тем более у тебя ночной «промысел» намечается. Не забывайте только детки предохраняться. От нежелательной беременности или от ЗППП, или от гнева будущего официального мужа. От последнего – вдвойне!
Подкалывает? Язвит? Цинизм, сарказм и дебилизм свой демонстрирует. Старается поразить?
– Так ты еще и неуравновешенный, и драчливый, и грубый…
На все мои эпитеты в перечислении Максим утвердительно кивает головой.
– … а на финал, ты – откровенный хам, и оригинальная сволочь…
– Оригинальная сволочь? Это как?
– Зэк поганый! Хулиган! Поджигатель! Уголовник! Я все отцу скажу! Пусти меня, – я завелась и окончательно потеряла нить здравых рассуждений, обзываю и пугаю мужика в два раза выше и мощнее маленькой, по сравнению с ним, меня.
– Чего ты завелась? Где ключ? – стоим теперь у калитки и чего-то ждем. – Надя? Я спрашиваю…
– Поставил и пошел отсюда на все четыре стороны, козел! – сдираю с пальца «знак любви и верности», через его плечо закидываю растерзанную бумажку за спину, и мельком замечаю зарождающийся шторм в родных глазах. – Все! Развод! Девичья фамилия! Раздел имущества! Пошел вон! Вылетел стрелой из моего дома!
– Заткнулась и достала ключ, коза.
– Сейчас! Ха-ха-ха! Разбежалась! Отпусти! Поставь!
Он прислоняет нас к забору, придавливает телом, тем самым держит меня на весу, и нагло перебирает пальцами в карманах моей куртки.
– Охренел? – хлопаю по его рукам. – А ну-ка, прекрати! Руки от меня убрал!
– Ключ, я сказал! – рычит и не прекращает лапающие поиски. – По-хорошему пока прошу! Ключ, Надежда!
– Обойдешься! Ты ж у нас тюрьму прошел, значит, открыть терем сможешь и без официальной отмычки. Шуруй сильнее, ловкач.
Максим замечает ремешок моей сумки и тут же запускает внутрь дамского аксессуара нос и руку.
– Карманник! Пироман! И неудачник! И надо же – все в одном флаконе! Похоже, кто-то выиграет джекпот. Повезет же какой-то дуре.
– Что?
– Не запомнил? С памятью проблемы или пробелы в образовании? Какое слово разъяснить, Максим?
Он отпускает меня, но не выпускает, а раскладывает моей спиной по всей дверной плоскости, тут же выдирает сумку и вытряхивает все содержимое на землю.
– Ты обалдел? Перестань!
Он присаживается и сразу же подбирает нужный ему предмет – маленькую кожаную ключницу.
– Собирай, – приказывает мне, а сам вставляет ключ в скважину и отпирает калитку. – Что застыла? Собирай свой драгоценный скарб. У меня спина болит. Тебя таскать, потом бороться, а на финал еще выслушивать истеричный бред «женщины с низкой социальной ответственностью». Последнее, блядь, как оказалось внезапным откровением! Вот это новость!
– Я ослышалась? Ты меня назвал… Шлюхой? – наверное, сейчас я выпучиваю глаза.
– Могу повторить неоднократно. Собирай и заходи домой. Я загоню машину и…
– Нет, дорогой, – хромаю во двор. – Сегодня, именно сегодня, я хочу побыть одна. Ты мне тут вообще не нужен. Так что, нет!
– Да, любимая. В таком неуравновешенном состоянии я тебя точно не оставлю, – он, видимо, замечает мое шаткое в прямом смысле положение. – Кстати, как твой зад? Работать сможешь? Все-таки подмахивать – это не на диване бревном лежать…
Вот же сволочь языкатая! Я зло посмотрела, и он заткнулся.
– Иди в дом. Я сейчас…
Как будто одолжение мне сделал? Спасибо и на том. Прихрамываю и ковыляю к ступенькам. Их там немного, но все-таки с разбитым задом пройтись по каждой будет тяжело. Слышу, как во двор заезжает машина, освещая фарами все пространство и заодно мой стопроцентно грязный тыл. Пытаюсь ускорить свое продвижение к входной двери, но куда там. Спина ноет, задница трещит, сердце кровью обливается, а палец без того обручального кольца… Болит!
Максим подхватывает меня еще раз на руки и проходит весь подъем с чересчур эмоционально активной живой ношей.
– Болит?
– Угу.
– Надо посмотреть, что там. Вдруг перелом.
– Задницы? – ехидно уточняю.
– Надь, ну хватит. Чего ты завелась?
– Ты меня завел! Ты! Только ты! Из-за тебя я выпала из папиной машины, ударилась, наверное, поломала спину, а ты теперь спокойно спрашиваешь: «Чего ты завелась?».
Нечем крыть – молчит, сопит и ровно дышит:
– Пожалуйста, открывай входную дверь.
Он держит, а я орудую ключом в замке – спокойно в скважину вставляю, три раза проворачиваю в нужную сторону – «собачка» щелкает и наш дальнейший путь открыт.
– Идем-ка на диван, там тебя посмотрим, – мне предлагает.
– Не на что смотреть. Все пройдет – заживет, как на собаке. Тебе чего переживать, у меня ведь ничего не болит. Где-то что-то ноет, но это не повод для паники, Максим! – я затыкаюсь так же резко, как и выдаю циничные тирады.
У Морозова сейчас в наличии уничтожающий взгляд. Он аккуратно вместе с «ценным грузом» присаживается на диван, спиной укладывается на бортик, одновременно с этим стягивает мои сумку, шапку, тянет бегунок замочка куртки вниз. Я выкручиваюсь и стаскиваю верхнюю одежду, демонстративно поправляю пиджачок, воротник и его рукава.
– Я все могу сама. В чьей-либо помощи абсолютно не нуждаюсь – уже привыкла. Благодарю, что внес в помещение, но я бы и сама дошла. Пусть медленно, зато с гарантией…
– Не стоит. У тебе сейчас есть я, поэтому…
– Я! Я! Я? А ты уверен? – хмыкаю и обрываю. – Ты, кажется, собирался отогнать машину моему отцу и остаться на ночь в своей берлоге, а сейчас вдруг подтверждаешь свое присутствие здесь. Не пойму…
– Не надо, кукленок. Не понимай, пожалуйста. Давай лучше…
– Нет! – спускаю ноги на пол, отталкиваюсь руками от его коленей, кривлю лицо, ойкаю и охаю, и, прихрамывая, выхожу из зала. – Я все могу сама. В твоих под настроение подачках не нуждаюсь. Я пошла спать. Дверь там, – не оборачиваясь, подбородком киваю на возможный выход, – как будешь уходить, не забудь закрыть. Спокойной ночи, Морозов! Встретимся завтра в ресторане. Да и еще…
Не ожидала – Максим стоит у меня за спиной и дышит медленно в затылок. Я чувствую, что у него внутри сейчас кипит. Вот-вот, еще немножечко, чуть-чуть, и да начнется то адское неконтролируемое извержение! Зачем я провоцирую его фальстарт? На кой ляд?
– Ты прекратишь? Я спрашиваю, как долго? Когда же ты, наконец, устанешь и заткнешься? – очень тихо, как будто бы с угрозой, в мои волосы все это произносит. – Ты перестанешь пищать ту чушь, которую сейчас несешь? Закроешь рот, в конце концов? Отец не учил тебя…
– Что? – оборачиваюсь и с презрением задаю вопрос. – Что ты сейчас сказал?
– … не заводить уже основательно заведенного и очень злого мужика. Ведь не выдержишь ответного маневра, который сейчас к тебе сторицей прилетит!
– А что ты можешь? Что ты все время угрозы расточаешь? На что ты вообще способен? Слизняк!
А вот это было зря! Максим впивается губами в мой наглый, не затыкающийся, видимо, на нервной почве рот, жалит и кусает, мнет и трет, а я, слабачка, мычу и выдираюсь. Но все без толку, куда мне против мной же и доведенного до такого состояния мужика.
– Пусти! – все, что успеваю процедить в перерывах «грубого насилия». – Не хочу! Пошел вон! Больно! Пусти, кому говорю!
– Замолчи, зараза. Надя, – теперь губами двигается по скулам и щекам. – Надя, Наденька… Ну, помолчи… Слышишь? Прошу! Умоляю… Замолчи. Не провоцируй меня…
Я успеваю только поворачиваться и подставляться. Не хочу, но все само собой выходит:
– Не хочу! Не хочу! Не буду молчать. Уходи! Ты же этого хотел, это собирался сделать? Вот и пошел отсюда. Уходи!
– Не буду! – и продолжает по лицу своим жестким ртом блуждать. – Не уйду. Блядь! Как ты меня за этот вечер достала!
– Что?
Подхватывает под коленями и высоко подбрасывает.
– Ай-ай! Больно!
– Что болит? – от лица губами не отрывается и одновременно с этим следует наверх. – Где, кукленок? Отвечай.
Мы следуем неспешно к нам, в спальню – судя по маршруту, который я успеваю мельком отмечать.
– Болит, – скулю и начинаю несмело отвечать на его жалящие поцелуи. – Очень сильно.
– Надя, что? Конкретнее, пожалуйста.
– Внизу, там. Спина и, – тушуюсь, но быстро нахожусь, – моя попа.
Похоже, я ушибла задницу или тот самый пресловутый копчик, с которым теперь ни сесть, ни лечь нормально, ни даже встать.
– Сейчас посмотрим твою булочку.
Чувствую, как его одна рука как раз проглаживает то место, где у меня действительно трещит и ноет.
– Не надо. Максим, пожалуйста. Все само пройдет, я просто потерплю немного.
Целую его щеки, запускаю руки в волосы, сжимаю и оттягиваю голову Максима немного назад.
– Не надо. Не хочу смотреть. Давай лучше любовью заниматься, – выдвигаю предложение.
– Как? – он отстраняется немного и смотрит заинтересованно лукаво. – Как ты себе это представляешь, если у тебя, с твоих же слов, все тело болит?
– Не знаю, – хнычу и скулю. – Придумай что-нибудь.
– Заканчивай подначивать. Я ведь могу придумать…
– Нет! Хочу! Хочу! Хочу! Буду подстрекать, я тебя сейчас зацелую, Зверь. Я тебя…
И тут же совершаю, надеюсь, что несмертельный, в мужскую шею ощутимый поцелуй-укус.
– Надя! – Максим орет. – Ты что творишь? Ты прокусила мне артерию?
– Злюсь на тебя и наказываю. Кусаю, кусаю, кусаю, – каждое слово сопровождаю соответствующим действием. – Жру тебя.
– Ты натворила много дел, а я в этом виноват? – толкает дверь ногой и внутрь меня заносит. – Перестань, перестань. Да чтоб тебя!
Он подходит к кровати и очень осторожно на нее укладывает. Смотрит несколько секунд на не до конца им раздетое тело, а потом внезапно тянет мою правую руку и одновременно с этим из заднего кармана своих брюк что-то достает:
– Не смей снимать, мерзавка! – Максим надевает мне на тот самый многострадальный «именно сегодня» палец более надежное и металлическое горячее кольцо. – Если только увижу. Надь, предупреждаю сразу…
– Ну да, ну да! Пощады не будет, а прощения не жди, – злорадствую и змеей шиплю.
– Умница! Все ведь прекрасно понимаешь! – ухмыляется и ждет моей реакции на свой широкий жест.
Я выдираю ладонь из его захвата и подношу к своему лицу. Боже мой, какая красота! Маленькое, золотое, по-моему, с остренькими гранями и, однозначно, крошечными синими камушками:
– Это же?
– Твое обручальное кольцо, кукленок. Я не собираюсь проверять тебя, но…
– Не сниму. Никогда! Максим, я не сниму, – корчу болезненную гримасу и осторожно присаживаюсь на искалеченную задницу, затем руками упираюсь и перехожу на колени, и, наконец, на них приподнимаюсь. – Иди сюда, – протягиваю руки к Зверю и заключаю в свои ладони его уставшее лицо. – Люблю тебя! Господи! Я так тебя…
Договорить мне не дают – Максим запечатывает рот своим глубоким, сразу, без предупреждения, поцелуем.
– И я… – отрывается на одну секунду, чтобы подтвердить, сказать то, что мне сейчас очень нужно. – И я, кукленок, очень тебя люблю. Люблю!
Пока целуемся, я не спеша расстегиваю его куртку, затем стягиваю ее с плеч. Обнимаю за шею и к себе лицом еще плотнее прислоняю:
– Целуй меня, Максим.
Руками гуляет по моей талии, а носом и губами прохаживается по шее и щекам.
– Что, кукленок, нравится? – улавливает каждое мое встречное движение и телесный отклик. – Нравится, малыш?
– Ай, – Морозов сжимает мои ягодицы, я сразу писком отвечаю. – Не надо так… Там больно.
– Понятно.
– Раздень меня, – предлагаю.
С пиджаком я и сама прекрасно расправляюсь, а вот с футболкой Морозов помогает:
– Надь, опять Roxette? – поддевает край, тянет вещь наверх и зачем-то заунывно немотивно напевает. – М-м-м, м-м-м, у-у-у…
– Перестань.
Я задираю руки и жду спокойно, пока он избавит меня от этой трикотажной тряпки. И да, там изображение участников той самой шведской ретро-группы:
– А что тут такого, в конце концов? Ты возражаешь или просто ненавидишь этот коллектив?
– Просто говорю. Не думал, что ты у нас такой ярый фанат.
– Я – не фанат, мне просто песни нравятся…
У нас с ним странные увлечения – я прусь от песен, а Морозов, кажется, от моего нижнего белья, как фетишист, торчит. У Макса, видимо, неизлечимая болезнь повернутости-извращения на всяких кружевах и рюшках – он поддевает двумя пальцами бретельки бюстгальтера и, стараясь не прикасаться к моей коже, проводит по ним вперед-назад и вверх-вниз.
– Красивая! У тебя красивая грудь, Найденыш! Шикарная! Я…
– Сними. Прошу, – одними губами, без звука, говорю. – Не мучай.
– Надь…
Завожу руки назад, намереваясь самостоятельно избавиться от ненужного сейчас предмета, но ничего не успеваю сделать – Максим дергает бретельки и скидывает чашки вниз. Быстро прикладывается губами к открывшейся коже полушарий, прокладывает дорожки поцелуев по каждому, словно обрисовывая тот самый контур, что тут раньше был.
– Божечки! – откидываю голову назад, всем телом подаюсь к нему для ласки. – Не могу… Щекотно, горячо и так приятно.
Он прикусывает кожу над сосками, затем языком облизывает каждую вершину и все-таки укладывает мое полураздетое тело на кровать:
– Лежи и жди.
Обойдется! Я пытаюсь упереться локтями в матрас, приподнимаюсь, выгибаю спину, тут же морщусь и вынужденно опускаюсь на постель. Наблюдаю через ресницы, как он снимает через голову, абсолютно не расстегивая, ухватив себя чуть ли не за загривок, свою теплую рубашку. Затем, не сводя с меня своего плотоядного взгляда, расстегивает ремень и вместе с трусами спускает штаны.
– Иди сюда, – направляю к нему руки. – Иди ко мне.
Он упирается коленом в край кровати и нагло ухмыляясь прикрывает своим горячим телом маленькую, но немного поправившуюся на его харчах, меня.
– А-ах.
– Больно?
– Что-то там не то, конечно, но терпимо. Я, наверное, просто полежу, а ты…
– Ага! Сейчас! Размечталась…
Максим хозяйничает сегодня слишком властно. Не обращая внимания на мой писк, рывком стягивает джинсы, а затем приподнимая мои бедра аккуратно стаскивает трусы.
– Такая ты мне больше нравишься… Голенькая и беззащитная малышка. Так и бы съел кукленка. У-ух, пышечка моя!
Всё ведь комментирует, гаденыш! Все действия, всё продвижение, все чувства и эмоции! Максим просто не затыкается и льет на мои уши свой ядовито-сладкий словесный мед. Что видит, как чувствует, как ощущает и какая «злая женщина» сегодня, по его мнению, на вкус! Я только успеваю делать вдох, но забываю о том самом выдохе, поэтому как выброшенная на берег рыба безмолвно, но ритмично открываю-закрываю рот. Он жадными губами проходится по внутренней поверхности предплечий и кистей, прикусывает пульсирующее место на том самом сгибе, поочередно всасывает каждый палец, языком щекочет внутреннюю часть ладоней, затем опять кусается и, отпуская так же резко, наблюдает за моей то приходящей, то отступающей агонией. С прикрытыми глазами, навстречу выгибаясь, голосом тяну высокие ноты и одно и то же, как заведенная, повторяю.
– Я бо-о-льше не-е мо-о-гу. Не могу, не могу…
Вижу, как он ухмыляется, как медленно, меня испытывая, подкладывает свои горячие руки под поясницу и аккуратно, но в то же время резко, переворачивает мое тело на живот.
– Нет! – хлопаю руками по матрасу. – Нет! Так не хочу! Нет! Не выдержу…
– Тшш, – тут же сверху на меня наваливается и руками прижимает. – У тебя, кукленок, – чувствую, как внезапно отстраняется, – завтра будет синий зад, если я оставлю тебя, как божью коровку на поломанных пятнистых крылышках лежать, поэтому… Ты, кажется, просила что-нибудь придумать. Вот, детка, все, что смог!
Выкручиваю голову и укладываюсь одной щекой на подушку.
– Ну вот, сама и сообразила, кукла.
– Гад! – язвительно выплевываю в сторону.
– Я знаю. И тоже очень сильно люблю тебя, – прикусывает мой затылок.
Легкий шлепок по попе сегодня ощущается, как полноценный внезапный электрический разряд. Я дергаюсь, попискиваю, а потом мычу коровой, а он мне одновременно с этим под травмированное мягкое место подкладывает подушку – Боже, вот теперь нормально, очень хорошо!
Макс проходится крупными ладонями по каждой ягодице, поднимается на поясницу, а языком ведет по длинной позвоночной выемке на моей спине. Мурашки, дрожь, судорога, вымученный стон и:
«О Боже, как приятно! Еще! Хочу еще! Будь ближе ко мне!».
– Наденька, ты как?
Еще и спрашивает, словно издевается.
– Хорошо, – гундошу что-то в сторону. – Хорошо…
Какие-то рисунки, вензеля, кружочки, спирали, винты, точки, зигзаги, петли, звезды, квадраты и восьмерки – все это мужским влажным языком теперь отражено на моей спине.
– Максим… – шепчу.
– Что, кукленок? Что моя родная? – вторит в том же невысоком тоне, прикусывая кожу на плечах.
