Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
Глава 14
Видимо, я разучился спать с женщиной. Да уж! Совсем и навсегда. Запамятовал – память отшибли следственные мероприятия и впаянный мне тюремный срок. Куда улечься, затем, как повернуться, чтобы не двигаться, как руку подложить, чтобы ей удобно было, что прошептать, чтобы успокоить и расслабить, куда прислонить свою голову и все тело, чтобы не испугать и не навредить, и где зажать ее, ту самую живую женщину, – напрочь отрубило, словно отформатировало мозговой реестр и забило каждую лакуну злым и агрессивным спамом. Все! Прелестно, нечего сказать и дополнить то, что и так вполне очевидно. Сколько там прошло – всего-то несчастных два с половиной года, а я уже забылся и определенно одичал. То, что происходит сейчас, этой ночью, между нами с кукленком трудно назвать сном или вообще каким-либо подобием на отдых. Я ведь совсем не сплю, а сторожу ее, чутко охраняю женское сопение и прислушиваюсь к осторожным стонам и жалобному скулежу-нытью, ловлю легкое дрожание ее тела при очередном громовом ударе, а таких раскатистых ударов как-то слишком много! Просто зашибись – природа погодно сдурела и тем самым наказывает весь наш город. Я, как параноидальный зверь, улавливаю, присматриваю, иногда даже принюхиваюсь к женщине, лежащей рядом на кровати. Запах лотоса, той самой кувшинки, уже основательно и плотно забил мои носовые пазухи и не стремится на скорейший выход. Я кайфую, чего скрывать и лукавить, и от всей души насыщаю себя этим до краев. Помню ее тонкий парфюм – никогда не забывал, поэтому и сразу узнал, он всегда был на ней в моменты тех наших прошлых встреч в том загородном придорожном отеле. Бывало, что я немного опаздывал на наши свидания – не отпускали со смены, вынужденно подменял шефа, прислуживал VIP-клиентам, ублажал просьбы старых перечниц, которым было то не дожарено, то не доварено, то недосолено, то пересахарено, и как очевидный факт, задерживался и приезжал последним, как сумасшедший влетал в номер с букетом первых попавшихся цветов и с сумбурным набором извинительных слов, а там… Тишина и никого не наблюдалось – я опоздал, а стало быть, наказан, лишь тот тонкий экзотический нежный цветочный флер, а это значит, что она все еще здесь и у меня, звериного рыла, еще есть слабенький шанс на долгожданную и выстраданную встречу с продолжением:
«Она не ушла, она сейчас играет с тобой – ищи, ищи, ищи. Сука! Я искал!».
– Надя, Найденыш, Наденька, где же ты?
– Ты опоздал, Зверь, – тихое и недовольное ворчание откуда-то, словно из подземелья.
– Прости меня… Надь, меня задержали. Прости… Меня.
Она замыкалась в ванной комнате – пряталась и наказывала меня за неоправданную задержку или невежливое опоздание. Я напирал на дверь, грозился выбить и достать ее, Надька пищала и выскакивала сама. А дальше мы были с ней вдвоем, а мир молчал и только слушал нас…
– Господи, я так больше не могу, – что-то тихо шепчет. – Не могу, не могу, не могу. Когда закончится, когда уже прекратится этот дебильный дождь?
– Надь, что не так? – спокойно, чтобы не испугать свою соседку, спрашиваю.
– Эта гроза сведет меня с ума, Максим. Я не могу сомкнуть глаз, словно сплю с включенной настольной лампой, – пытается найти телефон, вижу, как шурует рукой по заднему карману своих брюк. – Сколько уже?
– Думаю, часа три, не больше.
– Это каторга, – затем вполоборота задает вопрос, – я тебе мешаю своей возней? Я сейчас уйду.
– Нет, – вручную останавливаю ее намерение. – Будь здесь и не вылазь. Все нормально, и ты мне абсолютно не мешаешь.
Подтягиваю ближе к себе и сжимаю щуплое тельце на уровне плоского живота.
– Ты совсем не кушаешь, что ли? – пальпирую ее теплую шкурку.
Там нет жировых отложений, ни складок, ни мяска, не чувствуется тот самый спортивный мышечный тонус – какая-то зловещая пустота и рвано раздувающиеся хиленькие ребра. Похоже, что Прохорова сидит на какой-то голодной диете. Куда смотрят ее родители, ее любимый папа, в конце концов? Смирняга прав – мне ноль очков. Я – повар, у которого доходная подруга костями звенит и трусит. Надька Прохорова – костяной мешок!
– Прекрати, пожалуйста. Не распускай свои больные руки. Или уже все? Боль прошла, а кожа заново наросла и можно больше не придуриваться и не изображать калеку.
– Надь, если ты думаешь, что я играл, придуривался, и что-то там изображал, то…
– Хватит, Максим! Ничего не думаю, но и тебя хорошо знаю. Я сейчас к тому веду свой разговор, что не стоит нам начинать то, что уже прошло, окончено, а все концы обрублены и опущены в воду. Все ведь завершилось! Зачем опять бередим друг другу раны?
– Я… Пожалуйста, послушай.
– Перестань! Ты тогда орал и прогонял меня. Забыл? А сейчас у нас какие-то, ей-богу, чудные отношения.
Нечего сказать – все так, она права, а я сам виноват, сглупил тогда, разорался и прогнал девчонку от себя. Теперь вот бесконечно повторяю:
«А на хрена? На хрена?».
– Вот и я все забыла. Ты четко дал понять, что тебя это сплошное ребячество и несерьезность не устраивают, а у меня постоянные истерики о нашем общем будущем потому, что я «сопливый избалованный золотой ребенок». Я правильно цитирую? И что я очень «послушная кукла своего гордого отца» и что…
– Я вспылил, Найденыш. Слышишь, – перегибаюсь через нее, пытаюсь отыскать ее лицо, а отблеск молнии мне в этом помогает. – Я не подумал, сказал, что в голову первое пришло. Не хотел, не хотел, так само вырвалось. Ты меня отвергла, ведь ты так радовалась, а потом сказала…
– Я лишь сказала, что нам рано. Я лишь осмелилась тебе напомнить, что мне восемнадцать лет, а ты… Теперь понимаю, что рано только для меня, а тебе – в самый раз, все в принципе устраивало и подходило. Да чтоб меня! Господи, – еще один молниеносный отблеск и последующий раскат, а кукла подскакивает на кровати. – Не могу, не могу. Сколько можно? Сколько это все будет продолжаться? Откуда эта гроза в ноябре? Тут снегом пахнет и зима на носу. Откуда, я не пойму? Это наказание, что ли?
– Не бойся, ты ведь не одна, со мной. Тшш, тшш, чего ты раскричалась, Надь? – пытаюсь уложить ее и притянуть к себе поближе. – Иди сюда, ко мне.
– Перестань! Отпусти, – выкручивается и не дается.
– Надя, я хочу поговорить, – выдвигаю предложение вместо никак не приходящего к нам сна.
Морфей сейчас двоих, по-видимому, испытывает на прочность – пока победа не за ним, ребята стойкие и не сдаются.
– Не могу запретить. О чем? – тут же уточняет.
– О нас.
– О нас? Мы же договорились, Зверь. Опять? Черт! – отбрасывает мои руки, затем отодвигается и усаживается по-турецки на кровати, грозной орлицей смотрит сверху вниз на мое лицо. – Ну, ладно. Есть некоторая проблема! Как я ее вижу, хочешь знать?
– Да, кукленок.
– Ты сказал про исключительно деловые отношения, а сам растрепал Смирнову о том, что было шесть лет назад. Деловой подход к общему делу, я так понимаю. Теперь он скалит свои зубы каждый раз, как видит меня, а если еще и ты рядом крутишься… Господи, Максим, как ты мог?
– Я ничего не рассказывал, Найденыш. Повторяю, если это важно, – никогда, никому, даже под страхом смертной казни. Лешка сложил два и два и, ты знаешь, кукла, у него получилось уверенное четыре – Смирнов хорошо учился в школе, там Тонечка с математикой, как со своим мужем, спит. С арифметикой у Лешки нет проблем, он умный верткий малый, поэтому и добивается успехов всюду, где коснется его счастливая рука. А Велихов, – присаживаюсь так же, как и она, – он резвый проныра-адвокат. Еще тогда, в твоем доме, утром, когда я ждал отца, а вместо него приперся Гриша, он задал мне вопрос, не буду ли я возражать, если он за тобой приударит. Я сделал вид, что ни хрена не понял, о чем он вообще говорит, к чему затеял тот разговор, а он не унимался и продолжал пытать – я и выдал, что не против. Извини меня. А крестная, она просто вошла, когда мы с тобой были на кухне рядом… А так я…
– Все мужики – интриганы и сплетники, – с громким вздохом шипит в лицо. – Все! Без исключения!
Прелестно – пусть будет так! Надеюсь, твой отец находится в нашем тесном кружке по тем же интересам. А вы, женщины? До чего вы со Смирновой дошептались? Может быть, Шевцов уже к твоему сватов заслал, только я еще не в курсе?
– … я никому ничего не говорил, – по-прежнему пытаюсь оправдаться.
– Максим…
– Тебе придется выслушать меня до конца, а я пока только начал, кукленок, и даже не с того, с чего надо бы начать. Мне важно именно сейчас, сегодня это сделать, – рассматриваю свои разодранные ладони, а затем усаживаюсь удобнее, упираюсь спиной в обрешетку и тут же хорошо прикладываюсь затылком о литую вязь. – Надя, пожалуйста. Ты согласна? Раз уж мы все равно не спим, давай спокойно все обсудим и поговорим.
– Я слушаю, Максим, внимательно, – зеркально повторяет все мои движения.
Сидим с ней плечо к плечу и даже смотрим друг на друга – впервые тихо и мирно рядом, с того проклятого сентября можно сказать, что это наш спокойный «первый раз».
Сука! А тяжело ведь разговор начать. Пытаюсь, пытаюсь, трижды рот безвольно молчаливо открываю и все… Блядь! Только откровенная гнетущая тишина.
– Можно я скажу, Морозов, раз у тебя затор…
– Извини, – опускаю взгляд вниз, – не думал, что будет трудно.
– Ты заставил меня бежать из родного города, Зверь. Ты! Тогда, шесть лет назад. Прогнал меня. Я ушла из дома, Макс, потому что…
– Господи, Надя, это ведь неправда. Чушь какая-то, поклеп, если угодно. Я этого не делал. Ты путаешь или специально придумываешь, – перебиваю и выпучиваю на нее глаза. – Не прогонял и не заставлял. Что ты?
– … больше не смогла бы смотреть тебе в глаза. Я понимаю, что натворила, все-все понимаю. И прекрасно отдавала себе отчет тогда и отдаю его по сей день в том, что не было никакого принуждения или силы, все добровольно и по-взрослому, и мне кажется, ты знаешь, я не уверена, но все-таки думаю, что я тебя тогда любила, ждала, доверяла и была только с тобой. Ты – моя первая любовь, Морозов. Да! Наверное! Господи, я не знаю, Максим. Да! Я тогда ошиблась, ошиблась, ошиблась. Все они – не ты! Любого из встречающихся теперь мужчин я сравниваю исключительно с тобой. Что это такое, как называется, по-твоему? Не знаю. Ни с кем ведь не могу построить отношений, никого не подпускаю, словно храню тебе второпях обещанную верность. Зачем? Кому? Они меня пугают, Макс, своим напором, своим телом, вообще присутствием – я задыхаюсь, когда кто-либо стоит рядом, а если… Он ведь трогал меня, нагло и бесцеремонно, даже схватил за шею, шипел в лицо, а я не могла дышать, зато про честь свою зачем-то в тот момент думала, что, мол, я потеряю, если лягу с ним кровать – каких-то жалких пять минут, он кончит, а я буду свободна и с построенной на веки вечные карьерой. Я этого не терплю, ты же знаешь.
– Кто? О ком ты говоришь? – осторожно задаю вопросы. – Кто трогал, Надь? Не понимаю.
– Глеб Андреев, мой столичный босс, когда хотел уложить в свою койку за так называемое профессиональное продвижение. Я отказала, а он меня уволил… Ты же помнишь, что… Я не могу, когда вот здесь касаются, – говорит об этом и тут же прикасается рукой к своей гортани. – Боюсь очень. Боюсь, что задохнусь.
У нее проблемы с дыханием – Прохорову нельзя хватать или сжимать за шею, сильно сдавливать конечности, связывать, обездвиживать или напирать. Кукленок не любит, когда с ней жестко с той самой принудительной асфиксией. Надька любит свободу, любит во время страсти громко дышать – это так заводит, если уж откровенно… Сейчас я ласково улыбаюсь, вспоминая, наш самый первый раз…
– Я задыхаюсь… Ты такой большой, давишь, давишь, ты меня под собой погребешь… И это чувство, словно… Максим, ты прикасаешься своим телом к моей груди. Очень горячо, даже больно… Можно? – осторожно ладошками в грудь упирается и пытается от себя подальше отпихнуть.
– А так, – отступаю и приподнимаюсь на предплечьях, упираюсь локтями по обеим сторонам от нее. – Так легче, Наденька?
– Угу. Извини, пожалуйста. Только не трогай руками, не сжимай горло…
– Никогда. А целовать могу?
– Да, – и подставляет под мои щекочущие удары нежную кожу своей изящной шеи. – Это очень приятно, мне нравится, я от твоих укусиков тащусь. Если только целовать, то можно… Ах, продолжай!
– Надя, Надя… Остановись, пожалуйста.
Нет! Ни хрена не слышит! Зачем она сейчас об этом завела весь разговор? Я думал, что сегодня признаюсь во многом, но в другом, например, что совершил в своей жизни, когда был без нее, когда в разлуке были, когда я пытался из памяти выжечь о ней все, что знал, когда встретил Мадину, когда поженились, когда родился… Не мой сын! Ризо – не мой! Он – не мой…
– Знаю, как все было важно для тебя. Я понимаю, что это очень много значит для мужчины, и я хотела бы сейчас извиниться за то, что тогда так поспешно смылась из номера и не оправдала твое доверие, а потом ты меня нашел в той забегаловке. Помнишь-помнишь, Макс? – она спешит и заговаривается, с трудом складывает буквы в слова, а слова в предложения и выдает какой-то сумбур, хотя я немного понимаю, куда она сейчас клонит. – У нас не вышло, да? Я виновата? Максим?
Кукленок заикается, волнуется, тушуется и однозначно бред несет.
– Найденыш…
– Я – глупая молоденькая девчонка, испугавшаяся тогда родителей, и нарисовавшая себе какую-то жуткую картину нашего предстоящего в скором времени разоблачения и все-таки несостоявшегося будущего. Но… Пойми меня, пожалуйста. Мне было восемнадцать, я была не готова к тому… А сейчас я стала старше, но уже не могу, а может быть, и не хочу. Сбитый летчик, как ее, Хромая утка, эта «Прохорова Наденька»!
Родители! Разоблачение! Восемнадцать лет! И что?
– Ты сказала, что твой отец категорически против, что я вам чуть ли по кровно-социальному статусу не подхожу, что я какой-то там племянник твоей матери, а значит, однозначно родственник, а у Прохоровых вечная и неискоренимая дружба с Юрой, который на всем этом как шальной помешан, а значит… Ты…
– Я соврала, Максим. Прости меня.
Я речью захлебнулся! Что она сейчас сказала? Спала со мной – да! Просила о помощи – я готов был ее «оказать»! Потом трусливо убежала! Нашлась в кофейне и на финал сказала, что:
«Отец против, а ты нам не подходишь, Макс!»
А теперь Прохорова говорит, что это все наглая ложь и девичьи полоумные бредни?
– Он, твой отец, был не в курсе? Блядь! Как ты могла, Надька? Ты заставила меня отказаться от тебя, – еще раз переспрашиваю и, как бабка старая, начинаю за каким-то хреном причитать.
– Он о нас не знал, никто не знал, я так думаю. Теперь уже их сколько? Устала считать. Ты просто, – показательно громко сглатывает, задирает подбородок и отворачивается от меня, – не сдавался, кричал, убеждал, слишком громко говорил-доказывал, требовал и настаивал, что все равно «твоя», что заявишься к нам домой и я решила, сказать, что отец все знает и…
– Соврала? Твою мать, НАДЯ! – не кричу, но думаю, по моему грудному тону ей прекрасно слышно, как в данную минуту счастлив я.
– Ты не отставал, Максим. Прости меня, – зачем-то крутит пальцы, носом шмыгает, по-моему, еще слезу пускает.
– Может быть, по той же самой причине, что и ты была со мной, я настаивал на своем присутствии в твоей жизни? А? Об этом ты не думала?
Это сейчас все зачем? Вот это да! Талантливая актриса, профессиональная лгунья, экзекутор в мини-юбке! Восемнадцатилетняя девочка-палач! Откуда она взялась на мою голову? Сколько себя помню, Прохорова всегда была рядом. Я всю сознательную жизнь ее хотел. Весь свой пубертат пробегал, дергая свою ширинку, когда она с манящей улыбкой, чудаковатой косой, в красивом чистом платьице и лаковых сандалиях вываливалась в свой огромный двор. Я наводил ей персональный лоск по-своему, на свой юношеский вкус. Щипал за грудь и попу, растрепывал аккуратно уложенную прическу, толкал, щекотал, заглядывал под юбку, заискивал, на руки даже поднимал – вот так по-дурацки ухаживал, блин, доводил до слез не только из глаз, но и чуть пониже пояса, а она… За спину отца обманом встала! По детству он ее, конечно, защищал, но, когда она тогда с упреком и в слезах сказала, что Прохоров категорически против наших близких взрослых отношений и, более того, своим напором я якобы провоцирую непоправимую беду, которая грозит исключительно его «золотой Надежде», и что… Сука! Я закусил удила и отступился от нее, а надо было брать нахрапом.
Я не пойму, она решила наказать меня за все, что в детстве было или это и правда та самая восемнадцатилетняя дурь? Я… Тебя… Надька… Выбрал с самого начала, наверное, с сотворения жестокого мира, маленькая дрянь! Ждал, пока ты вырастешь, сиськи нарастишь, отвяжешься от родителей, станешь взрослой, я из лесу тебя вывел в том самом непереносном смысле, да я ложился каждый вечер спать в свою кровать, в ярчайших красках представляя, как мы будем с тобой вместе, как наши дети… НАДЯ!
Теперь определенно не хочу, чтобы дальше что-то говорила! На сегодня хватит. Таких откровений я никак не ожидал. Теперь еще один вопрос:
«За что мне теперь, сука, перед ней оправдываться и извиняться? – На сегодня наш разговор окончен, ничего не буду говорить!».
За что? За что? За то, что тогда в кармане брюк держал кольцо, с тем самым маленьким размером в 15 единиц, что умолял ее в той жопе мира, стоя на коленях, выйти за меня замуж, что все, что с нами случилось… Это же ведь не случайность:
«Надя, это и была та самая детская, ранняя, оттого надежная и настоящая любовь!»,
а ты своим враньем, изощренным, подлым, наглым взяла и безобразно разорвала нас. Тварь! Да я был прав тогда, когда орал и отгонял ее от себя… Прав! Прав! Прав!
Я не хочу ее извинений. Словесных точно не хочу. Пусть принесет их в иной форме. А для начала пусть просто закроет рот – в этом сам ей помогу. Целую жадно, по-хозяйски, но без звериного напора, как никогда раньше себе не позволял. Не было такого между нами все те долбаные шесть лет назад, все было совсем не так – мы, вроде как, боялись осуждения, людской молвы, надзорных взглядов ее родителей, наверное; прятались, как воры и убийцы, скрывались от мира, любились два дня в неделю, иногда и три, а потом обратно в город возвращались, пропахшие любовью, сексом и друг другом. Я говорил своим, что еду по неотложным делам, так называемая «эксклюзивная еда на вынос» из элитного ресторана, брехал, что, вероятно, задержусь – такая вот своеобразная командировка, а потом счастливый возвращался…
– Максим, ммм, я, – стонет в рот.
– Да помолчи ты, кукла. Вкусная, красивая. Иди сюда, поближе…
Пересаживаю ее к себе на пах:
– Не нужно, Максим. У тебя больные руки, а еще ты очень злишься на меня, я ведь вижу, все-все чувствую. Я не хотела, прости меня. Везде виновата, но я и наказана сполна за то, что натворила. Видишь, никого не осталось – друзей растеряла, связей не приобрела, любовь не встретила, карьеру не построила, даже профессию нормальную не освоила, все с какими-то препонами в жизни у меня. Все не подходит. Кто или что не подойдет – все ведь не то. Из-за тебя, наверное. Ты слишком планку высоко поднял…
– Злюсь, кукленок! Сильно, очень-очень, я растерзать тебя хочу. Была бы моя воля, выпорол, как следует, по розовой жопе, ремня бы хорошо надавал, да жалко кожу. Но ничего не будет, не дрожи, ты ж не ребенок, хоть и с детскими, инфантильными, рассуждениями, – раскрываю шейку для себя и тут же нахожу ту бьющуюся артерию. – Сладенькая, словно уже ждет меня. Можно просто поцелую?
Ловлю глазами ее «да». Скучал, скучал, скучал… За женщиной, за такой лаской, за простой человеческой близостью, ведь, сука, никто не приголубил меня. Не потому, что некому – сам просто не давался, а с ней вот заслонки сорвало и опять в какой-то водоворот несет меня.
– Я не хочу…
– Не будет, обещаю. Просто побудем вместе под этим ноябрьским странным дождем. Ну же, – прикусываю кожу именно в том месте, где она любит и знаю, что уже даже ждет.
– Прости меня, пожалуйста, – выкручивается из моих объятий, и сама вдруг крепко обнимает, шепчет быстро в ухо. – Максим, пожалуйста, слышишь? Прости, прости, прости. За тот обман с отцом… И еще за то, что ничего не получилось тогда. Ты ведь хотел…
– Не будем об этом, хорошо? – освобождаюсь и настырно перехватываю инициативу. – Можно снять, – не дожидаясь положительного ответа, уже нацелился на ее мешковатую кофту.
– Угу, – поднимает руки и смотрит в глаза. – Максим… Я…
– Ничего не будет. Я просто хочу почувствовать тебя, вспомнить, как это с тобой. Кожа к коже, понимаешь? И в конце концов, ты же ведь раздела меня, – указываю подбородком на свою грудь. – Так что, можно сказать, что я имею право на ответный жест, Найденыш…
Ее глаза стремительно увлажняются, а очередной громовый удар заставляет вскрикнуть и опустить руки:
– Господи! Опять!
– Надь?
Она сама снимает эту бесформенную тряпку и остается в одном бюстгальтере, но раздетая лишь по пояс.
– Ты не ешь? – исследую руками ее анатомическую картину. – Надь, что такое? Ты так сильно похудела…
– Тебе не нравится? – изумленно спрашивает.
– Это слишком дико. Я помню, например, вот здесь, – осторожно прихватываю указанное место, – небольшой жирок, а сейчас… Тут одна кожа. Надь…
– Мне очень холодно, – съеживается и прикрывает руками свою грудь.
– У-у, не надо – разворачиваю и возвращаю в исходное положение. – Мне кажется, ты была плотнее или, – как-то злобно усмехаюсь, – я все-таки тебя забыл. Вот же сука!
– Плохой аппетит, еда не радует, Морозов. Так бывает. Много двигаюсь, но мало употребляю пищи. Не вижу никаких проблем. А? Что?
– Я просто говорю, что вижу твой хребет, Надежда. И да, – устремляю взгляд строго ей в глаза, – мне не нравится, что ты слишком хрупкая, субтильная. Это все неправильно. Займусь твоим здоровым рационом, не откладывая в долгий ящик, прямо с сегодняшнего утра.
Обхватываю ее за тонкую до жути талию и еще плотнее усаживаю на себя. Она все-все чувствует – мое звериное желание, страсть, гнев, злость, бешеную жажду обладать, но абсолютно этого не боится – вижу, что следит, за каждым мои действием, но совершенно не препятствует и не отклоняется назад.
Глазами ей показываю, что сейчас намерен грудь поцеловать – Надя выгибается и предлагает все сама. Прелестно! Вот тут мои тормоза сейчас и полетят, а неадекватные решения откажут здравому рассудку!
Осторожно всем своим лицом, губами, носом, заросшими щеками, касаюсь зовущих на подвиги верхних выпуклых частей кукленка – красивый светлый кружевной бюстгальтер с отсвечивающими розовыми сосками хорошо приподнимает ее и без того аппетитные формы, за это я не в обиде; носом, по-собачьи, словно нюхаю и кость ищу, прохожу ту самую ложбинку и все-таки, не сдержавшись, выпускаю зубы в партерный ряд – клыками и резцами прикусываю ее правую «красотку».
– Ай, – все ощутила и дала тут же о себе знать. – Ай-ай-ай, – пытается соскочить с моего рыла.
– Ну-ну, перестань. Было ведь не больно, – поднимаю голову. – Врать не хорошо. Помнишь?
На хрена сейчас ввернул, напомнил про охренеть какой шестилетний ее косяк? Кривит лицо, громко дышит, сопит, вздергивает подбородок – собирается поплакать, маленькая манипуляторша? В моих планах этого сегодня нет и не предвидится, как говорится, еще не время и час расплаты не пришел, да и наказание, если честно, я до конца ей не продумал.
Переворачиваю нас и, как обычно, оказываюсь сверху – люблю быть главным, я же шеф, и не только на ресторанной кухне. Руки опять безбожно раздираю в кровь, но боли по какой-то одному Богу известной причине сейчас практически не чувствую – так, что-то где-то, очень отдаленно, около того, но все терпимо и можно потерпеть, переждать, а рядом с ней – тем более, и не показывать виду. Шиплю, рычу и лезу бесцеремонно губами, руками, да всем телом к Наде на грудь:
– Ты… Тяжело. Не могу.
– Помолчи, пожалуйста.
– Максим? – вздыхает в мои волосы, которые руками очень шустро перебирает.
– Что? – целую сладкое местечко под грудью, намереваюсь снять этот кружевной бюстгальтер. – Что? Что? Что еще?
– Я не могу так. Извини, пожалуйста.
– Надь, твою мать. Что ты хочешь? – отстраняюсь.
Откуда только силу воли черпаю на такую дичь и бессмысленные именно сейчас о прошлом уговоры-разговоры.
– Не злись, пожалуйста. На то, что было тогда – не надо. Очень прошу. Я думала, что все само пройдет и что было это несерьезно. Не будет таких последствий и я тебя забуду, перебью, перешибу, а ты… Все ведь прожили и ладно? Хорошо?
– Сказал же, что все в порядке, – вздыхаю и поворачиваю голову к окну, наблюдая за очередным электрическим заземлением, добавляю и предупреждаю куклу. – Сейчас опять ударит, Надь…
– Обними меня, – тихо просит. – Страшно, блин, как в детстве. Это у меня никак не пройдет, до сих пор боюсь. Взрослая корова! Одни проблемы у людей со мной…
С осторожностью, очень бережно укладываюсь на нее – стонет и кряхтит:
«Тяжело, Максим, прости! Ты… Тяжелый…».
Переворачиваю нашу спаянную конструкцию и подкладываюсь всем телом под нее. Одной рукой притягиваю темную головку к своей груди, а второй массирую пружинный ягодичный ряд – Прохорова при этом предсказуемо выгибается и еще больше отставляет свой зад для несанкционированных действий. Ей нравится! Вижу, слышу, ощущаю – несомненно. Кукленок по-кошачьи ластится, чувствую, что вот-вот мурлыкать начнет – я же, как обычно, нагло и самонадеянно, по-зверски, хищно скалюсь-ухмыляюсь. Завтра… Все завтра! Если бы не эти чертовы ладони, то можно было бы и сейчас откорм ее начать. Что такое, в самом деле? Такую страшно даже к себе прижать, а вдруг нечаянно сломаю. Надька умудряется освободить руки из цепкого захвата и запустить свои пальцы в мою растрепанную шевелюру.
– Мне нравится твоя татуировка, Зверь, – поглаживает, тянет, выдирает и зачем-то припоминает тот мой вопрос. – Красиво и… Она такая огромная – на все плечо, словно твоя рука сгорает в адовом пламени.
– Спасибо.
– А что это все означает?
– Там огонь, языки пламени, кукленок. Ничего странного и двусмысленного, все прозаично. Пламя, а я стою на линии неконтролируемого огня – сегодня, то есть вчера, это тебе воочию и продемонстрировал. Сказал же, как у отца, как у Юры, не думаю, что батя вкладывал какой-то глубокий особенный смысл, когда забивал свободные участки кожи. У меня больше по площади – я в этом родителя перерос. Не знаю, на хрена? Блажь, видимо, и лишние деньги…
– Больно было? Ну, когда делал. Болело долго?
– Я этого не чувствую. Впрочем, как и ожоги на ладонях. Температуру, жар, – вот да, немного ощутил, а так… Нет, не больно абсолютно.
Сердце сейчас болит от только что слитой тобой информации о том, как лихо ты расправилась с нами тогда, гребаные шесть лет назад. Вот это определенно больно и мучительно! Мучительно предполагать, строить планы на то, что уже никогда не сбудется.
– Ты ведь больше не предложишь, Макс?
Застыл и не дышу… Прелестно! Умеет кукла ставить на повестку дня, в мое мыслительное меню, неразрешимые провоцирующие на ненормат вопросы.
– Надь…
– Я проморгала свое счастье, да? Максим? Поздно? Время вспять не повернуть? – приподнимается, упираясь ладошками мне в грудь, пытается по глазам читать. – А ты уже перерос этот этап и дальше двигаешься… Можешь не отвечать… Все поняла.
– Наденька, пожалуйста.
– Не предложишь, – опускается и утверждает шепотом. – Прости, прости, прости…
– Выходи за меня…
– Максим, – бегающий взгляд и припадочное дерганье руками.
Блядь! Ненавижу, когда она так делает! Что теперь не так? По-моему, именно сейчас все закономерно, и мы движемся накатом к нашему логичному финалу. Что ей надо? Вот! Я все решил за нас. Вот же выход.
– Надь, тебе не нравится кольцо?
– Максим…
– Поменяю. Съездишь со мной и выберешь сама, какое захочешь. Это не проблема. Выходи за меня замуж, Прохорова. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Слышишь, Найденыш, в любом случае.
– Это…
– НАДЯ, ОЧНИСЬ! Я предлагаю тебе стать моей законной женой. Ты хочешь подумать?
– Мне всего лишь восемнадцать.
– Прелестно! Ты – совершеннолетняя, а я – не извращенец, совративший юную девчонку. Не понимаю…
– Я думала о том, чтобы поехать в столицу учиться. Максим, как теперь…
– Морозовой поедешь – я отпущу. Ты… Я с тобой поеду, там найду работу – мы проживем, там много ресторанов, в конце концов богатенькие тоже жрут. Надь… В этом, что ли, все дело?
– Максим, Максим…
– Хочешь, чтобы на колено встал, – произношу и, не дожидаясь ее ответа, преклоняю левое колено. – Выходи, Найденыш, за меня замуж, будь моей женой. Я…
– … – не смотрит, куда-то вверх направляет взгляд и дергает по-детски коленями.
– Это положительный ответ? Ты молчишь, а молчание – знак безоговорочного согласия?
– Что скажет мой отец, когда узнает?
Он ничего не знал о нас. Не знал и даже не догадывался? Твою мать, Прохорова!
– Не предложишь, – шепчет и рисует пальцем пламя на втором плече, свободном от татуировок.
Я был женат, Надежда, фиктивно и законно. Сейчас, в настоящий жизненный момент, меня не интересуют женщины и юридически оформленные с ними отношения. Я хочу быть рядом только со своим единственным сыном.
– А ты бы согласилась? – вдруг задаю вопрос.
Спит, что ли? Ничего не отвечает, но ручонкой водит, стало быть, жива:
– Ты бы согласилась? Не ответишь – больше спрашивать не…
– Да.
Краем глаза замечаю мигание светового индикатора, кажется, моего мобильного телефона:
– Мне нужно посмотреть.
Протягиваю руку, а там на экране раскачивающийся «колокольчик» – доставлено системное уведомление:
«1 новое сообщение от Гриша».
Прочитать или оставить до того момента, как кукла примет удобную позу для сна и начнет сонно двигать ноздрями? Возможно, ей еще нужно мое мужское внимание.
– Надь, я должен посмотреть. Прости, пожалуйста.
Сползает с меня и укладывается на бок, предлагая для зрительного контакта только свою спину.
– Извини, это Велихов. Может быть, что-то срочное. Гришка не станет зря прозу строчить.
Нет, ни хрена не отвечает – только мертвая тишина, а потом опять:
– Я бы сказала, тебе «Да», Максим, но ты ведь не предложишь.
Сейчас мне этого не надо! Не надо! Не хочу! Не буду! Приподнимаюсь и спускаю ноги с кровати, скрываю своим телом синий цвет свечения мобильного экрана:
«Она согласна. Через неделю с мальчишкой будет в городе. Место – наш ресторан, время – 20.00, чтобы не было слишком поздно для ребенка. Макс, только привет-пока, и ничего больше, не трогать, не ругаться, чтобы не пугать мальчонку. Ризо – не твой, результаты – не подделка, я проверил, значит, не судьба, друг, извини, но ты пообещал, что в таком случае остановишься. Одна встреча – один поклон, пишите письма и до встречи. Ты согласен?».
Где мои любимые сигареты? Пока ищу, стараюсь не шуметь, кукленок все-таки прижал к щеке подушку, поэтому передвигаюсь по серому периметру своей «нехорошей квартирки» практически бесшумно, только вдох-выдох и застрявшие в глазах-ушах слова:
