Текст книги "Любовь нас выбирает (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)
Она лишь ресницами утвердительно кивает, а затем приподнимается и тихо-тихо в ухо шелестит:
– Ты сделал предложение, Надежде? Выйти замуж? Максим, только на этот вопрос сейчас ответь!
Откуда она знает? Не пойму! Я прямо об этом никому не говорил. Смирняга, Велихов – два недоразвитых обалдуя, которые за каким-то хреном, возомнили себя провидцами, а так по факту – больше никого.
– Я спросил, мама, – не виляю, прямо говорю. – Она молчит, не отвечает. Там ни «да», ни «нет». Просила потерпеть и подождать – я жду и терплю.
– Максим, мы едем или вы тут заночуете? Если – да, то самое время будить твоего кукленка, а то у Прошеньки есть один пункт, касающийся слишком поздней ночной езды, и он может выскочить у него, как прыщ на жопе, внезапно, резко, как будто не было другой беды. Думаю, что мы с Мариной – ваше очевидное спасение…
– Да-да, конечно. Сейчас придем.
Я спешно отхожу от матери, а когда равняюсь с батей, то слышу, как он мне говорит:
– Рассказал про сына? Про свои отсутствующие права? Макс?
– Да.
– Молодец! Давай, мы ждем вас, – хлопает меня ладонью по плечу и тут же обращается к жене. – Марина, Галя там что-то хотела сказать тебе. Ты не подойдешь, пока мы не отчалили из этой гостеприимной гавани.
Я рассказал матери. Все, кажется! От нее у меня семейных тайн больше нет, а вот с Шевцовым, увы, еще не все решилось. Чувствую, всей кожей ощущаю, что разговор с ним будет тяжелым, грубым, чересчур мужским – адреналиново-тестостероновым. Юра ведь, как раз, не мой биологический отец, но, безусловно, самый родный и близкий человек, мужчина, который полюбил и воспитал меня тем самым мужиком, бойцом, пожарным бандитом, несостоявшимся поваром с отметкой «пироман».
Он точно не одобрит того, что я так быстро отпустил Мадину и Ризо, окончательно сдался и бросил свою первую семью…
– Максим, – Надька сонно стонет, а я настойчиво продолжаю снимать ее с себя и перекладывать на бок. – Ты… Куда…Уходишь? Что произошло?
– Сейчас вернусь, кукленок. Тихонько полежи.
Присаживаюсь на кровати, внимательно рассматриваю удобное положение девчонки, и полностью удовлетворенный результатом, спускаю ноги вниз, а затем уперевшись локтями в колени, обхватываю себя за голову. Взъерошиваю волосы, яростно растираю щеки и громко соплю.
– Ты плохо себя чувствуешь? – спокойно спрашивает. – У тебя голова болит? Или глаза? Максим, что случилось? Можно я свет включу?
– Надь, не надо. Обойдусь без освещения. Полежи сама, мне нужно выйти. Я быстро покурю и сразу же вернусь, – вполоборота, глазами не встречаясь, разговариваю с ней.
– Ты…
– Детка, последний раз. Клянусь, кукла. Последняя дрянная сигарета, а потом все – никотиновая забастовка и обещанное неоднократно табачное табу. Хорошо? Надь, согласна?
Я не смотрю, но точно знаю, что сейчас она отталкивается и шустро двигает ногами, пятой точкой по матрасу, а затем упирается спиной в изголовье – кровать колышется, матрас пружинит, а кукла квохчет. Рискую посмотреть – именно так, как я мысленно себе и представлял.
– Максим, мне неудобно перед твоими родителями. Слышишь? Та комната не очень жилая, коробки, старые вещи, мое шмотье…
– Найденыш, там есть двуспальная кровать. Есть тепло. Яркий свет. Чистое белье и, главное, что родители там вместе. Поверь, пожалуйста, это лучший вариант в час ночи, чем они бы колошматили обратно через весь город, словно через всю страну.
– Я…
– Все нормально, кукла! Я знаю маму и хорошо изучил батю. Думаю, они там спят в обнимку, друг у друга на плечах. Не волнуйся. Спи, кукленок! Я скоро приду…
Стою спиной к ней, не оборачиваюсь, натягиваю домашние штаны, затем по креслу футболку ищу, хватаю с комода сигареты, проверяю телефон, и не оглядываясь на сидящую на кровати Надю из комнаты быстро выхожу.
– Спи, – все, что буркнул напоследок. – Вернусь!
Родители подвезли любезно и… Остались с нами на ночь. Слишком поздний визит и плохая погода вынудили Шевцовых изменить свой запланированный маршрут. Отец конечно же отнекивался и козлом брыкался, но мы втроем навалились и уложили на лопатки «задиристого бойца». Завтра у всех, так вышло, законный выходной день – на службу, на работу не идти, плюс у меня выпрошенные два отгула – ситуация, как говорится, сама располагает к ночевке у любимых «детей».
А мне вот, идиоту, совсем не спится. Крутился рядом с Надей – мешал кукленку спать. Взыграли честь и совесть, и я решил избавить Прохорову от своего беспокойного присутствия. Не знаю! Не знаю! Почему? Вроде бы должно стать легче, на душе спокойнее, я ведь поделился с близким человеком тем, что меня гнетет и гложет, а вышло как-то очень неудобно и практически не так, а совсем наоборот.
– Максим.
Я даже подпрыгнул от неожиданности и, если честно, от испуга. Отец! Юра! Шевцов не спит! И… Сука! Он находится в той секретной комнате, стоит, как истукан, напротив стены с нашей «фотографией». Смотрит то на «нас», то на меня.
– Я здесь. Это ничего, не страшно? Тут было открыто, а мне тупо не спалось, вот я и решил пройтись по грандиозным апартаментам покойного Прохорова Пети. У нас с ним был охренеть какой конфликт по службе, да и вообще, по человеческим отношениям. Сволочной был мужик. Андрей – вот абсолютно не в него. Но… Баста! Со временем все прояснилось, и, ты знаешь, беру назад только что сказанные слова, Петр Андреевич – все же однозначно неплохой мужик. Оказался! Вернее, был. Царствие ему Небесное, а земля пусть будет пуховой периной.
– Пап…
– Ты не мог бы подойти ко мне, Максим…
Да, естественно. Захожу внутрь и плотно прикрываю дверь.
– Здесь можно курить или, – кивает на совместное изображение, – это ваш алтарь любви? Надя нас тут не прибьет, сынок?
Не говоря ни слова, протягиваю ему свою пачку вместе с зажигалкой, а затем тихо добавляю:
– Кури.
– Обычно добавляют – на здоровье, – отец хихикает и берет сигареты.
Юра прикуривает, мистически освещая свое лицо и смешно прищуривая один глаз. Делает несколько глубоких затяжек, выпускает дым, подходит ближе и проводит рукой по Надиному лицу.
– Она сказала: «Мы давно с Максимом»…
– Отец…
– У меня есть недопонимание. Позволишь?
– … – молчу и жду.
– Давно… Это сколько, Макс? – оборачивается и спокойно задает вопрос.
Не могу ответить – вслух выдаю только гробовую тишину.
– Сын, это не допрос, просто мне очень сильно кажется, что…
– Шесть лет, отец.
Он поджимает губы, затем растягивает их в какой-то злобной ухмылке и медленно отворачивается от меня.
– Максим, это…
– Я знаю, пап. Приличный срок. За предумышленное, согласно статье Уголовного кодекса – от шести и больше…
– Максим-Максим-Максим, что вы натворили! Господи! Шесть лет. Это все вместе, с вынужденной разлукой, с твоим тем страшным запоем, с нелогичной женитьбой, с рождением сына?
– Да! А он мне не сын.
Юра давится никотином и смешно дергается в удушающих конвульсиях, я быстро подхожу и осторожно хлопаю его по спине.
– Что ты сказал?
– Пап…
– Это, блядь, что значит? – Шевцов шипит, он точно в ярости, суетится и не позволяет к себе притронуться. – Ты что сказал, урод? Это как понимать? Ты, блядь, охренел? Тебя лишили прав, а ты, сука, сдался? Господи! Ты точно долбаный слабак, слюнтяй, ты…
– Морозов? Это сейчас сказать хотел?
– Максим! Он – маленький ребенок! Пойми, сынок. Он страдает от ваших размолвок с этой, как ее… – отец щелкает пальцами, стараясь припомнить имя бывшей.
– Мадиной, – помогаю.
– … да похрен! Он – малыш! Ему три года! Хороший тихий мальчуган. Блядь! Ты…
– Биологически не отец… По ДНК. Я лично видел результаты. Мне показали…
– И что? Макс? Ты ведь сам…
– Нет! – я вздрагиваю, как от удара током, и отскакиваю в сторону, одновременно с этим неосторожно бьюсь бедром о подоконник. – Нет! Нет! Нет!
– Погоди, – он пытается вернуть назад то, что только сам же неосмотрительно мне выдал. – Макс, Макс, остановись. Это ведь не тайна, ты сам так решил. Вспомни свое получение паспорта, аттестат, диплом, водительские права… Господи, тебя судили под этой фамилией! Ты ведь даже…
– Не Шевцов? – рычу и скалюсь, словно в угол загнанный зверь. – В этом вся проблема? Моя слабость в том, что я – не Шевцов. Гордиться нечем, да? Жалкий повар, задроченный бабой брошенный мужик, пироман, бесплодный зэк?
– Максим Александрович Морозов? – отец читает подготовленное заявление. – Дата, место рождения, пол. Ты не хотел бы взять фамилию «Шевцов»?
– Нет! Максим Александрович Морозов!
– Уверен?
– Да, пап. Все решено – я обдумал. Ты, пожалуйста, не обижайся…
– Абсолютно! Ты, молодец, зайчонок, твой отец сейчас гордится тобой. Я в этом совершенно точно уверен.
– Папа…
– Ты – мой сын, невзирая на фамилии и отчества. Слышишь? Не смей в этом сомневаться. Никогда, Максим! Мы поссоримся, если вдруг… Марина! Заканчивай там музицировать. Иди сюда! Есть новости!
– Это не то! Абсолютно! Совершенно! Ты не прав! НЕТ! – похоже, я кричу. – Ты ни хрена не знаешь! Не знаешь! Меня подставили из-за нее и ее ребенка, навешали до сраки обвинений и осудили, как никому ненужного утырка. Он – сын Азата Заурова, знаешь, кто это такой? Тот, кто выступал свидетелем прекрасно скроенного обвинения, тот, кто на суде давал ложные показания, смеялся судьям и следователям в лицо. А Ризо всегда им был, был ему единственным любимым сыном, с самого рождения, в течение недолгих трех лет. Я – вот чмо! Подкачал и не сделал женщине с востока вовремя ребенка, а даме спешно нужен был гражданин этой страны, а я… Свинья, то самое не чистое животное, которое надо было резать-резать, быстро кровь сливать. Мешал им жалкий повар – «Максим Александрович Морозов, осужденный по статье УК РФ за номером ***, параграф *, пункт *, подпункт *»! Я бы не развелся с ней, слышишь, никогда, просто не посмел, потому что ты так воспитал меня… Я не оставил бы мальчишку! Но… Сука! Я… Не… Виноват! Это вынужденно… Меня заставили. И да, блядь, я их скрепя сердце отпустил! Потому что… Жить хочу! С ней! Вот с этой женщиной, со своей истинной семьей! Долго! Вечно! Как и должно было быть в начале! Тогда, БЛЯДЬ, шесть лет назад! – указываю рукой на настенный образ куклы и шепотом повторяю имя. – С Надей! С Надей… С моей Надей. Потому что…Я ее люблю!
Шевцов подлетает ко мне и закрывает рот своей ладонью – у меня выпученные глаза и безумный, дергающийся взгляд.
– Тшш, тшш, прости меня. Слышишь, зайчонок? Максим, Максим, – Юра кривится, затем пытается меня удобнее перехватить – я вырываюсь, не даюсь и отскакиваю еще дальше по площади в этой долбаной комнате с двумя невольными, но однозначно молчаливыми свидетелями.
– Я все сказал, отец. Я… Все… Сказал! – тычу ему в лицо указательным пальцем. – ВСЕ! Сказал, как есть. Не врал, не подрисовывал, не приукрашал гнилую действительность. ВСЕ, КАК ЕСТЬ!
– Макс, я услышал. Извини, сынок. Слышишь, Максим? Перестань! Мы женщин разбудим, а если это произойдет, – он злобно ржет, – там… Короче, мы с тобой оба вылетим в три счета из этого наследственного дома, будем где-нибудь на сеновале ночевать или в дежурку, в часть поедем. Слышишь?
Молчу… Молчу… Молчу…
Я ее люблю? Люблю кукленка? Простил – да! Люблю – наверное? Это, вообще, было? Я произнес, подумал или мне показалось?
– Пап? – дышу слишком громко открытым ртом. – Папа?
– Да.
– Я… – стараюсь показать ему глазами то, о чем хочу сейчас спросить. – Признался? Не понял сам, если честно. Сука! Какая-то бессмысленная чехарда.
– Я слышал. Сто процентов! Четко, по-русски, громко. Нет сомнений. Еще бы! Шесть лет, парень! Помню, – он настойчиво ко мне подходит, – вашу первую встречу с Прохоровой. Моя будущая невестка была чудо, как хороша. Сидела на руках у Камушка и пускала слюнки, а ты гладил ей ножки и с улыбкой заглядывал в глаза.
– Я вот только вспоминал этот эпизод, а Надька мне не верила. Твою мать, я даже на одно мгновение засомневался, а потом…
– Было, было. Там до хрена сознательных свидетелей. Можешь у Смирного спросить, он делал фотографии для их персонального альбома. Думаю, что ваш с Прохоровой тот безобидный «интим» там тоже есть. Вы выбрали друг друга, Макс, двадцать четыре года назад. Вернее, ты знаешь, – одной рукой обнимает меня за плечо и настойчиво притягивает к себе, – мы никого не выбираем. Это делают за нас!
Прелестно! Даже так? То есть с кем спать, от кого рожать, на ком жениться нам советуют и дают настоятельные рекомендации поступать именно так какие-то «кто-то» или «что-то»? Высшие силы, тот самый беспощадный Бог, кто или что?
– Отец…
– Любовь нас выбирает, Макс! Уверен! Она! И, тварь такая, никогда ведь не ошибается. Там, в том супермаркете, ты помнишь, сын?
Я отрицательно качаю головой.
– Ноябрь – мерзкий месяц, настроение у меня херовое, а ты, четырехлетка, бродишь по огромному залу в смешной синей шапочке набекрень и страшно зареванный ищешь мать. Ух, как я на ней оторвался тогда. Строил сознательного, законопослушного гражданина. Маринка, – он вспоминает и, как злобный тролль, хохочет, – была так красива в гневе, когда отдирала тебя от меня. Била даже, представляешь. А потом ты, как бы случайно, прихватил шоколадку на кассе, и жирный охранник не выпускал вас. Сука! У тебя уже тогда были криминальные задатки, правда, исключительно по воровству! С той поры ты, очевидно, освоил новые формы уголовного воздействия на общество. Так, как ты выбрал, Макс? Меня? Как ты знал? Как подошел ко мне? Ты фактически привел меня, если честно, уже основательно отчаявшегося в этой жизни, к своей любимой мамочке. Максим, кто подсказал четырехлетнему мальчишке, куда ему идти? Ответь?
Поднимаю и опускаю плечи. Болван, да и только! Ничего толкового в башку все равно не приходит.
– Я не знаю, отец, – только и шепчу.
– Судьба! Счастливый случай! Шанс! Х. й его знает, сын! Да и хрен с этим! Но мне по душе однозначно только… ЛЮБОВЬ! Слышишь, Зверь?
– Пап, у меня есть имя, на худой конец, фамилия. А ты…
– А что? Кукле разрешаешь, а мне – нет? Зверь! Самый настоящий! Ты так рычал сейчас, скрипел зубами, и рвал душу, я думал, что растерзаешь на хрен…
– Тшш. Что за хрень? – он быстро приставляет палец ко рту, приказывая себе заткнуться. – Ты слышал? Вот опять!
Киваю и резко замолкаю.
– Юра? – мама, по всей видимости, ходит по коридору и уже с фонарями ищет отца. – Родной? Ты где? Где тут свет? Не пойму… Господи, Господи… Что за человек?
Мы притихли одновременно.
– Мать, – формулирую очевидный факт.
– Так, так, так, Макс, расходимся. Давай так, – он, действительно, раскладывает план нашего отхода, стратегического отступления, вынужденного оставления позиций. – Я выхожу, забираю эту нервную женщину, укладываю, присыпаю – это недолго, поверь. А ты… – отец делает пальцами шагающий жест, – чух-чух-чух… Наденька! Куколка! Прохорова моя! Сука! Я что, учить тебя должен? Макс, и потом…
Батя постоянно озирается на комнатную дверь:
– Не отпускай ее! Слышишь! Андрей – с нами, с тобой, в частности, а это, я тебе должен сказать, очень сильный союзник и опасный противник. Он – страшный черт, но надежный, и выбранную один раз сторону никогда не меняет. Но ради этой девчонки, из-за одной ее слезинки… Он убьет! Поверь! Не смей…
– Никогда! Никогда! Никогда! – шиплю и обещаю.
– Так! Я пошел, – и он, действительно, на неуклюжих цыпочках двигается к выходу, затем вдруг оглядывается и еще раз повторяет, – Любовь, Макс, всегда она! Всегда будешь выбирать ту же самую! Слышишь?
– Да!
– Всегда ту же самую… Любовь!
Отец вышел и тут же, по-видимому, натолкнулся на маму. Кто-то ойкнул, пискнул, закряхтел, потом заныл и, очевидно, в крепкой компании удалился. Похоже, мое время?
Выбираюсь из комнаты и, особо не прячась, не шифруясь, но все-таки не издавая специально шума, направляюсь к нам в комнату. На секунду замираю перед дверью, прикладываюсь ухом к полотну, слушаю тишину, вздыхаю, открываю и осторожно внутрь вхожу.
– Максим…
Господи! Прелестно! Вот я – конченая тварь! Кукленок так и не заснул!
– Найденыш, ну чего ты? – шустрю к кровати, откидываю одеяло, и не раздеваясь, укладываюсь рядом с Прохоровой. – Иди ко мне.
Надька быстро подкатывается под бок и перехватывает рукой:
– Ты не курил?
А ведь и правда! Отец приложился к сигаретам, а я, как дебил, рядом, с открытым на разговоры ртом пассивно дымил.
– Надь…
– У нас все хорошо, Максим?
Подтягиваю девчонку и полностью раскладываю на себе:
– Полежи так. Тихонечко. Ладно?
Проглаживаю ее спинку, спускаюсь на ягодицы, там не задерживаюсь, иду опять наверх, забираюсь наглыми руками в волосы, массирую голову, сжимаю тело – кукла кряхтит и терпит, затем освобождаю, еще раз, и опять, и опять, и опять… Сам успокаиваюсь или ее расслабляю? Хрен его знает! Пора!
– Надя?
– М?
– Ты выйдешь за меня замуж? – спокойно задаю наверняка надоевший ей вопрос. – Выходи за меня, Надежда Андреевна Прохорова…
– Любимый…
– … есть причина, есть повод, есть желание, есть чувство. Детка! Оно точно есть! Уверен! Это оно! Оно – то самое! Неземное! Космическое! Надь…
– Максим…
– Я врал, опять врал, нагло брехал, злился – обманывал и обманывался, кукленок. Я – Зверь! Безмозглая тварь, детка! Неразумное, безмозглое животное…
Она приподнимается и прикрывает двумя руками мою гнилую звериную пасть:
– Люблю тебя, Максим. Только тебя! Слышишь? Не смей сомневаться, но…
– Отказываешь? – выкручиваюсь и уточняю, что означают ее эти слова. – Не нужен? Не оправдал? Испорчен? Заклеймен чужим клеймом? Не нравится зверь с тавром «М» на морде? Я разведен, освобожден, Надя, но не порабощен…
– Ложь, Максимочка. Ложь! Неправда!
– Скажи мне: «ДА»! Детка, ответь сейчас! Именно сейчас! СЕЙЧАС! ХОЧУ СЕЙЧАС! Люблю тебя, Наденька, люблю тебя! Обожаю, тащусь, балдею, дурею, с ума схожу, страдаю, погибаю, я так люблю тебя…
– Максим, пожалуйста, – она крутится, ворочается, ерзает, заводит, бесит.
Сука! Сука! Сука! Что опять не так?
Отворачиваю лицо – не хочу смотреть на нее, не могу, просто не в силах. Если любит, то почему так… Жестоко и беспощадно! Это просто край, кукленок!
– Не смей от меня уходить, Надя! Слышишь? Что бы ты там себе не решила и не придумала, – резко поворачиваюсь и фиксирую ее глаза, злобно шиплю и приказываю. – Не смей! Не прощу! Больше никогда! Пощады не будет, кукла! Услышала?
– Я… Макс…
– Услышала? – приподнимаю свою голову, одновременно обхватывая руками ее лицо.
Нос к носу, глаза в глаза – сливаемся лицами и друг друга поглощаем.
– УСЛЫШАЛА? УСЛЫШАЛА? ОТВЕЧАЙ, МЕРЗАВКА! Я задал вопрос!
– Да, – безмолвно, одними губами.
– Не уходи. Просто не уходи. Дай нам шанс, кукленок! Всего один, детка. Всего один! – теперь униженно шепчу.
Последний? Новый? Или на сегодняшний день единственно возможный?
Глава 21
– Надежда, я уже подъехала. Куда идти? Что происходит, детка? – мама практически кричит в телефонную трубку. – Почему здесь? А впрочем, уже неважно… Где ты? Где тебя искать, ребенок? Ты одна?
– Я…
Вот он, тот самый важный момент! Момент истины и моего признания. Говори – хватит оттягивать…
– … третий этаж, мам. На лифте можно или по ступенькам, я думаю так даже будет быстрее…
– Гинекология? – похоже, мама выскочила из машины на свежий воздух – мне слышен уличный шум и звонкая посторонняя женская болтовня. – Простите, пожалуйста, а-ха-ха, – мама смеется и неосторожно, по-видимому, кого-то задевает. – Надька, гинекология? Ты на третьем в областной? Это то, что я думаю? Ты…
Я не знаю, мама! Не знаю, но боюсь представить, если – да! Если – нет, то думать, вообще, не о чем, нечего накручивать себя и что-то страшное предполагать.
– Я…
– Жди меня в холле, я сейчас, уже захожу. М-м-м! Чего-нибудь захватить? Булочку, кофеек, «капучинку», – мама, кажется, останавливается у больничного автомата со всякой «пищевой чушью» – так Максим называет то, что по его профессиональному мнению совсем непригодно к употреблению и даже вредит пищеварению. – Я возьму шоколадку? А из…
– Мне ничего не надо, мам. Я не голодна…
Позавтракала в ресторане – Максим шефство взял и не сдается, кормит просто на убой – следит хищной птицей, ястребом кружит надо мной, когда я усаживаюсь очень плотно завтракать после обязательного утреннего моциона. Зверь нагуливает меня, как потенциальную жертву, облизывается и ждет. Мысленно все это произношу и улыбаюсь. Максим, Морозов, Зверь, мой… Господи!
– Так, кукла, я отключаюсь. Стою возле лифта, жду. Через две минутки буду. Ты там как? А Максим с тобой?
– Он на работе, мамочка, – оглядываясь по сторонам, тихо в трубку отвечаю. – Там сегодня слишком много людей и Лешка еще должен кое-что подогнать из кузни, да я и не…
Сказала любимому, куда иду! И лучше о результатах моего спонтанного посещения узнать без него. Сегодня лучше без него!
– Может предпочтительнее было с ним сюда прийти? Надь, мужчина заслуживает и, более того, даже должен знать о том, что… О-о-о! – мой ответ, естественно, не слышит, зато радостно вопит. – Все-все, загружаюсь, Надька.
И… Телефонная пространственная тишина! Уши заложило, вакуум – безвоздушное пространство, космическая среда. Там жить нельзя! И так в неведении, в подвешенном состоянии существовать, как оказалось… Тоже!
Я не беременна. Уверена на все сто процентов, точно знаю. Я… О, Господи… Возможно, даже никогда!
– Как и обещала, – двери лифтовой кабины раздвигаются, и я вижу счастливое, сияющее бесконечной радостью, доброе любимое мамино лицо. – Привет, малыш! Прекрасно выглядишь!
Она вылетает из кабины и тут же с разгона припечатывается к моей щеке.
– А что такое? Все хорошо? Что за кислая мина? А где Максим? – пощипывает меня за талию, оглядывается и высматривает его по сторонам. – Немного поправилась, округлилась, на хорошенькую девочку стала похожа. Красоточка моя! Ты неподражаемая копия отца, особенно, когда смеешься или когда хмуришь брови, а ну-ка… Расправь линии не порть себя!
– Папа разве не красивый?
– Надь! Заканчивай цепляться к словам. Папа – мужчина, а ты – девчонка, а такое впечатление… Не хочу об этом даже говорить. Где Макс? – разглаживает мне кожу лба и аккуратно щипает за щеку. – Где твой Зверь?
– Он в ресторане, я же тебе сказала. Я… Ты меня совсем не слушала? Не пойму? Все что говорю – зря, да? Как будто бы сама с собою? – бухчу сварливой теткой. – Куклу никто не слышит, все делают только то, что им вздумается. Хочу-творю! Так, что ли? Да?
– На-а-а-дь! Узнаю любимого ворчуна Андрея. Перестань! Чего заводишься и атмосферу накаляешь?
Я резко отхожу от мамы, отворачиваюсь и направляюсь к врачебным и процедурным кабинетам.
– Ты куда? Надя, я прошу остановись. Ты в положении, по всей видимости… Нервная и депрессивная какая-то! Шалят гормоны, малыш?
– Кто тебе такое сказал? – останавливаюсь и ловлю спиной резко затормозившую родную женскую фигуру. – Кто? Я что, разве это в трубку произнесла, сообщила по секрету, или как вообще понять твои предположения? Мам…
– Просто, обычно женщины сюда приходят на плановый осмотр или по причине…
– Возможно, женского нездоровья, мама. А не только по беременности и предстоящим родам. Ты забылась от счастья, что скоро станешь бабкой? Так я еще не сказала заветное слово «да», хотя все так настойчивы.
Надеюсь, Господи, что пока! Скажу, скажу… Ведь обещала!
Настойчивость Максима – напускная, как говорят, до поры до времени – рано или поздно, при положительном решении этих доблестных врачей, Морозов запросто перестанет ждать и не простит меня, а семь дней назад сказал, что и «пощады никогда не будет».
– С чего ты взяла? Надь! Ей-богу, что с тобой? Какое еще нездоровье? Что за чушь ты тут несешь? Выйди, пожалуйста, из режима «Андрей Прохоров» и приди, наконец, в себя. Да, я посчитала, что дочь пригласила меня на первую видео– и звукотрансляцию маленького бармалейчика, которого ты под сердцем прячешь. Извини пустоголовую мать, если была неправа и как-то невзначай обидела тебя. Хотя, если честно, я ничего не понимаю. Ты считаешь, что больна? Что за причина, повод, подозрения?
– Мы живем, – понижаю звук до слухового минимума и смягчаю тон нашего с ней разговора практически до сахарного сиропа, – с Максом половой жизнью. Активно, регулярно. Постоянно. Мы… Ты понимаешь…
– Это твоя жизнь! И со мной об этом разговор не стоит даже начинать. Решают двое – ты и Макс. Вы – пара, у вас, по первому сложившемуся впечатлению, уверенные отношения, и вы – не дети, оба – взрослые и совершеннолетние, а я, как, впрочем, и твой отец, прекрасно отдаю себе отчет в том, что между вами происходит. Не надо посвящать меня, нас с папой, в свою личную жизнь, малыш. Этого от тебя никто никогда не требовал и требовать в дальнейшем не будет, не собирается. За это можешь не волноваться и не переживать. Я тут зачем, Надежда? Не пойму. И потом, – мама берет меня под локоть и отводит в сторону, быстро убирает с полосы движения, – все, что касается личного, решают ЛИЧНО, в твоем случае – С НИМ! Итак, я тут зачем теб…
– Возможно, у меня бесплодие, – всхлипываю и осторожно вытягиваю руку из женского, но очень сильного захвата, опускаю голову, прижимаю подборок и под нос мычу. – Не беременею… Я… Не получается! У меня не выходит.
– Надь…
– Мама! – поднимаю свое уже заплаканное лицо и звучу, словно о чем-то умоляю, но не могу больше в себе это держать. – Не беременею! Понимаешь? Ни разу. Чисто. Пусто, – прикладываю руку к низу живота, – тут никого.
– Надя! – она шипит и смотрит исподлобья на меня. – Замолчи. Отставить, кому сказала, эту никому не нужную истерику. Ты хоть понимаешь, что говоришь, что тут выдаешь и, прости, пожалуйста, к чему высшие силы мира закликаешь? Хватит!
– У нас давняя связь, мама, – я развязалась, теперь совсем не затыкаюсь. – Мы не вчера с ним встретились, мы знали друг друга…
– Замолчи! Что за мысли? Твою мать!
Мама рычит и косит на меня взглядом – она очень зла. Такое с ней случается довольно редко. Ну, что ж, по всей видимости, по доведению любимых родителей до белого каления у меня тоже в наличии определенный талант.
– Шесть лет. Уже. Мы с ним. И тут, – еще раз прикасаюсь к женской кладовой, – ни разу! Ни единого! Ни чуть-чуть, ни каких-либо поползновений.
– Что? – родительница прищуривается. – Что еще за шесть лет?
– Наш срок.
– У Морозова срок два года – это я точно знаю, потому как сама подписывала показания и видела номер статьи, по которой он осужден. Что ты молотишь? Лишь бы самой понервничать и меня расстроить, и напоследок еще и позлить. Так получается? На это действо младшая Прохорова сегодня настроена? Ты…
– Ты не поняла?
– Меня это не касается. Не хочу понимать. Надя! Я повторяю, в тысячный раз – вы с Максимом вместе, вы с ним пара, вот и разбирайтесь сами. Не вмешивай сюда лишнюю меня. Но, – она протягивает руку к моему лицу и трогает выбившийся локон из пучка, – про беременность, удачную и не очень, нормальную и с патологией, про бесплодие и совместимость, поверь, пожалуйста, я знаю достаточно. И то, что ты тут нагородила…
Телефонная трель – нежный мелодичный колокольчик. Уверена, что там уведомление о доставке «1 сообщение от контакта Максим». Опускаю взгляд – все так и есть:
«Найденыш, ты вернешься? Скучаю тут без тебя. КЛТ».
Опять! КЛТ! Кукленок, люблю тебя! Он ждет моего ответа и строго запрещает сбегать или уходить. Да я и хотела бы ответить, но, если у меня в наличии женские проблемы, то поступить так с Максом не смогу – этому мужчине нужен сын! Нам двоим нужен общий, долгожданный для кого-то, ребенок! Тут без вариантов – однозначно.
– Что там такое? – мама замечает, что я отвлекаюсь на телефон. – Ответь, если это важно, детка? Кто пишет? Отец?
Отрицательно качаю головой.
– Он?
– Угу, – безобразно шмыгаю носом, быстро убираю набежавшие слезы, и мгновенно отключаю звук.
– Надя, доченька. Слышишь меня? Успокойся, пожалуйста. Это такая выдумка. Глупая, абсолютно бессмысленная, бестолковая. Ну, я не знаю, как до тебя достучаться и донести. Господи, – она очень тяжело вздыхает, – Господи, Господи, узнаю твоего отца, его тяжелый характер и упрямое поведение. Ты вся в Андрея, вся, вся, до кончиков своих волос. Просто жуть какая-то. Такая же впечатлительная и упертая. Надежда, так ведь нельзя! Ты себя погубишь, просто изведешь. Нам нужен здесь Максим, не иначе…
– Нет, мамочка. Давай справимся без него.
– Хорошо. Начнем с начала. Зачем мы здесь, кукла? В чем цель этого нервного визита, ребенок. Ты…
– Просто хочу знать. Понимаешь? Это важно! Очень-очень важно! Мне нужно это. Хочу получить гарантии или подтвердить диагноз. Хоть что-нибудь, чтобы избавиться от этого, как от долбаного наваждения.
– Бесплодие так не устанавливают. Такие вердикты, приговоры, жесткие и мерзкие, не ставятся по щелчку пальцев или по твоему очень страстному желанию. Тут нужно тщательно обследоваться, – она заглядывает мне в лицо, – ПАРЕ! Не женщине или мужчине по отдельности, скрываясь друг от друга! А именно ДВОИМ! Ты должна…
– Есть же анализы. Я в сети, на форумах читала. Мамочка, пойми, родная, любимая моя, если это все из-за меня, то я не выдержу – умру или…
– Закрой рот, глупая моя! Значит так, – мама возобновляет наше продвижение по коридору. – Куда идти? Кто твой врач?
Молча, не произнося ни звука, рукой указываю на нужный кабинет.
– Ты записана сегодня на прием или это экспромт и, – мама приглядывается к табличке на двери, – уважаемый эксперт не в курсе, какой ему сейчас достанется нервный экспонат?
Мама тихо смеется и громко вздыхает. Понимаю, что она тоже устала от меня.
– Да. Я предварительно записалась и подтвердила в регистратуре.
– Он репродуктолог? Здесь, – указывает рукой на дверь, – не указана его специализация, малыш. Поэтому…
– Гинеколог-эндокринолог.
– Понятно. Значит так,…
Она разворачивает любимую «золотую куклу Прохорова» к себе лицом и, глядя прямо мне в глаза, командным тоном выдает:
– … сегодня, дорогая и любимая дочь, просто плановый осмотр. Просто! Как обычно! Никаких вынужденных гормональных анализов, никаких биопсий, лапароскопий, всякой инвазивной чуши. Я – мать, а значит, пока еще имею право голоса, хоть тебе уже и много лет. Консультация и обычный прием. Привет-пока, все ли у меня в порядке, УЗИ, жалобы, осмотр. Все! Я сказала!
– Мам… – как будто я напрашиваюсь на все те жуткие процедуры, о которых вечерами в тайне от Максима читала, пока он был занят или спал. – Пожалуйста, это важно… Я думала, что ты меня поддержишь, поэтому и позвала тебя. Максим не поймет, и он – мужчина…
– Ты бы лучше отца позвала, – хихикает и дергает плечами, – вы бы с ним обошли всю больницу и думаю, что не один раз, а целых пять. Надя, Надя, Надя… Глупая ты девчонка. А если не успокоишься, все расскажу Морозову, и он приструнит тебя, как неразумную и непослушную девчонку, а вот тогда, кукленок…
