Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)
Про талант ничего не скажешь, мерзость?
Нет! Нет! Нет! Неправда! Ложь! Страшный сон и бред. Хочу проснуться, вырваться и отказаться от этого долбаного наваждения:
«Максим, Максим, забери меня, любимый. Не могу тут находиться – с тобой быть хочу».
По-идиотски нервно оглядываюсь, стараюсь не смотреть на своего внезапного собеседника – не поднимаю глаз. Этого не может быть! В нашем миллионном захолустье… Глеб Андреев собственной персоной будет нагло жрать, что мой муж предложит, а кто-то из этих мальчишек или девчонок ему подаст.
Откуда? Как? Кто сказал? Как он узнал? Зачем сюда, вообще, приперся?
МЕРЗКАЯ ГНИДА! СТОЛИЧНАЯ МРАЗЬ…
Глава 22
– Морозов Максим Александрович. Можно его хотя бы увидеть? Я просто посмотрю и…
Меня бесцеремонно перебивают:
– Нет.
– Я Вас очень прошу. Просто взгляну и выйду.
– Сейчас с ним беседуют. Девушка, от стекла пять шагов назад, пожалуйста. Не положено так близко, нарушаете! Два метра минимум, – дежурный прекращает вращение в своем огромном кресле, медленно поднимается, пренебрежительным кивком головы указывает направление движения, а рукой демонстрирует приблизительное расстояние, на которое я, как дрессированная шавка должна отойти.
Как здесь строго! Я все равно вытягиваю свой паспорт из сумки и тихонько, практически шепотом, одними губами, прошу внести мои данные, как посетителя, и выписать временный пропуск.
– Я вас умоляю. Хотите…
– Нет.
– Я…
– Вы адвокат?
– Нет.
– Ожидайте там, еще немного дальше. Не стойте – Вы мешаете.
– Господи…
Мне нужно на него только посмотреть, и только, о большем ведь даже не прошу. Хочу просто дать ему знак, что жду его, и буду всегда ждать, во что бы это мне ни стало. Я буду ждать…
Дежавю… Какой-то кошмарный сон, зацикленный на цифре шесть. Шесть лет, полгода – пресловутые шесть месяцев, что дальше… Шестьсот шестьдесят шесть, выбитое на каком-нибудь моем интимном месте, которое самой не видно, да и людям показать стыдно? Хочу зажмуриться, досчитать до десяти, затем наконец-таки открыть глаза и проснуться – прервать навязанную временную петлю. Да только вот все без толку – никак не получается. Абсолютно ничего не выходит, все старания напрасны, не стоит даже пытаться и дергать лапками…
– Максим, пожалуйста, не надо. Все ведь прошло, не страшно… Любимый! Нет! Алексей, я вас прошу. Остановитесь оба, пусть он уходит, я подарю ему – без проблем, ребята… Господи! Прекратите. Глеб, пожалуйста. Максим! Алексей! Умоляю.
Глухо. Меня не слышат…
Последнее, что отчетливо забилось в память, – звон разбивающейся посуды, пронзительный визг посетительниц и ругань трех взбесившихся мужиков, катающихся по полу каким-то человеческим клубком. Андреев, Смирнов и мой «ласковый» Морозов пытались мне в общем зале что-то очевидное доказать? Устроили несанкционированную дуэль, да еще и не по общим правилам, а двое на одного, и, естественно, при всем честном народе – свидетелей в достатке, совсем не улюлюкающих зрителей просто тьма, светящиеся экраны телефонов, вполне естественные в наше время социальные сети, блоги неравнодушных, а также воодушевленных и просто злопыхателей, и на закуску, как говорится «клево же – на память»:
«Какой великолепный вечер, господа!».
Господи, да за что все это? Ему, мне, нам?
Максим и Лешка за хулиганство угодили в тюрьму – просто, лихо, шустро, как бы играючи:
«Грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу, с применением насилия к гражданам…».
Дальше я не запомнила, вернее, просто уже не слушала, о чем говорили люди в погонах и совсем не улыбающийся Велихов.
– Надежда, успокойся, это ведь не тюрьма. Только, так называемый, обезьянник – изолятор временного содержания. Это я так думаю, конечно, а там видно будет. Но уж больно мальчики погорячились и разогнались с кулаками – там их сейчас в чувства и человеческий вид быстро приведут. Думаю, что сегодня и отпустят, там же Смирный и Шевцов – красноречивые ребята, да плюс этот ваш чудо-адвокат Григорий. Падла! Сказал и не подумал. Пожалуй, надо подключиться, а то общим скопом посадят сразу всех четверых.
– Думаешь о том, чтобы стать пятым? У мамы разрешения спросил?
– Это было зло, кукленок, и очень несвоевременно. Я просто констатировал очевидный факт наличия во-о-н в том казенном заведении, – отец кивком головы указывает строение, в котором, по его мнению, сейчас разворачивается основное действо, но, к сожалению, без него, – компании из неблагонадежных мужчин-забияк. Смирнов – это стопроцентный «раз», однозначная эмоционально не стабильная проблема! А если учесть, что их там двое, Смирновых, то проблемы, соответственно, в какой-то там прогрессии растут. И твой дядя, брат моего галчонка, благородный, но такой задиристый, родственничек Юра – вообще без комментариев, только один позывной чего стоит…
– У дяди есть хотя бы позывной, – ехидничаю, пытаюсь подколоть отца. – А у тебя папа? Вы, как индейцы в племенах – Соколиный глаз, Орлиное перо, Хитрая морда и Колченогий Джо.
Отец не дает договорить, протягивает руку для знакомства и этот жест сопровождает насмешливыми словами:
– Проша, моя золотая кукла! Приятно познакомиться! Как тебе кликуха? А если будешь так нервничать, то долго не протянешь. Надежда, запомни мой отцовский завет, береги свое здоровье и нервную систему, и привыкай жить с мужчиной, у которого, по всей видимости, чересчур горячая кровь и отсутствующее напрочь чувство самосохранения.
– Ох-ох-о! Занятно-занятно и спасибо за совет, пап, но мой Макс не драчлив, скорее наоборот, да там вообще иная ситуация…
Отец странно хмыкает и с задором в голосе продолжает говорить:
– Я абсолютно в этом не сомневаюсь, малыш! Нисколечко! И тебе, своему любимому ребенку, безусловно верю. Он – белый рыцарь, правда, без доспехов – вольный странник, но зато без страха и упрека, и совсем не думающий о возможных последствиях. Как я ему свою единственную дочь вручу – ума не приложу, – в недоумении пожимает плечами и как будто сам с собою разговаривает. – Может отказать и не давать согласия на ваши законные отношения?
– Что? На что, на что разрешение?
– Да на ваш брак, малыш. К этому же все идет? Или я чего-то в этой жизни уже не понимаю.
Так вот о чем думает «Андрей Петрович Прохоров», сидя со мной в своем огромном автомобиле на стоянке перед районным отделением полиции. Ему, по-видимому, смешно, и совсем не страшно. Я за отца искренне рада, а мне вот, к сожалению, не до шуток, учитывая тот факт, что там, в какой-то из допросных комнат, находится мой Максим, у которого уже, итак, весьма подмоченная уголовная репутация.
– Папа?
– Да, Надя, – отец очень широко зевает.
– Можно один вопрос?
– Хоть сто, детка! Все равно сидим без дела.
– У вас, у мужиков, руки чешутся все время или только по определенным дням недели, скажем, в периоды ретроградности какой-нибудь планеты. А?
– Ну, знаешь ли, иногда бывает и вне заранее установленного графика. Как говорится, был бы повод и подходящее лицо. Я вот как раз и не пойму, Надежда, это их этот черт столичный так завел или там что-то другое привалило, например, Меркурий в позу стал? Надь, это вообще кто? – отец закатывает демонстративно глаза и упирается локтем в автомобильную дверь со своей стороны водителя. – Твой один «хороший знакомый»? Вот Морозов и решил изобразить ревнивого мавра, а Смирнов просто взрослый опыт перенял? Или там иное напрашивается на объяснение? Кто это, малыш?
– Тот, в чьей студии я работала, когда жила в столице, который… Ну, помнишь я ныла, плакала и рассказывала, когда оттуда к вам вернулась, что я, мол, – безнадежная в своей профессии, бесперспективная, бездарная, а также жалкая охотница за трудной славой, лимита, соплячка с отсутствующим напрочь вкусом, слепая, но определенно сочная девица для его кровати, – последнее очень зло произношу. – Это тот, который…
– … я так понимаю, эта тварь, которая свои грабли распускала? – отец заканчивает за меня мои слишком экспрессивные и сумбурные объяснения. – Тогда ты знаешь, Надежда, я горжусь обоими ребятами. А что? Чем ты недовольна? Я думал, женщинам приятны драки петухов?
– Они сцепились, словно бешеные животные, а самое главное, – пытаюсь отцу вкратце рассказать, как было дело, – теперь Макс и Смирняга тут сидят, а тот, по сути дела зачинщик инцидента, разгуливает на свободе.
– Ну, я бы не спешил с таким выводом, склоняюсь к мысли, что он тоже там. Всех опрашивают, со всех снимают показания. Это мы с тобой тут маленькая группа поддержки, так сказать, приехали за свою пожарно-поварскую команду поболеть.
Папочка, по-видимому, меня совсем не слушает, потому что с улыбкой продолжает:
– Их же, как взбесившихся дворовых котов, развели наверняка по отдельным камерам с одной-единственной целью – подумать над своим аморальным и не гуманным по отношению к другому человеку поведением, и хорошо, что без привлечения оружия и не по политическим, идеологическим, расовым или религиозным идеям, я надеюсь. Значит, пусть немного посидят! Лишним точно не будет.
– Папа, я прошу тебя, перестань. Это совсем меня не успокаивает, не утешает и не смешит, скорее наоборот. А твой тон, прости, пожалуйста, даже злит. Тут другое дело. Я подумала…
– Как правило, в такие моменты, мы, мужчины, напрягаемся и с опаской ждем.
– Может быть, взятку полиции дать?
Смех, юмор, все веселье куда-то вмиг испаряются, и отец смотрит зло и стопроцентно скрежещет зубами, сдвинув брови и проложив тот самый вертикальный лобный шов:
– Ты в своем уме, Надежда? Совсем мозг отключила от своего языка? Что ты, вообще, лепечешь? Ты хоть понимаешь, как все это выглядит? И еще, позволь спросить, а кто будет давать ту самую «котлету» правоохранительным органам в зубы? И ключевой вопрос – кому конкретно, кукла? Ты выбрала, назначила жертву финансового преступления?
Я все равно не унимаюсь и предлагаю свой грандиозный план:
– У меня ведь есть деньги – значит, найдется и получатель. Именно мои, те с того счета, папа. Но там сейчас, увы, немного, но может быть, вы мне с мамой немного одолжите. Я тебя прошу. Очень-очень, слышишь? Господи, Господи, нужно же что-то делать. Так ведь нельзя сидеть и чего-то ждать, – выкручиваю пальцы и бубню сплошную ерунду. – Он ведь отсидел – вот только-только срок закончился, а значит, на нем та самая «черная метка». А теперь опять? Какое-то хулиганство и легкие телесные повреждения. Это несправедливо. К нему теперь там будут относиться, как к…
– Теперь, – отец усмехается, – Максиму там не так скучно будет. Там их типа двое, доблестных героев, защитников чести дамы и неуравновешенных дураков! Смирный прав, когда называет ваше поколение, исключительно мужскую его часть, поколением дебилов. А Алексей и твой Морозов – отличная современная пара, как раз из этого стада отчаянных глупцов. Падла! Они, как гадкие утята, но, правда, с разным сроком птичьей кладки, но, по всей видимости, из одного дефектного гнезда. Вот в такие моменты я радуюсь, что у меня всего лишь безобидная девчонка – царевна-Лебедь, моя умница лапочка-дочка. Спасибо моему Галчонку за тебя…
Папа как-то горделиво задирает подбородок, затем подмигивает и протягивает пальцы, чтобы легко ущипнуть мою щеку. Игривое настроение отца – это большущая редкость и наша семейная радость, но, ей-богу, не в этот же час. Сейчас – не к месту!
– Я поговорю с ним, – совсем не слушаю и не реагирую на его иронию и грубый юмор, резко обращаюсь к нему и тут же, как будто бы заискивая, заглядываю в родные грустные глаза. – Поговорю! Просто! Все объясню и, если надо будет, то даже извинюсь. Я не могу сидеть, сложа руки на коленях, по-царски и с умным, не дебильным, видом, – бухчу, вслух озвучивая свой план, одновременно с этим подкалывая отца.
– Мне кажется, тебя туда не пустили, дежурный даже попросил удалиться, так как ты слишком громко вздыхала и причитала – мешала младшему лейтенанту достойно выполнять свои служебные обязанности, отвлекала от работы и компьютерной игры, в которую он только начал играть…
– Ты не понял, пап. С Андреевым. Я поговорю с Глебом. Пусть он…
– Надя, перестань! – отец останавливает мой пламенный порыв. – О чем? Зачем? И потом прошло только пять часов, как ваша сумасшедшая компания с этим старым извращенцем рассталась. И скажем так, разошлись с явным отсутствием успеха, да что душой кривить – знатно избитые и уложенные на четыре лопатки, а тут ты еще решаешь подлить маслица в огонь. Я тебе, как пожарный, говорю – не стоит из маленькой искры разводить охренеть какое пламя. Ни к чему хорошему это точно не приведет. Думаю, твой кулинарный муж с моим мнением тоже согласится. Поэтому…
– Пять или не пять, но тем не менее он успел за столь короткий срок поехать в медэкспертизу, зафиксировать полученные травмы – смешно сказать, и написать то самое заявление в полицию. А если…
– Ты успокоишься, кукла?
– … он вдруг заберет то заявление, значит, ничего не произошло. Передумал или вспомнил – так ведь бывает. Ну, в состоянии шока нарисовал то, чего на самом деле нет. А?
Отец глубоко вздыхает и откидывается на подголовник:
– Гениальный женский ум – тысяча сияющих, как новогодняя елочка, мозговых извилин. А ты подумала, как пойдешь проводить с ним эту морально-этическую беседу, как будешь что-то предлагать? – отец прищуривается и направляет встречный взгляд. – Что взамен, Надежда? Что ты ему предложишь? Давай-ка сразу тут все обсудим во избежание дальнейших недопониманий, иначе, я присоединюсь к замечательной компании из двух отцов – стану тем самым третьим. Только, моя дорогая дочь, там я буду выступать, по всей видимости, как убийца с заранее продуманным сценарием уничтожения этого столичного хлыща, – свое возможное амплуа практически выкрикивает, и так – несколько раз, – как убийца, Надя, именно, тот самый жестокий убийца урода, который намеревался уложить в койку мою любимую дочь. Доходчиво донес свою мысль? Так я внимательно слушаю, что в качестве жеста такой себе «доброй воли» моя любимая кукла будет предлагать этому извращуге?
– Тебя не напрягает, Надежда, что твои великолепные, чего уж тут душой кривить, фотографии развешаны на стенах общепитовского заведения. Что все эти жующие морды с засаленными руками рассматривают твои работы, употребляя, например, свиной бифштекс? Что они, вообще, в этом понимают? У тебя тонкий вкус и он не каждому доступен, тут надо быть с хорошим воображением и вниманием. Я вот, например, сразу обнаружил, что некоторые из твоих работ серийные. Смотрю на одну и замечаю сразу же другую, словно продолжение той. Здесь такой себе художественный фильм, а в главной роли, я не знаю, кто, но думаю, что ты весь мир хотела сюда впихнуть. Надо сказать, девочка, у тебя шикарно получилось. Так стильно, что…
Ты хотел бы их себе присвоить, ракообразный черт! Спасибо за запоздалые слова такого себе признания, но меня не напрягает, глубокоуважаемый мастер, то, что злит и будоражит в этом ресторане тебя. Люди приходят сюда отдохнуть и перекусить, отпраздновать какую-то знаменательную дату, день рождения, например, или помолвку, или очередную годовщину, и если мои работы способствуют их хорошему пищеварению, и они настроены приходить сюда еще и еще, приводить друзей, родственников, сослуживцев, коллег, то…
– У свиней бифштекса не бывает, – похоже, мой Максим решает уму-разуму поучить избалованного столичного зажравшегося мужика, спокойно начитывая кулинарную лекцию. – Бифштекс – это блюдо из жареной говядины, один из видов стейка, который мы готовим из головной части вырезки. А вырезка…
– Молодой человек, я прошу прощения…
– Не стоит! Торг здесь совершенно неуместен, а эти фотографии – просто неотъемлемая часть эмоционального сервиса нашего ресторана. Вы кто, прошу прощения?
– Я – Глеб! – Андреев отвечает.
– Максим, – Морозов протягивает руку, называя свое имя. – Здесь я – шеф. Вам у нас нравится? У нас впервые? Заинтересовались фотографиями?
– Затрудняюсь что-либо высказать о кухне, но вот изображения, однозначно, в цель…
– Андреев хотел мои фотографии. Файлы, оригиналы, полные права, эксклюзив. Все в этом духе. Если честно, – располагаюсь удобнее в кресле, и задумчиво смотрю только вперед, в лобовое, – то я не совсем его спонтанное желание понимаю. Он работает с так называемой живой натурой – люди, особенно девушки-модели, иногда слащавые парни, а также дети и целые семьи, а тут…
– Я, конечно, не специалист во всем этом вашем воображаемом искусстве…
Перебиваю:
– Отец! Ради Бога, в «воображаемом»? Ты издеваешься? Специально злишь и заводишь меня? Это та же интеллектуальная собственность – запечатленные, изображенные, нарисованные мгновенные картины, а видео – оживленная статичная обстановка, а ты… Не специалист! – раздуваю щеки, надуваю губы, затем сжимаю руки в кулаки и громко выдыхаю. – Слов нет – просто обалдеть! Еще бы! Однозначно – не специалист!
Отец усмехается, краем глаза замечаю, что он сейчас шутливо, как бы играя, пытается заглянуть мне в лицо, увидеть ту вызванную им наверняка по неосторожности эмоцию:
– Надя, я ведь не спрашиваю у тебя про степени огнестойкости зданий и сооружений, и более того, не заставляю их знать, потому что тебе это не понадобится в твоей профессии, и в жизни – ты в пожарном деле откровенный профан и тоже не специалист. Так вот и я не очень подкованный в фотоискусстве и архитектуре. Так уж вышло, малыш, все мы разные. Но…
– Максим сразу отметил мои работы. Сразу! Он признался, что нагло обшаривал мои коробки со старыми фотоматериалами, теми курсовыми работами и проектами, просто всякой дребеденью. Когда жил в доме у дедушки, мой «будуарчик», как он постоянно дразнится, был его комнатой иллюзий – там он в одиночестве мечтал.
– Я бы удивился, если бы он сказал, что на них ему плевать с пожарной башни, Надежда, – отец звучит скептически. – Максим заинтересован в твоем прекрасном расположении духа – и это правильно, за это ему мои сто очков вперед, да к тому же вы с ним в одной упряжке в этом ресторане – вы партнеры не только в деловом и профессиональном поле, но и в личных, как оказалось, отношениях.
– Сейчас намекаешь на шкурный интерес Морозова, – уточняю, правильно ли я почувствовала в голосе какую-то насмешку и недоверие.
– Просто констатирую факт. Просто факт. Холодная констатация, малыш, и только. Без подвоха, исключительно здравые реальные аргументы и логическая цепочка, да плюс, конечно же, куда уж без этого, – ваша личная с Максом связь.
– Проехали, все ясно. Но я готова с легкостью отдать Глебу эти фотографии, негативы, файлы, информацию, если он заберет свое заявление и лишит рьяно ищущие правоохранительные органы состава выдуманного преступления. А если его нет, то нет и дела. Так же?
– Я и в уголовной терминологии, кукла, тоже не специалист. Но, – отец прерывается и указывает рукой на открывающиеся двери в отделение полиции, – смотри-смотри. Вот они, наши бравые ребята. Правда, вываливаются из каталажки, как мушкетеры короля из Бастилии после очередного разгуляя в том трактире-голубятне.
Да, там их четверо, но плюс один, и все выходят из здания на волю – злой, как черт, Смирнов-отец, скалящийся дядя Юра, по-детски размахивающий папкой Гришка, потом Смирняга и, наконец, мой Максим.
– Их…
– Не будем радоваться раньше срока, дочь. Мне лично не нравится выражение морды Смирнова-папы. Он точно чем-то недоволен.
– Его сын загремел в тюрьму. Ты бы радовался, светился от счастья, если бы твой ребенок попал в такую неприятную ситуацию? – задаю вопрос.
– Повторяю, не в тюрьму, не в тюрьму, пока только в полицию. А Шевцов чему тогда смеется, что Морозов, долго не думая, за второй ходкой пошел? Ты знаешь, – он поворачивается ко мне и спокойно произносит, – я почему-то уверен, что там все обошлось банальным штрафом. Расценки мне, к счастью – не устаю это повторять, тут неизвестны, но думаю, что доблестное правосудие и государство струсит с них сполна, согласно статье и каждой буковке уважаемого закона. В конце концов, не убили же они его.
Все вроде бы в хорошем настроении, кроме моего Максима. На нем, на всей его поджарой фигуре как раз то самое народное выражение «лица нет».
– Глеб…
– Уберите руки, уважаемый! – ладони сжаты в кулаки, а слова со свистом выходят изо рта. – Вы…
– А Вы кто такой, Максим? Кто Вы этой девочке? Что за тон? Убавьте звук и стряхните наигранную спесь. Я вот Надежду хорошо знаю по столице, – он еще раз протягивает свою руку и касается моей щеки, затем задевая скулу и мочку уха, спускается на шею. – Правда, девочка? Ты…
Меня тошнит, я выкручиваю лицо и судорожно дергаюсь телом, как невольно схватившая большой разряд блуждающего тока.
– Глеб, перестань.
– Я поеду с Юркой, а вы вдвоем с Максимом, – папа распределяет наши выездные роли. – Ты как?
– Ты доверяешь мне свою машину?
– Ему, – он указывает отогнутым большим пальцем на Морозова, – доверяю! Только ему, а не тебе. Машина большая, а ты маленькая куколка, поэтому, извини, дочь, у тебя хороший навык, но твой потолок пока – мамина игрушечная машинка.
Замечательно! Максим в чести у моего отца. Я не завидую! Ни в коем разе, но…
– Макс, – папочка открывает свою дверь и выбирается наружу. – Максим! Морозов!
– Проша, вы еще здесь? Мы думали, вы уже слиняли, – дядя Юра первым подходит и, как всегда, в своем репертуаре – хохмит и подкалывает моего отца. – С чего бы? Скучали? Переживали? Волновались? Надька слезу пускала?
Они еще раз, я уже со счета сбилась, в который именно, фиксируют свое словесное приветствие крепким рукопожатием, а со Смирновым-старшим, подошедшим следом, – еще и братаются, похлопывая друг друга по плечам. Отец не до конца закрыл свою дверь, поэтому мне немного слышно, о чем мужчины разговаривают:
– Штраф? И?
– Есть такое, – Велихов продолжает выполнять свои функции, – увесистая, и весьма значительно, хорошенькая кругленькая сумма. Пострадавшая тварь – слишком жадная натура, да к тому же очень несговорчивая. Уперся в то, что Максим выступил зачинщиком всего этого бардака и якобы сам спровоцировал силовое разрешение их словесного конфликта с Вашей дочерью. Гнида требует покаяния…
– Чего-чего? – отец, наверное, подумал, что ослышался. – Еще раз, но только так, чтобы я понял.
– Жаждет извинений от Морозова и Смирнова за то, что в рожу получил неоднократно.
– Вот же бл… – отец захлопнул дверь – отрезал мое присутствие в их чисто мужской, но, очевидно, матерной, компании.
Так и было! Все так и было! Максим ударил первым – это факт!
– Руки, я сказал, мразь! Убери руки и не распускай их вообще, а по отношению к женщинам, тем более, а чужим… Тварь!
– Что Вы ска…
– Мразь! Тварь! Еще раз повторить? Надя, иди сюда.
Я выполняю все, что говорит Максим, не обсуждая, молча, с опущенными глазами, без лишних разговоров.
– Это он? – Зверь одной рукой заводит меня к себе за спину и вполоборота спрашивает. – Глеб? Глеб? Андреев, кажется? Все думаю, откуда мне знакомо это «редкое» мужское имя. Я правильно понял истинную личность фотовоздыхателя.
– Максим… Я прошу тебя! – шепчу ему в спину, на уровне лопаток, стараясь не поднимать своей головы. – Я прошу, слышишь. Максимочка… Уже не страшно, все пережила, все забыла – прошло, отболело и ладно. Пусть он уйдет и на этом все. Слышишь, любимый?
– Это ведь он! Приперся сюда, чтобы что? Выкупить права на твои работы, затем распустить свои руки… – Морозов возвращается лицом к своему неприятному собеседнику, и я отчетливо слышу в каждом произнесенном звуке звериный рык. – Пошел вон!
– Что за тон, молодой человек?
– Вполне себе нормальный, как для старого подонка, который отстает в развитии в силу, очевидно, своего преклонного возраста.
– Вы…
– Надя, выйди, пожалуйста. Прошу. Там Смирнов, побудь с Алексеем, а Вы можете даже не закрывать счет. Считайте это моим огромным комплементом. От шефа, так сказать.
– Что по поводу работ, девочка? Я готов их забрать. А за бесплатный ужин, – нагло ухмыляется и заглядывает за спину Максу, – огромное спасибо. Мы с женой…
Он здесь с женой? И детьми? Господи, Максим, не надо, стой, не кипятись.
– Надя? Назначь цену, и мы обсудим все детали…
– Ее работы принадлежат заведению и ничего не продается, не передается, не дарится, не скачивается, не копируется и не перефотографируется. Ясно изложил свою позицию?
– Вполне… Я все равно своего добьюсь. Я – Глеб Андреев, а она, – он нагло хмыкает и подбородком указывает на мою жалкую фигуру, – кто? Кто-кто? Вас не слышно, Надежда, по фамилии Прохорова. И вот опять все абсолютно бесперспективно… А ведь я…
– Она – Морозова, а Вы оскорбили мою жену!
А дальше все, как в тумане, – ничего не помню. Отчетливо засело только то, как я кричала и просила все это прекратить, как телом останавливала спешащего на выручку своему другу Алексея, как плакала и умоляла, заклинала всеми богами-идолами, истуканами. Потом оттягивала двух молодых улыбающихся драчунов, подавала руку Андрееву, даже извинялась, правда, непонятно за что…
Сижу с отрешенным видом, уставившись в крышку бардачка и просто вспоминаю сегодняшний счастливый день и страшное продолжение вечера, и теперь уже определенно ужасные начала зимней ночи и, вероятно, завтрашнего дня.
Максим без звука усаживается на водительское сидение и даже не смотрит на меня. Он очень громко дышит, по-драконьи огненное пламя изрыгает, сопит и выпускает сквозь зубы-губы какой-то странный свистяще-шипящий звук:
«Сшш, сшш, сшш».
Скосив налево взгляд, украдкой замечаю, как ходят ходуном его желваки и как руки стискивают кожаную обмотку руля.
– Максим…
Тишина.
– Максим.
– Надя, пожалуйста, сейчас не надо. Давай просто посидим молча, не разговаривая, кукленок. Немного. Недолго. Я… – со свистом вдыхает воздух и с шипением его же, тот самый захваченный объем, выдает на-гора. – Мне… Надо успокоиться… Хочу прийти в себя. Но… Ты, пожалуйста…
– Прости меня.
Он дергает шеей, мол, не верит, сомневается, даже в чем-то подозревает. Наверное, поймал меня на лжи или на предательстве.
– Так же нельзя.
– Максим…
– Найденыш, так нельзя. Слышишь? Ты, – опять глубокий вздох – такой же выдох, – унижалась перед этой мерзкой тварью. Он трогал тебя, твое лицо в моем присутствии, а ты просила, плакала и умоляла? Ты даже не отбивалась, ты покорно чего-то ждала. А потом… Господи, ты даже предлагала… Надя!
Мое имя Максим сейчас практически выкрикивает как будто отдает приказы – такое видела неоднократно, когда приезжала к маме в часть. Тишина прошла – Зверь уже пришел в себя? Я вздрагиваю и опускаю еще ниже голову. Одна слеза встречается с моим коленом. Ах, нет! Не одна! Вот вторая подошла! Третья… Четвертая… Боже мой, как стыдно. Что ему сказать, что сделать, чтобы перестал так смотреть и презрением гипнотизировать меня. Я не оригинальна, поэтому еще раз повторяю:
– Максим, пожалуйста, прости меня.
– Так нельзя, – а он настаивает на своем.
– Я… – не знаю не только, что сказать, но и как озвучить.
– Так нельзя. Так не должно быть, слышишь?
– Максим…
– Посмотри на меня.
Мне стыдно – не могу поднять веки, а на то, чтобы встретиться со Зверем взглядом кому-то смелости, отваги и решительности не хватает? Трусиха! Он же любит тебя!
– Не смей! Слышишь! – как глупого ребенка учит. – Слышишь? Надя?
– Да, – отвечаю.
– Я…
– Испугалась за тебя, Максим, – обрываю – не даю ему сказать. – Он ведь может… Я как подумаю о том, что ты окажешься опять в тюрьме, у меня поджилки трясутся и руки не контролируются, зато разыгрывается воображение. Я… Глупая. А ты его совсем не знаешь и недооцениваешь, он…
– Тварь, урод, больной мужик, член на ножках, который любит паразитировать на таких, как ты, молоденьких девчонках. И что это вообще такое было – «девочка», «ты же помнишь, Надежда?». Что ты должна помнить? – он прищуривается – не вижу, но точно знаю, даже слышу этот жест во всех его последующих словах. – С ним у тебя были интимные отношения? Добровольно или он принуждал? Я задал тебе вопрос. Найденыш?
Максим убавил величину звука своего голоса, зато оттенок презрения привнес. И это жалкое… «Найденыш».
– Нет, никогда. Интима не была, но я, – громко сглатываю, – как мне тогда казалось, была в него влюблена, какая-то задуренная юношеская влюбленность, наверное. Возможно, простая симпатия или заискивание перед талантом мастера. Я… А может просто дурость или попытка извести себя?
– Ты унижалась перед ним и тогда? Так же, как и сегодня, чему я стал невольным свидетелем.
– Максим…
Он не отвечает, спокойно ждет, когда я что-то внятное скажу. Ну, что ж, ладно! Тогда:
– Я бегала за ним, как собачонка, выполняла все его поручения, оставалась допоздна на рабочем месте…
– А взамен чего ждала?
– Максим…
– Я задал вопрос! – удерживая обе руки на рулевом колесе, он отворачивается, полностью, на все сто восемьдесят градусов – противна, отвратительна, не желает сейчас знать меня. – Что ты хотела? Чего добивалась? Он должен был, что? Какое поощрение ждал его верный оруженосец? Я жду.
– Это не то, о чем ты подумал, любимый. Пожалуйста…
– А ты знаешь, о чем я думаю в настоящий момент, Надежда? Это странно вдвойне. Ведь я не так открыт, как тебе бы этого хотелось. И если честно, лучше бы тебе не знать… Твою мать! – он ухмыляется и громко хмыкает. – Прелестно! Ты читаешь мои мысли, словно любовный роман, но не видишь откровенного домогательства по отношению к себе и использования чужого интеллектуального труда с целью получения колоссальной финансовой выручки, а также…
– Я испугалась за тебя! – прерываю. – Потом за Алексея! Я… Максим, у тебя есть одна статья, – ловлю его быстрый и какой-то вроде бы надменный взгляд, – ты… Пойми, пожалуйста. Мне не жалко этих фотографий – отдам их все, бесплатно, кто попросит, наконец, просто подарю. Пожалуйста, поверь, я очень тебя люблю.
– И я тебя, кукленок! Но это недопустимо. Ты… Сука! Извини меня, – он ударяет одной рукой по рулю, а затем опять ею же его сжимает, – я могу защитить тебя. И если надо будет сесть, лечь, стать раком…
– Максим…
– Не перебивай меня. Послушай!
– Извини.
– Я это сделаю! Чего бы это мне ни стоило впоследствии! Это недопустимо. Он – та тварь, которая должная знать свое место и уж тем более ни в коем разе не распускать свои липкие маленькие, сука, еще какие маленькие, ручонки в отношении женщин. Всех! Всех, без исключения! Я помню один ужасный случай из детства, Надя – он задумчиво рассматривает мой внешний вид в целом, затем вдруг, ни с того ни с сего, поправляет мне шапку, а потом тихо продолжает. – Мы с мамой были на какой-то квартире, приехали от Юры зачем-то туда. Там в комнате стоял черный рояль. Моя мама – пианистка…
– Я знаю. Марина Александровна…
